Грамшианский диагноз современному реформизму
13 июля 2021 года
Автор: Янис Икбал
Перевод: Мария Новосельцева
Учитывая, с какой скоростью капитализм скатывается к экологической катастрофе, эпидемиологическим кризисам и неофашистским формам правления, необходимость социалистической революции кажется очевидной. Но ответ на вопрос, какими конкретно путями будут осуществляться эти исторические изменения, по-прежнему ускользает от нас. Несколько десятков лет господства неолиберализма привели к деградации массовых движений и резкому спаду социальной борьбы, что явно отражает нынешнюю степень развития живых низовых практик и силы народных масс. Неослабевающая «политика жесткой экономии», нацеленная против самой основы человеческого достоинства, нанесла сильнейший удар по мощным народным источникам творчества, солидарности и экзистенциальной решимости. И это объясняет, почему международное левое движение продолжает переживать упадок в части революционных настроений и долгосрочных планов.
В статье апрельского номера журнала «Реформа и революция» за 2021 год, которым руководит марксистская платформа организации «Демократические социалисты Америки», утверждается: «Реформы можно продвинуть только через борьбу, и… если наш класс будет организован в более широких масштабах и нацелен на прямую борьбу за политическую власть, мы сможем выиграть гораздо больше». Такой ход рассуждений очень напоминает предложенную Эриком Олином Райтом стратегию «эрозии», «разъедания» капитализма. Что общего у этих точек зрения, так это непонимание коренной структуры капитализма в его целостности, игнорирование природы взаимосвязей различных элементов, составляющих такие общественные формации. В частности, будучи недостаточно развитым теоретически, реформистский подход неспособен определить место политической и социальной составляющих внутри капитализма.
Формы государства на Востоке и Западе
В своих знаменитых «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши писал:
«На Востоке государство было всем, гражданское общество было примитивным и аморфным. На Западе между государством и гражданским обществом были упорядоченные взаимоотношения, и если государство начинало шататься, тотчас же выступала наружу прочная структура гражданского общества. Государство было лишь передовой траншеей, позади которой была прочная цепь крепостей и земляных валов; конечно, это относится к тому или иному государству в большей или меньшей степени, и именно этот вопрос требует тщательного анализа применительно к каждой нации…» (Избранные произведения в 3 томах. М., 1959. Т. 3, с. 200).
В этом пассаже Грамши утверждает существование на Западе сильной государственной структуры, которая включает в себя, что немаловажно, множественные проявления зрелого гражданского общества, его посреднические функции.
Действительное подчинение общества капиталу на Западе обеспечивает основу социальной сплоченности. Это может быть следствием посреднической роли представительских институтов или более абстрактного феномена социальной демократизации – юридического равенства, позволяющего повысить степень участия населения в политической и экономической жизни. На Востоке, напротив, у государства отсутствует тот комплекс оборонительных окопов, который развитое и объединенное гражданское общество может предложить государству на Западе и который помогает противостоять тому, чтобы конфликты в сфере производства сразу же выплескивались непосредственно в политическое поле.
Когда Грамши сравнивает структуры передовых капиталистических государств, отличающиеся плотностью и вязкостью, со строением более отсталых обществ, политически разнородных, разрозненных, где докапиталистические или некапиталистические элементы существуют бок о бок с капиталистическими, он идет по пути, проложенному Владимиром Лениным. В «Резолюции о войне и мире», опубликованной в 1923 году, Ленин пишет следующее:
«Это история доказала, это надо уметь взять как факт, надо уметь считаться с тем, что мировая социалистическая революция в передовых странах не может так легко начаться, как началась революция в России – стране Николая и Распутина, когда громадной части населения было совершенно все равно, какие там народы на окраинах живут, что там происходит. В такой стране начать революцию было легко, это значило — перышко поднять. А начать без подготовки революцию в стране, где развился капитализм, дал демократическую культуру и организованность последнему человеку, – неправильно, нелепо». (ПСС, т. 36, с. 15-16).
Выделенная Грамши различность отношений между государством и гражданским обществом на Востоке и Западе была использована мыслителями-реформистами (прежде всего еврокоммунистами) в явно нереволюционных целях. Они утверждали, что, поскольку западное государство в значительной степени основано на гражданском обществе, капитализм можно медленно ослаблять посредством культурной и парламентской борьбы против гегемонии буржуазии. Поэтому Никос Пуланзас [греческий марксист третьей четверти XX века, представитель антисталинского крыла Коммунистической партии Греции – прим. ред.] писал, что надеется на укрепление демократических позиций в капиталистических государствах Европы семидесятых годов, когда профсоюзы были относительно сильны, а социал-демократические партии, казалось, были в состоянии взять на себя управление различными западноевропейскими странами. Тем не менее, его надежды так никогда и не воплотились в реальность.
