Обвинительный приговор любой ценой? История одного уголовного дела, заставившая меня усомниться в правосудии

Вчера, 9 октября 2026 года, мировой судья вынесла обвинительный приговор человеку, невиновность которого для меня, как представителя стороны защиты, не вызывает сомнений.

Знаете, раньше, когда я работал в органах внутренних дел, я, как и многие мои коллеги, был убеждён, что наша правоохранительная система устроена таким образом, чтобы к уголовной ответственности привлекались исключительно виновные. Что следствие должно устанавливать истину, прокуратура — осуществлять надзор за законностью, а суд — беспристрастно оценивать доказательства и принимать справедливое решение.

По крайней мере, именно так нас учили. Именно на таких принципах построено уголовно-процессуальное законодательство.

Ведь существует презумпция невиновности. Есть статья 49 Конституции Российской Федерации, статья 14 УПК РФ, которые прямо устанавливают, что обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность, а все неустранимые сомнения в его виновности должны толковаться в его пользу.

Казалось бы, всё предельно ясно. Но на практике, как выясняется, эти принципы иногда остаются лишь красивыми словами на бумаге. В нашем деле судом, на мой взгляд, было проигнорировано практически всё, что могло поставить под сомнение версию обвинения. Неустранённые противоречия, сомнительное происхождение вещественных доказательств, процессуальные нарушения, отсутствие необходимых экспертных исследований и доводы защиты. И самое неприятное — всё это происходило в открытом судебном заседании, где судья имела возможность разобраться в обстоятельствах дела, но, по моему убеждению, этой возможностью не воспользовалась.

Начну с того, как вообще расследовалось это уголовное дело. Изначально потерпевшая обратилась с заявлением о совершении в отношении неё преступления. Причём в заявлении она прямо указала конкретного человека, который, по её мнению, причинил ей телесное повреждение. Казалось бы, если личность предполагаемого виновника известна, дознание должно определить его процессуальный статус, проверить выдвинутые обвинения, предоставить ему предусмотренные законом права и возможность защищаться. Но нет. Уголовное дело почему-то возбудили в отношении неустановленного лица. И это при том, что предполагаемый виновник был известен с самого начала!

Само по себе возбуждение уголовного дела по факту совершения преступления, даже когда заявитель называет конкретного человека, ещё не обязательно свидетельствует о нарушении закона. Однако в нашем случае проблема заключалась совсем в другом — в том, как впоследствии использовался процессуальный статус этого человека. На протяжении практически всего дознания он оставался свидетелем. Следовательно, не обладал всем комплексом процессуальных прав подозреваемого, включая возможность полноценно защищаться от предъявляемого подозрения.

А дальше произошло то, что иначе как процессуальным абсурдом я назвать не могу. В день, когда человеку наконец вручили уведомление о подозрении, ему одновременно объявили об окончании следственных действий. В этот же день дознаватель составила обвинительный акт.

Спустя три дня, после ознакомления с материалами уголовного дела, обвинительный акт был утверждён руководителем органа дознания и направлен прокурору. Прокуратура, судя по результату рассмотрения поступивших материалов, никаких существенных проблем в таком расследовании не увидела. Обвинительный акт был утверждён, а уголовное дело направлено в суд. Вот и всё расследование.

Получается, что почти всё время человек находился в статусе свидетеля, а когда наконец получил статус подозреваемого и соответствующие права, выяснилось, что расследовать уже больше нечего. Дело окончено. Формально процессуальные документы составлены. Но была ли обеспечена реальная возможность защиты? На мой взгляд, нет.

Можно, конечно, возразить: а почему же вы не заявляли ходатайства, не представляли доказательства, не требовали проведения экспертиз? Так вот, именно этим мы и занялись, когда уголовное дело поступило в суд и у стороны защиты появилась возможность полноценно отстаивать свою позицию. Только, как оказалось, суду это было совершенно не нужно.

Теперь немного о самом происшествии.

События разворачивались во время совместного распития спиртных напитков в квартире матери потерпевшей, куда приехали потерпевшая и подсудимый. Между ними произошёл конфликт, в результате которого женщина получила повреждение щеки. В материалах дела имелись две принципиально разные версии произошедшего.

