«Резиновые ботики»
Я родилась не на Ярославщине… Но именно сюда, начиная с пелёнок, возили меня родители каждое лето. А так как в эпоху развитого социализма частые переезды были нормой, (города и республики бывшего СССР мы меняли не реже раз в три года) то маленькую старинную деревушку ровно на полпути между Рыбинском и Ярославлем я считаю своей родиной…
Путешествие сюда из самых дальних краёв нашей необъятной страны всегда начиналось на перроне у вокзала, на котором по всему длинному фронтону было выведено славянской вязью ЯРОСЛАВЛЬ. С этой минуты всё для меня становилось другим, другой воздух – он был прозрачней и слаще, другие люди, они казались мне добрей и красивей, чем где-либо, и даже котлеты в привокзальной столовой. Это были совершенно особенные котлеты. В них совсем не было мяса – это было сало, прокрученное на мясорубке и щедро запанированное в сухарях, и родителям бесполезно было убеждать меня в неполноценности этих котлеток. Ритуал снять с них очередную пробу, сразу выйдя из вагона, был для меня свят!
Прежде чем сесть на пригородный поезд Ярославль – Рыбинск, я успевала вдоволь пошататься по перрону, не раз и не два подойти к приветливой продавщице пирожков с изюмом, покрытых светло-сиреневой глазурью. И если котлеты из сала наверняка не удостаивались чести нести гордое звание «фирменных», то уж эти-то пирожки наверняка знала и восхищалась ими немалая часть советской страны, во всяком случае, вся та, которая проезжала через Ярославль!
Вдоволь закупив фирменных пирожков, прильнув всей своей толстощекой физиономией к липкому вагонному окну, я с трепетом ожидала очередной встречи с моим самым любимым местом на земле. Час на пригородном, полчаса пути по утоптанной тропочке через поле, лесок, увитый дикорастущим хмелем, через небольшую болотину. Потом широкая глиняная дорога, всегда искалеченная колхозными тракторами – и вот я в Полуэктово! Растревоженное мирскими страстями и городской жизнью моё сердце всегда начинало здесь биться иначе, то учащаясь, то успокаиваясь, как песня, меняющая темпоритм…
И пусть только мне кто скажет, что есть на свете деревеньки краше этой, со старыми бревенчатыми домами в разноцветных резных ставенках! Моё Полуэктово было словно книга деревенской памяти, где каждая изба – страница местной деревенской летописи…
А ещё пруды - это особая деревенская территория. В Полуэктово нет реки или речки, поэтому им – особая честь. Сюда, к самому большому пруду, на берегу которого стоял бабушкин дом, во времена моего детства стекались верещащие вереницы откормленных гусей и уток. Наблюдать за их громкоголосой жизнью, ничем не похожей на человеческую, я могла часами. Пруд не был глубоким, но именно в нём, точнее в его проруби я узнала, что значит тонуть. Вовремя вытащила меня за мокрую шубку закадычная подруга Танька. Она была всего годом старше, но жизненный опыт деревенской Таньки был несравнимо выше моего, проехавшей от Сахалина несколько советских республик! Вместе с Танькой и еще одной местной девочкой Зиной (именно Зиной, а не Зинкой, так как была она необычайно хороша собой, прилежна и послушна в отличие от нас двоих) как-то раз, захватив Зининого пса Тотошку, мы поднялись на большой пригорок в конце деревни и обнаружили на его склоне ближе к лесу старую землянку. В ней был большой ворох сена и не знаю, что могло задержать нас в этой маленькой давно заброшенной землянке на целый зимний день, но искали нас троих до самой ночи всем Полуэктовом. Тогда я узнала, что такое настоящая бабушкина порка, а заодно и то, что совсем рядом с нашей деревней прошла когда-то война…
В свои ранние годы я была большой любительницей рыться на чердаке, в чуланах, в огромном буфете, сделанном из широченных досок, покрашенных той же темно-малиновой краской, что и пол в избе. Шкаф этот вмещал, казалось всё: мои детские книжки, старые фотографии, праздничную бабушкину посуду, баночки и коробки с пуговицами… «Сталкерские» замашки порой обходились мне дорого, но ничто не могло остановить от поиска глубоко запрятанного кулёчка с шоколадными конфетами. Сколько лет прошло, но и сейчас помню их волшебные, вкусно пахнущие красивые обёртки с названиями «Весна», « Ласточка», «Буревестник»…