Целостное государство
Перетолковыванию «Тюремных тетрадей» в реформистском духе помогало их выборочное прочтение. Согласно Грамши, когда западная буржуазия декларирует гегемонистский проект в завершенном виде, на уровне институтов это проявляется в форме качественно нового аппарата – «целостного государства». Государство больше не является сущностью, что возникает в повседневной жизни лишь время от времени. Нет, теперь оно просачивается в самые микроскопические поры социума, проникая том числе и в смазочные баки механизма гражданского общества. Грамши тесно увязывает гражданское общество с «согласием широких масс населения с тем направлением социальной жизни, которое задано основной господствующей группой». В дополнение к гражданскому обществу существует также политическое общество, включающее в себя «государственный аппарат принуждения, “законно” обеспечивающий дисциплину тех групп, которые не “выражают согласия” ни активно, ни пассивно».
Как отмечает Грамши далее, «этот аппарат, однако, учрежден для всего общества на случай таких критических моментов в командовании и управлении, когда спонтанное согласие исчезает» – а значит, целостное государство равно «политическое общество + гражданское общество, иначе говоря, государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения». Здесь различия между политическим обществом и гражданским обществом носят эвристический, а не органический и онтологический характер. В действительности оба компонента целостного государства существуют как диалектические моменты в более широкой картине фундаментального единства. Эту мысль можно прояснить, кратко очертив контуры гегемонии.
В книге «Господство без гегемонии» (1998) Ранаджит Гуха [индийский историк, изучающий преимущественно общество колониальной и постколониальной Индии – прим. ред.] разработал полезную схему анализа. Гегемония предполагает отношение господства [D] к подчинению [S], причем существование одного из этих понятий подразумевают наличие второго. Обе этих аспекта власти имеют уже свои соотносимые понятия: господство может принимать формы принуждения [C] и убеждения [P], тогда как подчинение может принимать форму сотрудничества [C*] и сопротивления [R]. По мнению Гухи, «взаимная включенность D и S логична и универсальна в том смысле, что, говоря на уровне абстракции, можно констатировать – она имеет место везде, где есть власть, то есть при всех исторических общественных формациях, независимо от способов осуществления власти». Но конкретное сочетание принуждения, убеждения, сотрудничества и сопротивления зависит от обстоятельств в разных исторических ситуациях.
В любом заданном обществе и в любой заданный момент времени отношение D/S варьировалось в соответствии с тем, что Гуха назвал – следуя терминологическому аппарату «Капитала» – «органической структурой» власти, зависящей от относительных долей С и Р в D, а С* и R – в S, каковые доли, по его утверждению, всегда были случайными. А гегемония в рамках этой схемы – состояние господства, при котором Р превышает С. «Определенная в этих терминах гегемония действует как динамическая система и сохраняет даже самую убедительную структуру господства всегда и обязательно открытой для сопротивления». Но в то же время, «поскольку гегемония, как мы ее понимаем, есть частное состояние D, а последнее конституируется C и Р, не может быть системы гегемонии, при которой Р перевешивало C до такой степени, что сводило бы ее на нет. Если бы это произошло, не стало бы господства, а значит, и гегемонии».
Эта концепция, отмечал Гуха, «избегает грамшианского противопоставления господства и гегемонии как антиномий», которое «увы, слишком часто давало теоретический предлог для либеральной абсурдности – абсурдности ненасильственного государства – невзирая на то, что работа Грамши подводит к противоположному выводу». Как видно, гегемония – в отличие от реформистских концепций – всего лишь создает социальную основу власти в государстве (понимаемом в ограниченном смысле, как правительственный аппарат); а господство в политическом обществе зависит от идеологических возможностей класса в гражданском обществе (говоря в терминах «целостного государства»). Учитывая особенности гражданского общества Запада («траншеи и земляные валы»), класс, стремящийся к гегемонии, должен пробиться через различные, но объединенные в общую оборонительную систему элементы гражданской и политической гегемонии, прежде чем вырваться на оперативные просторы маневренной войны – начать перестраивать государство.
