Непервая любовь. ГЛАВА 12. Поезд

Стихи из маминой студенческой тетрадки давно перепечатаны ко мне в ноутбук. В поезде я отвлекаюсь на них, когда надоедает Воннегут. Этот его последний роман вообще довольно утомительный. Можно было и не писать. С другой стороны, а что ещё делать в этом довольно утомительном мире?

Ещё один сонет Шекспира из маминой тетрадки начинается так:

Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Напраслина страшнее обличенья.

Нужно всё-таки обличить напраслину. Честно рассказать, как меня в двадцать пять лет назначили главредом тогда ещё не существовавшего RT. Ответить на вопрос всех старшекурсниц журфаков: «Как вы добились такого успеха?»

В тот день я всё ещё дочитывала «Историю США для тупых», но уже не в Бочарке, а в Кремле, всё так же притулившись к стене в ожидании Начальника. И вдруг ко мне шёпотом подошёл один из сотрудников пресс-службы и на цыпочках сообщил, что Алексеич ждёт меня в своём кабинете.

— А где его кабинет? — спросила я.

— А-ха-ха, можно подумать, ты не знаешь, — скабрезно подмигнул сотрудник.

Всю мою молодость нам с Алексеичем приписывали роман. Которого никогда не было. Но пусть это останется нашей единственной тайной. Зачем разочаровывать людей? Людям сложно поверить, что взрослый мужчина по отношению к молодой девушке может стать не папиком, а батей.

Они думают, что они бессмертные?

Алексеич — вот кому я не отказала бы в удочерении. Однажды я познакомила его со своим уникальным батей. Следующим образом:

— Познакомьтесь, Алексей Алексеевич, это мой уникальный батя. Познакомься, батя, это — просто мой батя.

Самое уникальное в моём уникальном бате, что он даже не обиделся. Когда я уже была беременна нашей первой с Тиграном дочерью, один известный московский кинопродюсер, с которым Тигран был знаком с детства, позвал его на ужин по важному и неотложному делу. Сказал:

— Я видел тебя с Марго Симоньян. Мне показалось, ты положил на неё глаз.

— Это и есть твоё важное и неотложное дело?

— Да. Хотел предупредить, чтобы ты обходил её за три километра.

Тигран удивлённо поднял левую бровь. Как умеет только он. И наша первая дочь.

— Она много лет любовница такого значительного человека, что не надо тебе туда, — объяснил кинопродюсер.

Тигран дал ему последний шанс. Сказал:

— А ты можешь предположить, что взрослый мужчина может стать молодой девушке не папиком, а батей?

— А ты можешь?

Больше они не разговаривали.

Ну почему, разговаривали. Но только матом.

В тот день, когда меня вызвали в кабинет Алексеича, там сидел ещё один взрослый мужчина.

Загорелый и знаменитый Лесин, тогда уже бывший министр печати, но ещё действующий советник Начальника.

Он не был рад меня видеть.

Я вошла в кабинет и замерла у порога, растерявшись от любопытства и страха, как жена Лота.

— Девочка, ты к кому? — спросил Лесин.

— Это она, — сказал Алексеич.

— Кто она?

— О ком я тебе рассказывал.

— Мы об одном и том же говорим? — недоумённо переспросил Лесин. — Лично я говорю о назначении главного редактора «Раша Тудэй». Которого нам завтра надо представить Начальнику. Выбираю между Познером и Парфёновым. А ты о чём?

— А я — о ней.

Медное лицо Лесина налилось красным вином. Он прищурил на меня свои аквамариновые глаза.

— Тебе сколько лет, девочка?

— Двадцать пять, — пискнула я. — Только что исполнилось.

— Да? А я думал, двадцать четыре, — невозмутимо прокомментировал Алексеич.

Который прекрасно знал, что мне двадцать пять, поскольку сам дал Начальнику в руки тот злосчастный букет в Бочарке, в конце прессухи, совпавшей с моим промежуточным юбилеем.

