Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #1

Впрочем, после перестройки забывали не только нишевых, но и самых монументальных советских писателей. В этом качестве можно назвать Константина Федина (1892-1977), который в позднесоветское время считался живым классиком советской литературы, а сегодня мало кому известен. Наряду с Фадеевым и А. Н. Толстым он играл важную роль в руководстве Союза писателей, а с 1959 года возглавлял эту организацию. Последние десятилетия своей жизни Федин был поэтому занят преимущественно административной работой, а свои последние романы написал в сороковых годах. Как следствие, я помещаю рассказ о Федине именно в настоящую статью.

Константин Федин
Константин Федин

Родился он в семье владельца писчебумажного магазина, но идти в коммерсанты с детства не хотел и тянулся к писательству. Первые небольшие журнальные публикации состоялись у него в 1913 году, но Первая мировая война прервала едва начавшуюся писательскую карьеру – в момент её начала Федин находился в Германии, был там интернирован и так и провёл в этом статусе всю войну. Затем он вернулся в Россию и занялся журналистской (немного поучаствовав в этом качестве в Гражданской войне), издательской, писательской деятельностью. В 1920-х годах он написал ряд рассказов и повестей, а также два романа – «Города и годы» (1924) и «Братья» (1928).

Уже первый из них (считающийся сегодня лучшим фединским романом – вероятно, за типичные для двадцатых годов весьма артхаусные композицию и стиль) написан на заглавную для фединского творчества тему – взаимоотношения интеллигенции, искусства и революции. Этот постоянный мотив, собственно, сразу объясняет, почему Федин сегодня позабыт – нынешней творческой интеллигенции такая литература не требуется, ибо показывает её в неприглядном свете. В «Городах и годах» изображён конфликт колеблющегося интеллигента Андрея Старцова и твёрдого большевика (а по совместительству немецкого художника) Курта Вана. Андрей Старцов чуток, но почему-то получается так, что чуткость чуткого интеллигента проявляется прежде всего по отношению к врагам и играет им на руку. Как сказано в романе, «Старцовы вечно крутятся в мнимой принципиальности, желая примирить идеальное с действительным». В итоге Старцов идёт на прямое предательство своего друга Курта Вана и дела революции, и за измену революции Ван убивает его.

Хотя некоторые критики считали образ Старцова пережитком дореволюционного прошлого, мнимо чуткий колеблющийся интеллигент регулярно появлялся на страницах всевозможных романов на протяжении всего XX и даже в XXI веке. При этом Старцова стали брать под защиту уже в позднесоветские годы – так, биограф Федина Берта Брайнина в предисловии к одному из фединских изданий 1979 года заявляет, что «Старцов много сложнее, трагичнее и благороднее, чем представлялось раньше», а Курт Ван вовсе не является положительным героем – причём не потому, что в 1914 году оказался охвачен шовинистическим угаром, а потому, что, как написал в 1974 году другой критик, «начисто лишён обаяния человечности».

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #3

В начале тридцатых годов Федин заболел туберкулёзом, потом лечился в санаториях Швейцарии и Германии, потом много работал в руководстве создаваемого Союза писателей. На европейском материале он написал романы «Похищение Европы» (1935) и «Санаторий “Арктур”» (1940). Перед нами предстают экономический кризис, восхождение фашизма, бессмысленность западноевропейской буржуазной интеллигенции, столкновение советского и западного человека. Стоит ли удивляться, что нынешней господствующей идеологии Федин глубоко чужд?

В годы Великой Отечественной войны Федин написал три цикла очерков по впечатлениям от поездок на прифронтовые и освобождённые от оккупации области, а также книгу воспоминаний «Горький среди нас» о литературной жизни Петрограда начала двадцатых годов и о той роли, которую Горький играл в судьбе молодых писателей. В 1945-1946 годах Федин наблюдал за Нюрнбергским трибуналом как специальный корреспондент газеты «Известия».

