Смех сквозь слёзы — и движение вместо слов
Почему «Вишнёвый сад» — комедия? Этот вопрос сопровождает пьесу с момента её появления и, кажется, давно стал частью самого произведения. Чехов настаивал на жанровом определении «комедия», тогда как Станиславский увидел в пьесе трагедию. «Это не комедия, не фарс… это трагедия», — убеждал он автора. Чехов отвечал с присущей ему раздражённой точностью: Художественный театр видит «положительно не то», что он написал. Спор оказался неразрешимым — и потому необыкновенно плодотворным. Более ста лет режиссёры выбирают между смехом и слезами, а лучшие постановки отказываются выбирать.
Премьера балета «Вишнёвый сад. Сад вишнёвый» в МАМТ предлагает взглянуть на эту двойственность через искусство, в котором нет ни чеховских диалогов, ни знаменитых пауз, ни авторских ремарок. Это балет — и данное обстоятельство принципиально. Здесь жанр пьесы исследуется не только средствами драматургии и режиссуры, но прежде всего через движение, музыку, ритм, пластику человеческого тела и пространство сцены. Слова исчезают, однако их скрытые противоречия становятся ещё заметнее.
Так всё-таки комедия?
Внешний сюжет «Вишнёвого сада» прост: имение Раневской продают за долги, новый владелец Лопахин вырубает сад, прежние хозяева разъезжаются. Кажется, не самый очевидный материал для веселья. Но Чехова интересует не только что происходит, но и как. Пока над героями буквально «должен обвалиться дом», они пьют кофе, играют на бильярде, устраивают бал и произносят речи, которые никто толком не слушает. Гаев клянётся спасти имение — и немедленно отвлекается на леденцы и бильярдные комбинации. Раневская оплакивает родину — и тут же вспоминает, что пора пить кофе. Петя Трофимов устремляется к высшей правде — но сначала падает с лестницы и теряет калоши.
Смешное у Чехова не отменяет боли, а боль не придаёт героям трагического величия. Они страдают искренне, но неловко; говорят о судьбе России, запинаясь о бытовые мелочи; мечтают о будущем, не умея распорядиться настоящим. Даже «вечный студент» Трофимов, провозглашающий наступление новой жизни, вынужден после паузы уточнить: он либо дойдёт до высшей правды, либо хотя бы укажет другим дорогу. Формулировка предусмотрительная — почти как запасной выход.
Поэтому «Вишнёвый сад» называли драмой, трагикомедией, лирической комедией и драматическим гротеском. Возможно, точнее всего определить его жанр словами «смех и слёзы». Причём не по очереди, а одновременно. Чехов заставляет трагическое внезапно проваливаться в фарс, а за комической маской обнаруживает одиночество и страх. Епиходов смешон со своими «двадцатью двумя несчастьями», но его нелепое «жить мне или застрелиться» — всё тот же вопрос Гамлета. Шарлотта показывает фокусы и ест огурец, размышляя о том, что у неё нет ни родины, ни близких, ни ясного ответа на вопрос, кто она. В этом мире даже клоуны остаются наедине с бездной — просто делают это без лишнего пафоса.
Почему именно балет?
Балет особенно чувствителен к двойственности. Одно и то же движение способно быть одновременно прекрасным и болезненным, свободным и механическим, торжественным и нелепым. Жест может начаться как признание, продолжиться как судорога и закончиться почти бытовой неловкостью. Танец не обязан объяснять, где кончается комедия и начинается трагедия: он позволяет им существовать в одном теле, в одном ритме, в одном мгновении.
В драматическом театре внутреннее действие «Вишнёвого сада» рождается в подтексте: герои говорят не то, что думают, отвечают невпопад и часто не слышат друг друга. В балете этот «диалог глухих» получает буквальное пластическое измерение. Партнёры могут находиться рядом и двигаться в разных ритмах; сближаться, не встречаясь; повторять жесты друг друга, не достигая взаимопонимания. Там, где Чехов ставит ремарку «пауза», балет может дать остановку, зависание или едва заметное движение, в котором происходит больше, чем в длинном монологе.
Балетная сцена также позволяет по-новому увидеть главного героя пьесы — сам сад. У Чехова это одновременно реальное пространство, семейная память, утраченный рай, знак прежнего порядка и образ красоты, не умеющей оправдать своё существование экономически. Лопахин видит землю, которую можно разделить на участки; Раневская — собственное детство; Петя — прошлое, от которого необходимо освободиться. Сад один, но для каждого он иной. В спектакле его образ может возникать не как декорация, а как ансамбль тел, система движений, дыхание общего пространства. Сад способен цвести, распадаться и исчезать — не на заднем плане, а непосредственно в танце.
«Вишнёвый сад» и «Сад вишнёвый»
Двойное название спектакля словно меняет точку зрения. «Вишнёвый сад» — привычное имя пьесы, за которым стоят Чехов, история Художественного театра и огромная традиция интерпретаций. «Сад вишнёвый» — тот же образ, но увиденный заново, с переставленным смысловым ударением. В одном случае мы будто узнаём культурный символ, в другом — всматриваемся в сам сад: живой, телесный, цветущий и обречённый.
Такая перестановка напоминает и о важном для Чехова различии между утилитарным и поэтическим. Станиславский вспоминал, как автор произносил название пьесы: сначала речь шла словно о хозяйственном, доходном саде, затем — о саде, хранящем красоту ушедшей жизни. Но в чеховском мире прагматизм и поэзия не распределены между злодеями и праведниками. Лопахин способен видеть красоту цветущего поля и всё же берётся за топор. Раневская любит сад, но не делает ничего, чтобы его спасти. Одни уничтожают красоту действием, другие — бездействием. У каждого своя правда и своя доля вины.
Жанр любой постановки рождается именно в выборе оптики. Стоит задержаться на слезах Раневской — и возникает трагедия. Услышать бильярдные реплики Гаева — комедия. Поверить Трофимову — драма о будущем. Присмотреться к его калошам — почти водевиль. Однако двойственность не означает неопределённости. Напротив, она требует особой точности: удержать смех и боль так, чтобы одно не уничтожило другое.
Балет «Вишнёвый сад. Сад вишнёвый» вступает в старый спор не затем, чтобы наконец объявить победителя. На балетной сцене вопрос «комедия или трагедия?» превращается в вопрос о том, как тело переживает утрату, как память становится движением и можно ли танцевать в тот момент, когда за окном уже стучит топор. У Чехова герои именно так и поступают: танцуют, пока продаётся дом, смеются, когда страшно, и говорят о будущем, которого никто не видел.
Возможно, поэтому «Вишнёвый сад» остаётся современным. Мы тоже нередко провожаем целые эпохи, занятые повседневными делами; замечаем конец привычного мира немного позже, чем следовало; и продолжаем двигаться — иногда по плану, иногда невпопад. А балет позволяет увидеть это движение без слов: смешное, печальное, прекрасное и неостановимое.