— Тьфу ты, дошло! — картинно стукнул себя по лбу Лесин. — Ты пошутил! Это розыгрыш! Смешно, очень смешно. Согласились. Я сам обожаю весёлые истории. А теперь давай серьёзно. Всё-таки завтра Начальник ждёт. Можешь идти, девочка, — Лесин отвернул от меня грозные аквамариновые глаза.

— А ты знаешь, кто из американских президентов был католиком? — вдруг спросил его Алексеич.

— Нет, Лёша, послушай, я тебе объясняю…

— А она знает, — перебил Алексеич. — И Начальнику её представлять не надо. Он ей только что на день рождения цветы подарил.

Дело было в том, что Алексеич мастерски играет в преферанс. А Лесин — нет.

Герой Воннегута говорит, что одно-единственное предложение, написанное Шекспиром, объясняет жизнь человеков так исчерпывающе, что после него никому не стоило писать ни единого слова. Это предложение: «Вся жизнь — игра, а люди в ней актёры».

На следующий день меня не представили Начальнику. Просто привели. Представилась-то я ещё лет за пять до этого, когда предположила, что у него какое-то другое море. Напутственно приобняв, Начальник назначил меня руководить Russia Today.

А Лесина назначил руководить мной.

Лесин был уверен, что это ненадолго. Что очень скоро меня снесут с этой должности. Не без его помощи.

На кисти у Лесина была татуировка в форме якоря. Он одевался как все герои Фрэнсиса Форда Копполы. Эдакая помесь Аль Пачино и Кости-моряка. От его весёлых историй невозможно было оторваться, как от фильма «Брат-2».

К лету в легендарных московских гостиных бросили осуждать мой роман с Алексеичем и бросились обсуждать мой роман с Михалюричем. В легендарных гостиных всегда осуждают и обсуждают только то, чего не было. Такова уж природа легенд.

Оказалось, Лесина зовут как Лермонтова. Впрочем, я заметила это только месяца через два, когда он перестал обращаться со мной как Печорин.

Это случилось после того, как в одной из московских гостиных отмечали день рождения — моя черепашья память не в состоянии вспомнить чей. Дело было в июле, и гостиную перенесли в сад. Тогда стало модно устраивать тематические праздники. Давно позабыв новое слово «дефолт», страна узнала новое слово «дресс-код». У этого дня рождения дресс-код был «Восток».

Пока в огромных котлах варили плов, приглашённые восторгались подаренным имениннику подлинником Дейнеки. Тогда ещё я не знала, кто это, — всему я тебя научил! — и отправилась на прогулку по саду. Между берёз, загримированных под чинары, были разбросаны коврики, пуфики, столики, табуретки, а на них — нарды и пахлава.

Мелькали лица знакомых — настолько, чтобы их узнавать, но не настолько, чтобы помнить по имени. И вдруг мимо прошёл Лесин. По серым глазам я поняла, что он тоже не помнит имён.

Его глаза цвета моря меняли цвет в зависимости от настроения. Собственно, и море так же меняет цвет.

Я подошла.

— О! Тебя тоже позвали на эту ярмарку тщеславия?

— Я теперь полноправный член любой ярмарки тщеславия. Сами же дали мне должность.

— Ничего я тебе не давал. Папику скажи спасибо.

— Не папику, а бате.

— Не беси меня. Ты по-английски хоть говоришь-то? Раша тудэй. Параша естэдэй.

— All my troubles seemed so far away.

— Согласились, — усмехнулся Лесин.

— В школе мы проходили «Ярмарку тщеславия» в оригинале.

— И что? Можно подумать, ты сама её написала.

— И напишу! — обиделась я. — Вот запустим Russia Today — уволюсь с этой вашей должности и напишу.

— Во-первых, парашу естэдэй ты никогда не запустишь. Во-вторых, кто тебе сказал, что с должности можно уволиться? Можно только слететь. Хорошо, если не в тюрьму.