Версия потерпевшей. По её словам, она сидела на двух сложенных матрасах. Для понимания обстоятельств отмечу, что рост потерпевшей составляет 183 сантиметра, а вес, согласно её показаниям в судебном заседании, — 73 килограмма. Она утверждала, что подсудимый схватился за находившийся в её правой руке стакан и резко потянул его на себя. В результате она упала на него. Затем, по версии потерпевшей, он перевернул её, поднял выпавший стакан, разбил его о находившуюся рядом стену, получив так называемую «розочку», после чего ударил этим осколком её по щеке. То есть речь шла не просто о причинении телесного повреждения, а о целенаправленных, последовательных действиях, направленных на использование разбитого стакана в качестве оружия.

Версия подсудимого. Он описывал события совершенно иначе. По его словам, он попросил у потерпевшей бокал. После одобрения со стороны её матери женщина передала ему стакан, но затем неожиданно набросилась на него и попыталась нанести удар локтем. Подсудимый увернулся, после чего потерпевшая упала справа от него на правый бок таким образом, что он видел только её спину. Затем он услышал характерный хруст разбивающегося стекла и вскрик потерпевшей. Никакого умышленного удара разбитым стаканом, по утверждению подсудимого, он не наносил.

И вот здесь начинается самое интересное.

Перед судом оказались две взаимоисключающие версии одного события. Обе стороны непосредственно участвовали в конфликте, обе заинтересованы в его определённой оценке.

Как в такой ситуации должен поступить суд? Очевидно, исследовать объективные доказательства, проверить каждую из версий и установить, какая из них подтверждается совокупностью доказательств. Но каких-либо убедительных объективных доказательств именно умышленного нанесения удара «розочкой», по нашему мнению, в деле не оказалось.

В ходе дознания была проведена судебно-медицинская экспертиза. И её заключение оказалось весьма интересным. Эксперт указал на механизм образования раны в результате давления и протягивания. Для нас этот вывод имел принципиальное значение, поскольку был совместим с версией подсудимого о случайном контакте потерпевшей с разбитым стеклом.

Разумеется, сам по себе такой вывод не устанавливает, каким именно образом произошло повреждение, и не исключает автоматически другие механизмы травмирования. Но именно поэтому требовалась дополнительная проверка! Следовало выяснить, каким образом движение стеклянного предмета могло привести к образованию установленного повреждения. Соответствует ли описанный потерпевшей удар характеру раны? Возможно ли образование аналогичного повреждения при обстоятельствах, изложенных подсудимым?

На мой взгляд, без ответов на эти вопросы нельзя было уверенно утверждать, что телесное повреждение причинено именно умышленным ударом.

Однако вместо устранения этих сомнений мы получили обвинительный приговор.

В квартире также находилась мать потерпевшей. Однако непосредственным очевидцем предполагаемого удара она не являлась. По её показаниям, в комнате было темно, происходящего она не видела, а возникшую между участниками конфликта возню первоначально восприняла как проявление любовного примирения.

Получается любопытная ситуация. Потерпевшая утверждает, что её умышленно ударили разбитым стаканом. Подсудимый это отрицает. Третий присутствовавший человек непосредственного момента причинения повреждения не видел.

И вот тут мы подходим к главному вещественному доказательству — стакану.

Стакан был изъят только через девять дней после происшествия. Причём история его появления в материалах уголовного дела вызывает целый ряд вопросов. Согласно протоколу осмотра, осколки были выданы матерью потерпевшей. При этом сама она поясняла, что первоначально осколки выбросил в мусорное ведро её сын, а уже затем она достала их оттуда. То есть до изъятия предмет фактически находился вне какого-либо процессуального контроля. Его перемещали, выбрасывали, извлекали из мусора.

Но даже это не главное. Ещё на стадии дознания подсудимый описывал бокал, который, по его словам, находился в руках участников конфликта. В судебном заседании потерпевшая также дала описание этого бокала. И, что особенно интересно, её описание совпало с описанием подсудимого. А вот изъятый стакан, как утверждала сторона защиты, указанным характеристикам не соответствовал.

Мы прямо обратили на это внимание суда. Более того, в переписке потерпевшая сообщала подсудимому, что они бросали тот самый стакан, пытаясь проверить, мог ли он разбиться при описанных обстоятельствах.

Задумайтесь: предмет, который впоследствии приобретает значение вещественного доказательства, согласно переписке подвергался самостоятельным экспериментам со стороны участников событий или их близких. Как после этого устанавливать первоначальный механизм его разрушения? И самое главное — как вообще можно быть уверенным, что представленные осколки относятся именно к тому стакану, который фигурировал в момент происшествия?

