«Медея» — казнить нельзя помиловать…
Одна из самых беспощадных оперных трагедий о страсти, изгнании и разрушении — в постановке Александра Тителя.
«Медея» Луиджи Керубини — трагедия предательства и трагедия чужеродности героини выстраиваются как две самостоятельные, но тесно связанные линии. С одной стороны, это история обманутой любви, ревности и разрушительной мести: Медея переживает измену как крушение всего, ради чего она покинула родную Колхиду и расправилась с отцом и братом. С другой — и эта линия в спектакле звучит особенно остро — перед нами история чужой, инородной женщины, которую принимают лишь временно, пока она полезна. Медея здесь не просто покинутая возлюбленная: её любовь, её жертвы и её сила оказываются терпимы только до тех пор, пока не восстанавливается привычный порядок. В тот же момент ей вновь отводят прежнее место — место лишней, опасной, неудобной.
Спектакль подчёркивает не музейную отстранённость сюжета, а его живую, не утраченную остроту и внутреннюю близость к нам. Трагедия рождается не только из страсти, но и из рационального механизма исключения: цивилизованный и упорядоченный мир очень быстро обнажает свою жестокость, когда сталкивается с тем, что не может приручить до конца. Медея страшит не только тем, что способна переступить предел, но и тем, что сама прежде была вытеснена за пределы.
Музыка Керубини придаёт этому образу стихийную силу. В оркестре сталкиваются две главные темы — мести и материнской любви, два чувства, раздирающие Медею. Грозовые оркестровые призывы выводят действие за рамки классицистской стройности и приближают его к большой музыкальной драме XIX века.
Мифологическая Греция предстаёт здесь как мир первозданной, почти ритуальной силы — пространство, где боги, люди и рок сходятся в смертельном узле. Это ощущение поддерживает и сценическое решение: действие разворачивается на побережье, среди тетраподов, разбросанных по пляжу для защиты от морского волнения, на границе между сушей и водой, где героиня оказывается вытесненной отовсюду.
«Медея» не предлагает морального комфорта: путь героини от внутреннего надлома к катастрофе разворачивается в музыке как столкновение любви и страха, угрозы и притворного смирения, а в кульминации её голос будто вступает в поединок с оркестром, приводя действие к финалу исключительной силы. Медее невозможно не сочувствовать: её боль рождается из предательства Ясона, из унизительной отвергнутости, из сознания того, что ради него она пожертвовала всем и в итоге оказалась изгнана и лишена прежнего достоинства. Но невозможно увидеть в ней лишь жертву: величие этого образа — в его трагической, неустранимой противоречивости, где сочувствие не отменяет ужаса.