— Вообще-то крепостное право отменили в 1861-м году.

— Хорош умничать. Бесишь.

Лесин тоскливо огляделся. Ярмарка всё ещё ворковала вокруг Дейнеки. Метрессы, по случаю лета сняв соболя, украсились сумками «Биркин». Госслужащие прятались от фотокамер. Все они терпеть не могли пахлаву, друг друга и эту страну.

— Послал бы я их всех вдлинную, — сплюнул Лесин.

— Нет такого слова в СРЯ.

Он с изумлением вперил в меня серые глаза, которые постепенно начали бирюзоветь, и споткнулся о марокканский столик. На столике лежали нарды. Что, как покажут дальнейшие события, загубило мою молодость, но спасло карьеру.

— О, смотри, нарды! — сказал Лесин.

— А вы умеете?

— Конечно. Только в длинные.

— В длинные играют те, кто не умеет играть в нарды.

Он снова посмотрел на меня уже изрядно побирюзовевшими глазами. В них читалась нерешительность — то ли послать меня вдлинную, то ли попробовать в короткие.

— Ну научи, — победило «попробовать».

И я научила. Следующие десять лет, до самого его ухода к Воннегуту, мы играли в нарды каждый вечер, когда он бывал в Москве в своём кабинете, отделанном дубом на английский манер. Буквально на третьей партии Михалюрич передумал добиваться моего увольнения.

Не могу сказать, что я за это благодарна нардам. Но на всякий случай научила играть детей.

— Алланги-фаланги-тоща-болла, — шептала я, поднеся к губам зары в закрытой ладони. В точности как учила бабушка Кегецик.

— Что ты там колдуешь? Ведьма ты, что ли?

— Я с зарами договариваюсь. Не мешайте!

Вся Молдовка знает, что главное в нардах — договориться с зарами. Разговаривать нужно уважительно и на их языке. Этому учатся с детства. Детство Михалюрича было явно тяжелее, чем моё. В нём не было нардов. Он разговаривал с зарами как с подчинёнными.

— Дай мне шесть-шесть, я сказал!

— Не шесть-шесть, а ду-шеш. Зар, ты слышишь, как он тебе грубит, — шептала я в закрытую ладонь.

— Зара! Не разговаривай с ней! Она ведьма!

— Не зара, а зар.

— Жанна! Стакан пепси для меня и билет в Анады́рь в один конец для неё! — кричал Лесин в приёмную.

— Не Анады́рь, а Ана́дырь.

— Шесть-шесть, я сказал!

И ду-шеш тут же приходил. Правда, не ему, а мне.

Однажды к Лесину заглянул известный московский кинопродюсер Завеныч. Мы как раз заканчивали партию, которая обещала быть чистым моим сухим. То есть 5:0 в мою пользу. Как только Завеныч услышал «алланги-фаланги-тоща-болла», его круглые армянские глаза стали несколько более круглыми и значительно более армянскими.

После того, как сухой состоялся, Завеныч отвёл меня в уголок.

— Девочка, ты знаешь, кто это?

— Где?

— Кому ты сейчас хамила.

— Я не хамила, я в нарды играла.

— С кем?

— С Лесиным.

— Вот именно, девочка! Никто не хамит Лесину. Михалюрич подошёл с бокалом розе, сияя аквамариновыми глазами.

— Миша! Она рискнула сделать тебе сухой? — ужаснулся Завеныч.

— А ты хотел, чтобы она сделала мне полусладкий? — сказал Лесин.

— Ты лучше с ней не связывайся. Она ведьма. И умеет разговаривать с зарой.

— Не с зарой, а с заром, — пропищала я.

— Вот видишь! — Лесин чокнулся своим бокалом с моим носом. — Оставь её в покое, Завеныч. Кто-то же должен меня бесить.