Но дознание, по нашему мнению, не предприняло необходимых мер для устранения этих сомнений. Не была проведена дактилоскопическая экспертиза. Не проводились исследования, направленные на обнаружение биологических следов и установление их происхождения. Не исследовались необходимые свойства стекла и следы взаимодействия осколков с другими объектами. Не была проведена криминалистическая экспертиза механизма разрушения стакана, хотя именно этот вопрос мог иметь существенное значение для проверки обеих версий произошедшего.

Конечно, не каждая из перечисленных экспертиз спустя длительное время обязательно дала бы результат. Но вопрос об их возможности, целесообразности и доказательственном значении должен был получить надлежащую оценку.

Мы просили суд восполнить этот очевидный пробел расследования и назначить соответствующие экспертные исследования. И знаете, какой ответ получили? Судья отказала.

По существу, мотивировка сводилась к тому, что заявлять подобные ходатайства следовало ещё при ознакомлении с материалами уголовного дела, а теперь сторона защиты якобы затягивает судебное следствие.

Удивительная позиция.

Во-первых, право заявлять ходатайства не заканчивается после ознакомления с уголовным делом.

Во-вторых, статья 283 УПК РФ прямо предусматривает возможность назначения судебной экспертизы в ходе судебного разбирательства как по ходатайству сторон, так и по инициативе самого суда.

И, наконец, в-третьих, что вообще означает затягивание процесса, когда речь идёт о необходимости установить обстоятельства возможного преступления?

Неужели скорость рассмотрения уголовного дела важнее достоверности выводов суда?

По моему убеждению, такое дело вообще не должно было поступить в суд без необходимой проверки объективных обстоятельств произошедшего. Но раз оно всё-таки поступило, суд был обязан дать полноценную оценку пробелам расследования и доводам защиты.

Вместо этого мы получили отказ.

Отдельная история — переписка между потерпевшей и подсудимым.

Когда я впервые ознакомился с материалами уголовного дела, то, признаться, не поверил своим глазам. Некоторые процессуальные документы, на мой взгляд, можно использовать как учебный материал для будущих следователей и дознавателей. Только с одной оговоркой: показывать их следует в качестве примера того, как не нужно оформлять результаты следственных действий.

Объясню почему. Дознаватель вынесла постановление о производстве выемки переписки в мессенджере Telegram. Здесь нужно учитывать, что тайна переписки охраняется статьёй 23 Конституции Российской Федерации и статьёй 13 УПК РФ.

При этом не всякое добровольное предоставление участником собственной переписки автоматически требует судебного разрешения. Поэтому вопрос законности такого следственного действия необходимо оценивать с учётом конкретного порядка получения сообщений, согласия владельца устройства и соблюдения требований УПК РФ.

Но в нашем деле проблемы возникали даже не только с этим.

Выемка производилась у потерпевшей путём фотографирования экрана её мобильного телефона. Казалось бы, если дознаватель намерена использовать полученные изображения как доказательства, необходимо должным образом зафиксировать источник информации, способ её получения, применённые технические средства и обеспечить возможность проверки достоверности представленных материалов.

Но что мы увидели? В протоколе следственного действия графа о том, кем и какие технические средства применялись, осталась незаполненной. В то же время в другой части протокола указано, что производилась фотосъёмка. Ещё интереснее выглядит графа об изъятых предметах. Там указана переписка. И всё. Никакого надлежащего описания конкретного электронного носителя или комплекта изготовленных изображений, позволяющего проследить происхождение и дальнейшее движение доказательства.

А затем в материалах уголовного дела появляется фототаблица с фотографиями экрана телефона потерпевшей. Каким образом она была сформирована, оформлена и приобщена в указанном виде — из исследованных нами документов убедительно не следовало.

Но и это ещё не конец. Сразу за ней располагается протокол осмотра предметов и документов. Согласно этому протоколу, объектом осмотра является опечатанный печатью УМВД конверт. А знаете, что находится внутри? Ещё одна фототаблица! То есть дознаватель фактически осматривает фотографии переписки, которые до этого сама же получила посредством фотографирования экрана телефона. И вся эта конструкция представляется в суд как доказательство.