В нижней части буфета бабушка хранила глаженое постельное белье и аккуратно сложенную старую одежду. Не с таким горячим желанием, как в верхнем этаже буфета, но моё безудержное любопытство временами давало себе полную волю и там. Разглядывая бабушкины старые кофты, порой я натыкалась на необычайно красивые экземпляры одежды, из незнакомых тканей, незнакомых фасонов, с вшитым по талии китовым усом…
От этих изящных вещей веяло какой-то неведомой мне жизнью, о которой я не знала ничего. Спросить у бабушки, что это за странные наряды было невозможно - она же не позволяла ворошить аккуратно сложенные стопки белья! Уже много позже, когда большая часть этих старых красивых вещей была порезана на половики (а бабушка по их части слыла в деревне самой опытной мастерицей) мама без особой охоты рассказала мне, что когда-то до войны, их семья жила совсем иначе. Дед имел офицерский чин, бабушку он без ума любил, поэтому наряжал как куклу – тогдашняя жизнь это позволяла. Жили они до войны в Петрозаводске, где родилась большая часть детей, и позволить себе по тем временам могли многое. Были у бабушки и беличьи шубки, и нарядная обувь…
Кстати, об обуви -на чердаке когда-то было видимо-невидимо детской обуви. Всякой, маленьких ботиночек, туфель, резиновых сапожек и ботиков. В семье было пятеро детей, трое мальчиков, две девочки, поэтому за годы жизни коллекция скопилась большая. Деревенская ребятня такой обуви не нашивала, это были довоенные, городские покупки. В Полуэктово дед (а тогда ему не было и тридцати) привёз семью за несколько лет до войны. Никаких корней и связей прежде с этой деревенькой ни он, ни бабушка не имели. Оба родились в деревне Студенец под городом Молога. Мологу затопили перед самой войной, и часть переселенцев заняли дома, освободившиеся после купцов-шубников. Шитье шуб и тулупов из местной породы романовских овец было очень прибыльным местным ремеслом, а раз так – всех шубников после революции записали в кулаки. Многие полуэктовские ремесленники успели сбежать с родных насиженных мест в Эстонию, сбежал и хозяин теперешней бабушкиной избы. Дом этот, судя по тому, что старшие сыновья бабушки нашли на его чердаке наган времен первой мировой войны, был со своей непростой историей.
Великая Отечественная Война всё глубже входила в моё детское сознание и воображение. Фотографии деда и бабушки всегда были перед глазами. Они висели на стене небольшой спаленки, вдали от домашнего шума, как - будто всё еще хранили свою любовь и многодетное семейное счастье.
Дед не вернулся с войны. Он пропал без вести в начале сорок второго… Братскую могилу, в которой он был похоронен, нашли через двадцать три года. Командир штаба, старший лейтенант Александр Васильевич Гусев погиб в бою под Ижорой. Нелегко с пятью детьми пришлось бабушке. Она плечом к плечу со многими русскими женщинами пережила все военные и послевоенные невзгоды войны, то, что потом назовут ПОДВИГОМ РУССКИХ ДЕРЕВЕНЬ.
В бабушкиной биографии был один страшный эпизод, о котором рассказала мама, когда я была уже совсем взрослой. Ярославль и Рыбинск немцы нещадно бомбили с 41-го по 43 год. До жителей Полуэктово дошёл слух, что немцы вот-вот возьмут Ярославль и уже утром могут быть в деревне. Для офицерской семьи это имело гораздо более страшные последствия, чем для других. Поскольку состав жителей окрестных сел и деревень, как и самого Полуэктово, сложился буквально накануне войны, особой дружбы между людьми ещё не водилось. Бабушка понимала, что один, да найдётся предатель, который выдаст её вместе с детьми. И не о себе тогда она, двадцати семилетняя, думала, когда принимала своё решение – погибнуть всем вместе без мук, она боялась больше всего за детей. Бабушка собрала в кучу все детские резиновые ботики, вымыла их на пруду и поставила сушиться. Вечером этими ботиками она задумала натопить печь, предварительно уложив на ней всех детей спать, закрыть наглухо печную трубу, лечь рядом и...
Угореть во сне семье фронтовика не позволила сама судьба – к вечеру вдали вновь послышалась бомбёжка, но это уже наши летчики бомбили фашистов в районе конезовода, пригорода Ярославля… Впервые этот рассказ я услышала, будучи юной. Но и сейчас, когда его вспоминаю – ноги становятся ватными. Ведь до беды оставались часы! Ведь всё тогда было бы по-другому! Не было бы горячо мною любимых людей, бабушки, мамы, моей крёстной тёти Дины – маминой младшей сестры, не было бы и меня…
(Автор — Светлана Леушева)