Папа тебя любит, а ты его бесишь.

Это наша с Тиграном любимая фраза из нашего с Тиграном любимого фильма «Чёрная кошка, белый кот». Песня «Бубамара» даже была рингтоном на моём телефоне.

На первую пресс-конференцию, посвящённую запуску RT, Лесин не пришёл. Выпустил меня против этих акул, как выпускают в море ребёнка, чтобы научить его плавать. Однажды мой дядя именно так попытался меня научить — бросил с волнореза. До конца лета я не подходила к пляжу.

Я первый раз в жизни была на прессухе по ту сторону микрофона. В итоге мировая пресса написала не об RT, а обо мне. О том, что мне 25 лет. Что Путин подарил мне букет. Что я точно чья-то любовница. Осталось выбрать, чья именно.

Как за десять лет до этого в Newfound Regional High School мои одноклассники называли меня «девочкой, которая ест рыбью сперму», так теперь мировая пресса стала называть меня «девушкой, которой Путин подарил букет».

Один из приятелей Тиграна (теперь уже, разумеется, бывших) выступил на «Эхе Москвы». Сказал, что надо ещё прояснить, за какие такие заслуги главредами международного телевидения назначают не зрелых мужей, выросших на международном телевидении, а двадцатипятилетних девиц, выросших неизвестно где. Понятно же, дескать, каким именно образом двадцатипятилетние девицы получают такие посты.

Намёк был очевиден. Не только мне.

Он тоже думает, что он бессмертный?

Я переживала. Лесин сказал:

— Любой пиар — это хорошо. Кроме некролога.

— Это цитата из Марка Твена, — ответила я. — Он жил в 19-м веке. С тех пор мир значительно изменился.

— Дай угадаю. Вы это проходили в школе. В оригинале.

— Да. У меня была очень хорошая школа. Даже две.

— И ни в одной тебя не учили не хамить старшим?

Тут я не выдержала:

— Что вы можете понимать в современном пиаре, вы родились до Гагарина!

Я имела в виду, что он родился до первого полёта в космос. О котором я лишь читала в школьных учебниках.

Он уставился на меня в остолбенении. Лицо налилось не то что красным вином, а фламбированным коньяком. И вдруг он безудержно расхохотался.

Сквозь хохот прохрипел:

— Согласились!

А ведь ему тогда было примерно столько лет, как мне сейчас.

Я тоже уже ни бельмеса ни в чём не понимаю. И не хочу понимать. Лесин родился до полёта Гагарина, а я — до развала СССР. Мои молодые подчинённые и о том, и о другом лишь читали в школьных учебниках. Пора на покой.

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Алексеич не вмешивался в наши непростые отношения с Михалюричем. Только наблюдал. Однажды спросил:

— А ты правда сказала Мише, что он родился до Гагарина?

— Да. А что? Он обиделся?

— Нет. Он теперь сам так говорит, — улыбнулся Алексеич.

К осени аквамариновые глаза Михалюрича смотрели на меня с отеческим умилением.

— Они предлагают назвать мою новую лодку «Сринити», — говорил он возмущённо. — Они издеваются? Или это что-то приличное?

— Serenity. Безмятежность. Вполне подходит для яхты. Впрочем, смотря чем вы собираетесь на ней заниматься.

— Согласились. Слушай, а на хрена тебе эта «Раша Тудэй»? Всё равно не взлетит. Лучше приходи ко мне помощницей. Мне нужна с хорошим английским. Буду платить в два раза больше, чем вот это всё.

— Не могу. Я не изменяю бате.

— Может, мне тебя удочерить?

— Вы что, сговорились все, что ли?

— А чего? Ты младше моей настоящей дочери.

— Да я взрослая! У меня даже есть гражданский муж!

— Могу и мужа усыновить, — усмехнулся Михалюрич.

И усыновил.

Позвонил как-то, спросил:

— Что ты делаешь на выходные?