Я не утверждаю, что фотографирование сообщений с экрана телефона само по себе запрещено законом. Вопрос совершенно в другом: насколько надёжно оформлены результаты следственного действия, можно ли установить подлинность, полноту и неизменность информации, а также проверить происхождение каждого конкретного документа?

Мы заявили о соответствующих процессуальных нарушениях и просили признать полученные таким способом материалы недопустимыми доказательствами.

Но судья признала их допустимыми. Причём ситуация была ещё интереснее.

Сторона защиты самостоятельно представила более полную переписку, содержавшую в том числе и фрагменты, на которые ссылалось обвинение. То есть даже исключение спорных материалов дознания не означало бы, что суд лишился возможности исследовать соответствующие сообщения.

Можно было дать оценку нарушениям при собирании доказательств, исключить ненадлежащим образом оформленные материалы и одновременно исследовать переписку, представленную защитой. Но суд избрал другой путь. Почему?

У меня сложилось впечатление, что судья просто не захотела признавать серьёзные недостатки работы местного органа дознания, а следовательно, ставить под сомнение качество уголовного дела, утверждённого прокуратурой. Разумеется, это моя оценка происходившего, но именно такое впечатление оставило судебное разбирательство.

Признание вины или попытка сохранить отношения?

Ещё более показательным оказался подход суда к содержанию самой переписки. Сторона обвинения ссылалась на отдельные сообщения подсудимого, в которых усматривала признание им вины. На первый взгляд, действительно можно было сделать вывод, что человек признаёт свою ответственность за произошедшее. Но только если читать сообщения выборочно, вырывая их из контекста. А вот при исследовании всей переписки складывалась совершенно иная картина. До этих сообщений между потерпевшей и подсудимым велось эмоциональное общение, связанное с их личными отношениями и возможностью примирения. Из содержания сообщений, по мнению защиты, следовало, что потерпевшая фактически ставила дальнейшее примирение в зависимость от признания подсудимым своей вины и принесения извинений. И здесь возникает принципиальный вопрос.

Всегда ли слова человека «я виноват» означают признание им конкретного умышленного преступления? Или человек в эмоциональном конфликте, пытаясь сохранить отношения, может принять на себя ответственность за произошедшее, даже не совершая тех действий, которые впоследствии ему вменяют? Особенно если другой участник конфликта даёт понять, что без такого признания никакого примирения не будет. Мы неоднократно обращали внимание суда на необходимость исследовать всю переписку в совокупности. Объясняли, что признательные высказывания нельзя рассматривать изолированно от предшествующего общения, обстоятельств конфликта, эмоционального состояния участников и мотивов, по которым человек мог написать определённые слова.

Более того, согласно статье 77 УПК РФ, признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении его виновности совокупностью имеющихся по уголовному делу доказательств. Но в приговоре, по нашей оценке, судья сосредоточилась на сообщениях, удобных для обвинения, не дав надлежащей оценки остальному содержанию переписки.

Получилось, что одни сообщения приобрели решающее значение, а другие, способные объяснить причины их появления, фактически остались без внимания. Разве так должно осуществляться правосудие?

В конечном итоге всё уголовное дело, по моему убеждению, свелось к противостоянию двух версий. Потерпевшая утверждала, что подсудимый умышленно ударил её разбитым стаканом. Подсудимый настаивал, что никакого умышленного удара не наносил, а повреждение возникло при иных обстоятельствах. Объективные данные, которые позволяли бы уверенно установить механизм происшествия, оказались недостаточными. Непосредственный очевидец самого предполагаемого удара отсутствовал. Происхождение и относимость изъятого стакана вызывали обоснованные вопросы. Необходимые, по мнению защиты, экспертные исследования не проводились. Переписка оценивалась выборочно. При этом часть ходатайств защиты, направленных на устранение сомнений, была отклонена. И несмотря на всё это мировой судья судебного участка № 95 Красногорского судебного района Московской области Ткачук Александра Александровна вынесла обвинительный приговор.

Разумеется, показания потерпевшего являются доказательством по уголовному делу. Закон не устанавливает, что они заведомо менее достоверны, чем показания других участников процесса. Но они точно так же, как и любые другие доказательства, подлежат проверке и оценке с точки зрения относимости, допустимости и достоверности. Сам по себе статус потерпевшего не делает человека непогрешимым. И уж тем более не освобождает суд от необходимости исследовать противоречия между его показаниями и другими доказательствами. Презумпция невиновности существует как раз для тех ситуаций, когда обвинение не смогло убедительно доказать виновность человека. Она не должна исчезать только потому, что уголовное дело уже расследовано, обвинительный акт утверждён прокурором, а материалы поступили в суд. Иначе получается, что главная задача судебного разбирательства — не установление обстоятельств дела, а подтверждение уже сформулированного обвинения.

