Нефольклорные пути частушки
В русской фольклорной традиции особое место занимают частушки. Возникнув как явление намного позднее других народных жанров, они вобрали в себя элементы и интонации плясовой, городских танцев и песен. Названием своим частушка обязана писателю Глебу Ивановичу Успенскому, при создании термина, вероятно, опиравшемуся на известное в народе понятие «часты́х» плясовых песен.
Вне народной традиции частушка попадает в новые для себя условия, но не теряется, а шествует с высоко поднятой головой. Порой её след мы можем встретить даже там, где совсем этого не ожидаем.
Особенности частушечного стиха — метрика, строфика, рифма, ритм, — делающие частушку такой узнаваемой, обнаруживаются в некоторых поэтических текстах Анны Андреевны Ахматовой. В сборнике «О поэзии» литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум отмечает: «Ахматова утвердила малую форму, сообщив ей интенсивность выражения. Образовалась своего рода литературная "частушка"». Сама поэтесса прибегает к наименованию «Песенки», называя таким образом и отдельные стихотворения, и даже стихотворный цикл.
Песенка
Я на солнечном восходе
Про любовь пою.
На коленях в огороде
Лебеду полю.
Вырываю и бросаю —
Пусть простит меня.
Вижу, девочка босая
Плачет у плетня.
Страшно мне от звонких воплей
Голоса беды,
Все сильнее запах теплый
Мертвой лебеды.
Будет камень вместо хлеба
Мне наградой злой.
Надо мною только небо.
А со мною голос твой.
(11 марта 1911, Царское Село)
___________
Застольная
Под узорной скатертью
Не видать стола.
Я стихам не матерью —
Мачехой была.
Эх, бумага белая,
Строчек ровный ряд.
Сколько раз глядела я,
Как они горят.
Сплетней изувечены,
Биты кистенем,
Мечены, мечены
Каторжным клеймом.
(1955)
___________
Частушки обретают популярность с самого момента своего возникновения. Секрет успеха кроется в злободневности текстов и возможности высказаться через творчество на волнующую тему. Удивительный пример: в первой четверти XX века частушка добирается до Франции. Французский поэт Рене Шалю, неравнодушный к истории России, пишет стихотворный цикл «Петроградские вечера» («Les Soirées de Pétrograde»), освещающий революцию 1917 года через ряд гротескных портретов. Метрика и приземлённый характер стихотворений отсылают к русской частушке:
La rusée
Le Maréchal de la Noblesse
Hait le leader des Cadets
Mais sa fille — quelle drôlesse —
Est éprise du dadais
Et, sur la glace du skating,
Capulets et Montaigus
Se tracent de mutuels signes
Avec leurs patins aigus.
Плутовка
Предводитель от дворянства
Злобно бьёт кадетов,
Но дочурка — вот упрямство! —
Ждёт от них приветов.
И Монтекки-Капулетти
На коньках на тонком льду
Чертят знаки точно дети
На свою и их беду.
(Перевод на русский Елены Назариан и Вали Чепиги)
___________
В 1920 году друг Шалю, французский композитор Дариюс Мийо перекладывает двенадцать из пятнадцати стихотворений на музыку (вокальный цикл для голоса и фортепиано «Петроградские вечера», ор. 55) усложняя и обогащая произведение новыми, во многом абсурдистскими смыслами.
Жанр проникает, несомненно, и в русскую профессиональную музыкальную среду. Вспомним хотя бы концерт для оркестра «Озорные частушки» Родиона Щедрина (1963), где одна за другой «щеголяют» в причудливых ритмах семьдесят частушечных тем. Подсвеченные разнообразными инструментальными тембрами, темы сплетаются в бурном скерцозном вихре. Идея Щедрина — выявить виртуозное, соревновательное начало — реализуется в жанре концерта, особенность которого заключается в состязании между оркестром и солистом. Здесь же солист — каждый. Каждый имеет право голоса и в то же время является частью общего праздника.
Музыкальная частушка заложена в основу песни Владислава Фёдорова «Нет проблем» (2026). Чеканность затейливого ритма, «заведённость» повторов напоминают о репетитивной технике и вводят в область почти физически осязаемых ощущений. Из жанра, трактуемого обычно в словесно-музыкальном ключе, высвобождается плясовое начало. Эмоциональный накал достигается в финале: неведомая безудержная сила толкает вперёд — и ноги сами идут в пляс.
Частушка, родившись в фольклоре, легко выходит за его пределы и не теряется. Ахматова придаёт ей литературную отточенность, Шалю и Мийо переносят во французский гротеск, Щедрин превращает в оркестровую виртуозность, Фёдоров — в новый художественный жест. Меняются эпохи, страны и жанры — неизменным остаётся узнаваемый ритмический нерв.