— Выходные? Нет такого слова в СРЯ.

— Нашла чем гордиться. Если ты не можешь позволить себе выходные, значит, ты хреновый руководитель. Руководить нужно так, чтобы ты могла уехать на месяц ловить марлинов, а когда вернулась, тебе бы сказали: «Товарищ генерал, за время вашего отсутствия в вашем присутствии не нуждались». Короче, я пришлю за тобой самолёт. Прилетишь ко мне на лодку.

— У вас какое-то мероприятие?

— Нет. Я тут один. И мне тоскливо.

— Повторяю. Я замужем.

— Да хрен с тобой, прилетай с мужем! — сказал Михалюрич. — Надеюсь, он умеет ловить марлинов.

На лодке меня укачивало и тошнило.

Михалюрич с Андреем ловили марлинов, как два обветренных Хемингуэя. Потом Михалюрич сам делал севиче, заливая лимоном дрожащую розовую мышечную ткань. Меня снова тошнило. В целом мы отлично проводили время.

Но к вечеру его глаза всё равно серели. Приходилось разбавлять эту серость белым вином.

Следующие годы Михалюрич периодически отдавал в наше с Андреем распоряжение свои самолёты, яхты, виллы и неиспитую тоску. Которую я поначалу пыталась лечить нардами — по рецепту бабушки Кегецик, — но потом поняла, что столько не выпью.

Однажды, вперив аквамариновые глаза в предзакатное море, Михалюрич сказал:

— Познакомь меня с какой-нибудь подружкой. Чтобы знала язык. С одноклассницей какой-нибудь.

— Вам всё ещё нужна помощница?

— Мне всё ещё нужна любовница.

— Неужели вам сложно найти любовницу? Отборнейшие кандидатки в метрессы несут круглосуточное дежурство в каждом московском ресторане. Им необходимы соболя и сумки «Биркин». Также они водятся в «Азбуке вкуса». Думаете, почему она стала круглосуточной?

— Это я всё пробовал. Никто не знает языка.

— Английского?

— Нет. Этого твоего. На котором зара разговаривает.

Я познакомила его с двумя одноклассницами. С обеими не сложилось. Хотя обе знали несколько языков. У нас была очень хорошая школа.

В 28 лет у меня нашли какое-то новообразование в матке. Нужна была операция. Я предупредила Михалюрича, что буду не в офисе, поскольку ложусь в больницу.

Вечером позвонила Жанна.

— У вас есть виза в Швейцарию?

— Нет. А зачем?

— Вам забронированы билеты в Лозанну, оперировать вас будет доктор Спиноза.

— Тот самый?

— Вряд ли, — сказала Жанна не вполне уверенно.

— Тогда я не поеду. Так и передайте Михалюричу.

Через минуту он позвонил сам.

— И что мы ерепенимся? Жанну мою напугала. А она ведь из пуганых.

— Потому что я не могу оплатить операцию в Швейцарии. Ни даже билеты. Вы живёте в другом мире, Михалюрич. В обычном мире у людей нет таких денег.

— Всё уже оплачено.

— Так тоже не получится. Это противоречит этическим требованиям, наложенным русской литературой на школьных отличниц.

— Ой-ой-ой. Ты, знаешь, не зазнавайся. Я это делаю не ради тебя, а ради себя. Охота мне возиться с твоей рашей-парашей, если с тобой что-то случится. Искать ещё какую-то новенькую. Вдруг она не будет меня бесить.

Доктор Спиноза, прооперировавший меня в Лозанне, недавно мне позвонил.

Я как раз выходила из кабинета знаменитого онколога, лечащего рак груди в частной московской клинике.

Он очень забавный, этот онколог.

На вопрос «Вы откуда?» отвечает: «Я израильский палестинец». Не знала, что такие бывают.

Года два назад Марьяна с Багратом пришли на площадку, где соседские дети играли в русских и украинцев.