Знаете, меня больше всего расстроил даже не сам обвинительный приговор.

Разочарование вызвал подход к рассмотрению уголовного дела. За годы работы в органах внутренних дел, а затем в качестве судебного юриста мне приходилось сталкиваться с самыми разными процессуальными нарушениями. Ошибки дознавателей и следователей, к сожалению, далеко не редкость. Сегодня органы внутренних дел испытывают серьёзный кадровый дефицит. Уходят опытные сотрудники, на их место приходят молодые специалисты, которым нередко не хватает практических знаний и профессиональной подготовки. Поэтому, когда я вижу подобные недостатки в работе дознавателя Зейбель из Красногорского УМВД, это, конечно, вызывает возмущение, но уже не столь сильное удивление.

Однако суд — совсем другое дело. Суд является самостоятельным органом судебной власти.

Его задача — не защищать качество работы дознавателя и не поддерживать прокуратуру, а осуществлять правосудие. Именно в суде должны реализовываться принципы состязательности и равноправия сторон. Статья 15 УПК РФ прямо устанавливает, что суд не является органом уголовного преследования и не выступает на стороне обвинения или защиты.

Тогда возникает вопрос: в чём должна проявляться состязательность? В том, что защите разрешают заявить ходатайство, чтобы затем его отклонить? В том, что подсудимому предоставляют возможность изложить свою версию, после чего фактически оставляют её без надлежащей проверки? В том, что обвинительные доказательства воспринимаются с доверием, а доводы защиты — с подозрением?

За время судебного разбирательства у меня неоднократно складывалось впечатление, что председательствующая ориентируется прежде всего на позицию государственного обвинителя. Я наблюдал, как судья реагировала на ходатайства, как оценивала возражения сторон, какие вопросы вызывали у неё интерес, а какие оставались практически без внимания. И всё это создавало ощущение, что сторона защиты вынуждена не просто доказывать несостоятельность обвинения, а преодолевать уже сформировавшуюся убеждённость суда в виновности подсудимого. Возможно, это субъективное восприятие участника процесса. Но такое впечатление возникло не на пустом месте. Оно сформировалось из конкретных процессуальных решений, которые мы намерены обжаловать.

Отдельно хочу затронуть вопрос профессиональной подготовки судей.

Насколько мне известно, Александра Александровна Ткачук была назначена на должность мирового судьи в ноябре 2025 года. То есть на момент рассмотрения нашего дела стаж её работы в должности судьи составлял менее года.

Разумеется, небольшой судейский стаж сам по себе ничего не говорит о квалификации человека. Молодой специалист вполне может быть грамотным, добросовестным и принципиальным. Однако наблюдая за ходом судебного разбирательства, я неоднократно обращал внимание на подходы, которые, на мой взгляд, больше соответствовали логике гражданского процесса, нежели уголовного судопроизводства.

Между тем это принципиально разные процессы. В гражданском деле стороны, как правило, самостоятельно определяют свою позицию, представляют доказательства, несут предусмотренные законом последствия несовершения процессуальных действий. В уголовном процессе ситуация иная. Здесь государство, обладающее огромным аппаратом принуждения, предъявляет человеку обвинение в совершении преступления.

И именно на государстве лежит обязанность доказать виновность этого человека.

Суд не вправе перекладывать бремя доказывания на подсудимого или фактически требовать от защиты самостоятельно устранять все недостатки предварительного расследования.

При этом суд обязан сохранять беспристрастность, но одновременно обеспечивать предусмотренные уголовно-процессуальным законом условия для полного и всестороннего исследования представленных доказательств.

Цена судебной ошибки здесь исключительно высока. Я не стал бы утверждать, что ошибки в гражданском процессе не имеют серьёзных последствий. Иногда они способны лишить человека жилья, имущества или средств к существованию. Но обвинительный приговор по уголовному делу имеет ещё одно измерение. Это судимость. Это ограничения. Это репутация человека. Это последствия для его семьи, профессиональной деятельности и дальнейшей жизни. Уголовный приговор — не просто судебный документ. Это решение, способное изменить судьбу человека навсегда. И именно поэтому я убеждён, что к профессиональной подготовке судей, рассматривающих уголовные дела, должны предъявляться особенно высокие требования.