Когда целостное государство понято во всей его полноте, понятие «гражданского общества» обращается в местность, на которой общественные классы соперничают за социальное и политическое лидерство или гегемонию над другими общественными классами. Однако такая гегемония гарантируется в конечном счете захватом легальной монополии на насилие, воплощенной в институтах политического общества. Следовательно, политическое общество есть сгущение общественных сил в гражданском обществе, каковые силы предопределены экономическими интересами и ситуацией на политической арене. Государственный аппарат буржуазии может быть побежден только тогда, когда пролетариат лишит его социальной основы, построив альтернативный доминирующий нарратив и конкретизировав его в соответствующем аппарате. Современные же реформисты отрицают необходимость последнего.
Следовательно, вместо того, чтобы привязывать гегемонию либо к гражданскому обществу, либо к политическому обществу, или характеризовать гегемонию как неизменно подразумевающую согласие управляемых на их подчиненный статус, или рассматривать гегемонию как процесс, работающий на молекулярном уровне почти неполитическим образом, нам нужно рассматривать гегемонию как способ объединения общественных сил в политическую власть. Осуществление гегемонии, первоначально возникающее внутри гражданского общества, должно иметь существенное воздействие и на политическое общество, ибо само политическое общество неразрывно переплетено с гражданским обществом и участвующими в нем силами как их опосредованная, высшая форма. Фактически любая попытка достижения гегемонии внутри гражданского общества должна продвигаться к политической гегемонии, чтобы сохранить себя как таковую.
Стратегия двоевластия
Теперь должно быть очевидно, что Грамши не постулирует, будто между Востоком и Западом существуют глубоко укоренившиеся различия в отношении того, как работает государство. Сколь бы легок ни был доступ к политической власти по одну сторону водораздела, по-прежнему нужна, используя выражение Грамши, интенсивная «критическая деятельность» (неотъемлемая часть длительной позиционной войны), которую необходимо вести в ходе исторического процесса любой интеллектуальной и моральной реформы; гегемонию нужно создавать таким образом, чтобы она достигла массового сознания. Любое завоевание «аморфного» государства должно сопровождаться этой деятельностью. Таким образом, разные исторические структуры находятся на неодинаковых уровнях развития гражданского общества. Эти структуры различаются лишь качеством взаимоотношений между государством и гражданским обществом.
Типы связей между государством и гражданским обществом на Западе в решающей степени зависят от материальных аппаратов. В «Антиномиях Антонио Грамши» Перри Андерсон перевел акцент с культуры как механизма согласия на «общую форму представительского государства», которая «лишает рабочий класс идеи социализма как государства иного типа». Средства коммуникации, потребительство и «другие механизмы культурного контроля» могут лишь дополнительно усилить этот более фундаментальный механизм, которым ведает само государство. Буржуазное государство отняло у населения классовое деление, «презентуя» индивидов как равноправных граждан:
«[Оно] представляет мужчинам и женщинам их неравное положение в гражданском обществе так, словно в рамках государства они равны. Парламент, избираемый каждые четыре или пять лет как суверенное выражение народной воли, изображает перед массами фиктивное единство нации, словно бы это было их собственное самоуправление». За «юридическим равенством эксплуататоров и эксплуатируемых» скрывается «полное обособление и неучастие масс в работе парламента». Согласие, полученное буржуазным государством, «принимает фундаментальную форму веры масс в то, что они осуществляют окончательное самоопределение в рамках существующего общественного порядка». Вера в равенство всех граждан, то есть в отсутствие господствующего класса, порожденная институтами парламентского представительства, является конструкцией согласия, которая обнаруживается в развитом капиталистическом обществе.
Поскольку парламентские институты сами несут ответственность за сохранение капиталистического общества, «демократический путь к социализму» в конечном итоге лишь укрепляет идеологию буржуазной демократии. Следовательно, построение социализма потребует не бездумного захвата существующих государственных аппаратов, а их демонтажа путем создания новых институтов низовой демократической народной власти. Эта революционная перспектива описывается как стратегия двоевластия, поскольку она продвигает новые центры народной власти вне или в оппозиции к аппаратам старого государства. Но современные реформисты, пренебрегающие неразрывной связью гражданского общества и политического общества, игнорируют революционную позицию такого рода.
Об авторе:
Янис Икбал – независимый исследователь и независимый публицист из Индии (город Алигарх, штат Уттар-Прадеш). Статьи автора публиковались в США, Великобритании, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Индии и ряде стран Латинской Америки.