— А мы кем будем? — спросили наши.

Соседские дети посмотрели на их чёрные глаза и густые брови и сказали:

— А вы будете арабами.

Я опубликовала эту историю в соцсетях, после чего жёлтая пресса взорвалась заголовками: «Симоньян родила от араба!», «Симоньян изменяла Кеосаяну с неизвестным арабом!». Телефон Тиграна не умолкал. Журналисты требовали от него прокомментировать эту новость.

Хорошо всё, кроме некролога, my ass.

Доктор Спиноза узнал о моём раке из швейцарских новостей. Решил проверить, вдруг у меня не изменился телефон. Не изменился. Спиноза сказал:

— Ни в коем случае не делай лучевую! Но точно надо пройти полный курс химии.

Израильский палестинец сказал:

— Ни в коем случае не делай химию! Но точно надо пройти полный курс лучевой.

И что ты на это скажешь, папа?

Скажу, что жить надо так, чтобы о твоём раке рассказывали в швейцарских новостях.

В старом гопническом анекдоте девушке предлагают технический спирт и политуру, а она отвечает: «Ой, что же вы брать! Всё такое вкусненькое!»

Этот анекдот больше не кажется мне смешным.

В итоге я, как Винни Пух, выбрала то и другое. К тому же именно на этом настаивала московская государственная клиника. В отличие от Михалюрича, я имею дурную привычку доверять своему государству.

Когда в России временно почти сменилась власть, Лесин первым слетел с должности. Хорошо, что не в тюрьму, как он чуть было не накликал. Его уволили с беспрецедентной формулировкой: «За систематические дисциплинарные нарушения и несоблюдение правил госслужбы и этики поведения госслужащего». Было очевидно, что это ему за невинную привязанность к мышечным волокнам марлинов. Не всем нравятся чужие бронзовые загары. Обычно яхты и самолёты обеспечивают кратчайшую дорогу к цугундеру.

Статья в «Коммерсанте» о его увольнении с поста советника президента называлась «Отсоветовал».

— Честно сказать, вы сами напрашивались, — сказала я.

— Согласились, — удовлетворённо ответил Михалюрич. — Махну-ка я в Новую Зеландию.

— Почему в Новую Зеландию?

— Потому что я никогда там раньше не был.

Из Новой Зеландии он махнул на Мальдивы. Потом на Сейшелы. Потом — на Гавайи. Бронзовый загар стал перманентным. Тогда он махнул в Швейцарию кататься на лыжах. И на них случайно махнул прямиком в тартарары, как Шумахер. И тоже впал в кому.

Когда он из неё вышел и вернулся в Москву, я его не узнала. В прямом смысле слова. Он по-прежнему был одет как герой всех фильмов Фрэнсиса Форда Копполы, но только размеров на семь меньше, чем раньше. Отрастил тонкие усики. В руках держал махонькую визгливую собачонку.

— В этих усах вы похожи на Сальвадора Дали. В худшем смысле этого слова, — только и вымолвила я.

— Познакомься, это мой единственный родственник, — он протянул мне собачонку. — Его зовут Антон. Только он был рядом, пока я лечился в Швейцарии. Больше я с ним не расстаюсь.

Антоном звали не только визгливую собачонку, но и взрослого сына Михалюрича.

Один Антон заменил другого. Непостижимо не то, что, в отличие от Тиграна, Михалюрич вышел из комы, а то, что после этого успел ещё создать американскую кинокомпанию, поссориться с половиной московских гостиных, отжать у кого-то Дейнеку, влюбиться в какую-то Вику, расстаться с собачкой Антоном, сблизиться с сыном Антоном и заменить их обоих новым ребёнком от Вики.

Вика — это его стюардесса. Он так тщетно искал любовь на земле, что наконец нашёл любовницу в небе.

Тиграну тоже всегда нравились стюардессы. В небесах их, должно быть, полно.