На мой взгляд, было бы правильно, если бы такие должности занимали юристы, обладающие значительным практическим опытом в области уголовного судопроизводства. Например, бывшие следователи, имеющие опыт расследования сложных уголовных дел, либо адвокаты, которые годами занимались защитой обвиняемых и подсудимых.

Разумеется, и такой опыт сам по себе не гарантирует беспристрастности. Но он позволяет лучше понимать механизм доказывания, особенности расследования преступлений, значение экспертных исследований и последствия процессуальных нарушений. Судья должен не просто знать текст уголовного и уголовно-процессуального закона. Он должен понимать, как этот закон работает в реальной жизни. И главное — осознавать, какая ответственность лежит на человеке, которому государство доверило право выносить приговоры от имени Российской Федерации.

После этого дела я всё чаще задаюсь вопросом: почему суды порой столь неохотно признают ошибки органов предварительного расследования? Ведь если дознаватель ненадлежащим образом собрал доказательства, не провёл необходимые исследования, допустил процессуальные нарушения, то это проблема качества расследования. Почему последствия этих ошибок должен нести подсудимый? Почему вместо принципиальной оценки доказательств мы порой наблюдаем стремление сохранить предъявленное обвинение?Неужели оправдательный приговор или возвращение дела прокурору в предусмотренных законом случаях воспринимаются как нечто недопустимое?

Ведь сама система уголовного судопроизводства должна быть заинтересована в том, чтобы к ответственности привлекались виновные, а не просто те, в отношении кого удалось составить обвинительный акт. И если обвинение не доказано, то оправдание человека должно восприниматься не как поражение правоохранительной системы, а как результат нормальной работы правосудия.

Как подтверждение того, что судебный контроль действительно существует.

К сожалению, по итогам нашего дела у меня сложилось совершенно иное впечатление. Создаётся ощущение, что признать ошибки дознания для суда оказалось сложнее, чем вынести обвинительный приговор при наличии неустранённых сомнений. И именно такие ситуации, на мой взгляд, подрывают доверие граждан к судебной власти. Не критические публикации, не жалобы защитников и не общественное обсуждение судебных ошибок дискредитируют правосудие. Доверие к суду разрушается тогда, когда человек приходит за справедливостью, а вместо беспристрастного разбирательства видит формальное подтверждение позиции обвинения.

Конечно, обвинительный приговор стал для нас крайне неприятным результатом. Но это ещё не конец истории. Мы обязательно подготовим и подадим апелляционную жалобу. В ней последовательно изложим допущенные, по мнению защиты, нарушения уголовно-процессуального закона, укажем на противоречия в доказательствах, недостатки их исследования и необоснованность выводов суда первой инстанции. Будем добиваться отмены обвинительного приговора и принятия законного, обоснованного и справедливого судебного решения. Я по-прежнему убеждён, что виновность человека должна быть доказана, а не предполагаться. Что сомнения должны устраняться посредством исследования доказательств, а не игнорироваться. Что судья обязан быть независимым не только по закону, но и в каждом своём процессуальном решении. И что уголовное судопроизводство должно существовать не ради обвинительных приговоров, а ради защиты общества от преступлений и защиты человека от необоснованного уголовного преследования.

Когда-то, работая в уголовном розыске, я был уверен, что система правосудия способна исправлять ошибки следствия. Сегодня, представляя интересы подсудимых, мне всё чаще приходится бороться за то, чтобы эта система хотя бы замечала такие ошибки. И знаете, что самое страшное? За каждым таким делом стоит не статистика. Не показатели работы дознания, прокуратуры или суда. За ним стоит живой человек. Со своей жизнью, семьёй, планами и будущим. И если государство собирается признать его преступником, оно обязано прежде доказать, что он действительно совершил преступление. Не предположить. Не поверить одной стороне на слово. Не закрыть глаза на противоречия. А именно доказать. Потому что обвинительный приговор, основанный на предположениях и неустранённых сомнениях, — это не торжество правосудия. Это его поражение. И мы будем добиваться того, чтобы в нашем деле восторжествовал закон.