В итоге Лесин эмигрировал в Америку. Заезжал к нам домой попрощаться. Мы с Тиграном тогда уже жили вместе — в моём доме в 63-х километрах от МКАД — с нашей годовалой дочерью, новорождённым сыном, моей мамой, её двоюродным братом и его женой. Часто ещё с нами подолгу жили мои и мамины сёстры.

— Как вы терпите этот дурдом? — сказал Лесин.

— Мне всё нравится, — промурлыкал Тигран. — Особенно тёща. Я бы даже на ней женился. Но Рита встала на пути наших чувств.

— Я не про ваш дом. Я про страну.

— Страна-то чем тебе не угодила, Миш? — сказал Тигран. — Жемчуг мелкий?

Лесин промолчал. Или, может быть, не расслышал.

— И что вы будете делать? — спросила я.

— Жить. Поедем с Викой туда, где я раньше не был. Если такие места ещё остались.

На диване, в пелёнках, во сне всхлипнул Баграт.

— Я приехал предложить вам поехать со мной. Мне без вас будет тоскливо. Будете работать в моей кинокомпании в Голливуде. Тигран будет снимать, ты — писать сценарии. Я уже обедал с Шэрон Стоун. Согласились? — спросил Михалюрич.

— Я же сказала — я не изменяю бате. И Родине. Тем более — с Шэрон Стоун.

Тигран знал Лесина ещё по 90-м, ещё по татухе в форме якоря. Михалюрич попробовал взять его в подельники:

— Скажи ей хоть ты!

Тигран медленно допил свой кофе, сваренный в джезве по рецепту бабушки Кегецик.

— Мы никуда не поедем, Миша. Я давал присягу Советскому Союзу, и никто с меня этой присяги не снимал.

— А если тут революция?

Это было время больших треволнений в московских гостиных, вызванных небольшими волнениями на московских улицах.

— Не будет никакой революции, — сказал Тигран. — Ты просто продолжаешь жить в другом мире. Спорим на сто баксов, что не будет?

— Откуда у меня сто баксов, я же безработный… Но если всё-таки вдруг?

— Значит, пойдём на баррикады, — как обычно, хором ответили мы с Тиграном.

— За кого вы пойдёте на баррикады? — скривился Лесин.

— За него, — мы с Тиграном кивнули на Баграта. — А он вырастет — и пойдёт за нас.

Баграт сурово сдвинул во сне отцовскую монобровь.

— Идиоты, — устало выдохнул Лесин.

Конечно, идиоты. С нашей стороны было крайне самонадеянным считать само собой разумеющимся, что мы увидим своего сына выросшим.

Через год Вика родила. Ночью раздался звонок. Михалюрич не учёл разницу во времени. Сказал, что изобрёл новый способ кормить младенца, чтобы его не нужно было потом двадцать минут носить на руках для срыгивания. Мы всерьёз обсуждали это полчаса.

Следующей ночью снова раздался звонок. Но это был не Михалюрич. Это был Алексеич.

— Рит. Ты дома?

— Да, Алексей Алексеевич. Что у вас с голосом?

— Миша умер.

— Какой Миша??? Как это???!!!

— Наш Миша.

Наш Миша разбил голову о стену в номере гостиницы в Вашингтоне. Или ему помогли её разбить. На камерах наблюдения видно, как он, шатаясь от сухого и полусладкого, идёт по улице, потом задирается с каким-то чернокожим. Он ведь не боялся ничего, кроме некролога.

В его некрологе я написала так:

«В своей взрослой, сознательной жизни я ещё никогда не теряла кого-то, после кого в моём уголке Земли оставалась бы такая зияющая ледяная дыра. До которой невыносимо дотронуться. Вот как это бывает, оказывается».

Вот как это бывает, оказывается, my ass! Кто бы мне намекнул тогда, что это была просто маленькая разминка перед тем, как на самом деле бывает. Что я знала о зияющих дырах в моем уголке Земли? Даже в безупречной советской спецшколе нас не учили, что вся Земля может превратиться в одну ненасытную зияющую дыру! До которой невыносимо дотронуться.

Михалюрич стал вторым после деда Саркиса человеком, кто приходил ко мне оттуда. Я тогда как раз писала его некролог. Он подтвердил дедушкины слова о том, что никто не умирает, просто мы перестаём видеть ушедших. И добавил:

— Чё ты там пишешь про меня? Пургу какую-то. Переделай так, чтобы мне понравилось. И не надо больше заливать, что я ничего не понимаю, потому что родился до Гагарина. Я уже умер, а здесь ни у кого нет возраста. Включая Гагарина.

Пришлось всё переписывать. Надеюсь, так лучше, Михалюрич?

Не отвлекай, женщина! Не видишь, мы в нарды играем!

Михалюрич уже десять лет находится там, где никогда раньше не был. В этом году мы с Алексеичем первый раз не собирались старой компанией, чтобы его помянуть. Новые раны — лучшая анестезия от старых.

Вопреки его скептицизму, Russia Today всё-таки взлетела, как видите. Через месяц после запуска пресс-служба принесла мне распечатку интервью, в котором Кустурица, режиссёр фильма «Чёрная кошка, белый кот», говорит, что он бросил смотреть BBC и CNN и смотрит теперь только нас.

Пришлось посылать корреспондентов убедиться, действительно ли Кустурица так говорил и действительно ли это Кустурица. Знает ли он слова «Бубамары».

Алланги-фаланги-тоща-болла!

Оказалось, действительно тот самый. Он приезжал потом на десятилетие RT, мы сидели за одним столиком с ним и Начальником, и он спел нам в подарок со сцены российский гимн с лёгкими нотками «Бубамары».

Спустя ещё несколько лет мы смотрели фильм «Чёрная кошка, белый кот» вместе с Кустурицей дома у Кустурицы, попивая вино, сделанное Кустурицей.

К двадцатилетию RT Кустурица уже вёл у нас программу. И продолжает вести. Ответ на любимый вопрос старшекурсниц журфаков — «Как вы добились такого успеха?» — на этом, пожалуй, можно и закруглить.

Стюардесса Вика уехала за границу с дочкой Михалюрича. Кажется, они получили большое наследство. У дочки точно такие же, как у него, аквамариновые глаза. Интересно, меняют ли они цвет в зависимости от настроения? Надеюсь, что нет. Надеюсь, у них обеих всегда аквамариновое настроение.

Мои глаза раньше тоже меняли цвет в зависимости от настроения. Как Чёрное море, они бывали то голубыми, то серыми, то зелёными. В прошлом году они почернели. Кажется, навсегда. Впрочем, ведь так и положено Чёрному морю.

Тигран и Михалюрич прожили на земле почти одинаковое количество лет. Почти на четверть века дольше, чем прожил Гагарин.

Когда-то мы с Тиграном выучили наизусть стихотворение «Господь говорит Гагарину». Заканчивается оно так:

Ладно, тебе пора в ваш потешный хоспис,

Шлите ещё с героями ржавых вёдер.

Кстати, они там спросят тебя про космос.

Скажешь, в космосе был, но меня не видел

(Отрывок из стихотворения И. Давыдова «Господь говорит Гагарину…»).

Когда нам с Тиграном было скучно, мы учили наизусть понравившиеся стихи. Поэтому нам никогда не было скучно. Надо ли говорить, что стихи мы неизменно выбирали одинаковые. В основном о бессмертии. Иногда — о любви.

Люди, которые приписывали мне романы и с Лесиным, и с Громовым, вовсе не бессмертны, мой чёрный кот. Некоторые из них уже покинули наш потешный хоспис. Впрочем, и мы с тобой, как показывает практика, не бессмертны.

Бессмертна только наша любовь, папа.

19348 views·25 shares