И уже с середины войны писатель работал над своей заключительной, как оказалось, трилогией, состоящей из романов «Первые радости» (1943-1945), «Необыкновенное лето» (1945-1948) и «Костёр», начатый в 1949 и оставшийся недоконченным. В последующие годы Федин писал только мемуарные очерки и публицистику. В трилогии предполагалось описать становление и развитие революционера, а также представителей творческой интеллигенции на фоне изменяющегося общества. Действие первого романа происходит в Саратове в 1910 году (эпоха реакции после поражения первой русской революции), второго – в 1919 году (решающий год Гражданской войны). Третий роман Федин первоначально предполагал написать о середине тридцатых годов (эпохе победившего социализма), но начавшаяся война побудила его переработать замысел и поместить действие в 1941 год, а главного героя трилогии, немолодого уже на тот момент революционера Кирилла Извекова – извлечь из сундука свою старую комиссарскую форму. Победивший социализм, как выяснилось, ещё не победил, и должен был выступить на новую решающую битву.

Что же помешало Федину закончить свою трилогию? Конечно, после войны времени на собственное творчество у него оставалось немного. Но всё это могло лишь затянуть написание книги, но не отменить же его окончательно. Полагаю, что дело всё в том же XX съезде – невозможным оказалось продолжать старый замысел о становлении революционера и революции в изменившейся общественной атмосфере, когда львиная часть революционной истории была объявлена ошибкой и преступлением. Возможно, что-то надломилось и в самом писателе – во всяком случае, он не возражал против публикации повести «Один день Ивана Денисовича», с которой пролез в большую советскую литературу Солженицын. Впрочем, позднее, после падения Хрущёва, Федин возражал как против публикации солженицынского романа «Раковый корпус» (автор коего недвусмысленно намекал, что считает советскую систему опухолью на теле страны), так и против дальнейшей антисоветской деятельности Солженицына. Но революционность из верхов советского общества к тому времени ушла, и не 80-летнему Федину было возвращать её обратно.

В период ВОВ не был заброшен и приключенческий жанр. Наиболее значимое произведение этого рода создал литератор широкого профиля Вениамин Каверин (1902-1989). Любопытно, что в двадцатые годы он начинал свою писательскую карьеру в одном литобъединении с Фединым («Серапионовы братья»), однако выбрал иной политический путь, с хрущёвских времён был одним из самых видных представителей «официально-диссидентского» крыла советской литературы и даже поссорился с Фединым на почве различного отношения к ситуации с романом Пастернака «Доктор Живаго». Поэтому сегодня Каверин, в отличие от Федина, не забыт; ну а кроме того, он не забыт благодаря грандиозной популярности романа «Два капитана» (1938-1944), который был написан в политически более здоровые времена и к которому даже не приблизились крупные произведения, созданные Кавериным позднее.

Вениамин Каверин
Вениамин Каверин

Сюжет «Двух капитанов» отчасти напоминает «Гамлета»: брат убивает брата (правда, в данном случае братья двоюродные) с целью получить жену брата, а весь роман – это по существу долгая история разоблачения убийцы.

Главный герой произведения – Саня Григорьев, сын рабочего, в десятилетнем возрасте оставшийся без родителей и, чтобы избежать попадания в приют, вместе со своим другом сбежавший из родного города. Несколько месяцев они беспризорничают, но, поскольку дело происходит сразу после Октябрьской революции, Саня быстро попадает в руки властей, всерьёз взявшихся за решение проблемы безнадзорных детей. Его направляют в школу-интернат, где он начинает получать образование.

Интернат, впрочем, нарисован отнюдь не розовыми красками – его педагогический коллектив представляет собой настоящий гадюшник, а директором является старорежимный ещё кадр, некто Николай Татаринов. Саня знакомится с его двоюродной племянницей Катей, помогает Татариновым по хозяйству и постепенно выясняет историю семьи. Оказывается, нынешний директор интерната в 1912 году снаряжал на Северный полюс экспедицию во главе с его двоюродным братом, капитаном Иваном Татариновым, и нарочно снарядил её так, чтобы обречь её на гибель и избавиться от брата. Вдова капитана Татаринова привечает родича, не подозревая о его роковой роли в гибели мужа, но Катерина дядю недолюбливает.

Саня, правда, не знает, что вдова капитана сожительствует с его убийцей – после революции браки часто не регистрировались формально – и когда он изобличает перед ней Николая, та хоть и верит ему, но кончает жизнь самоубийством. Для Сани это становится неожиданным ударом, тем более, что достаточных доказательств он не имеет и неопровержимо доказать свою правоту обществу не может. Но он готов мстить уже и за вдову, и ставит себе целью однажды вывести убийцу на чистую воду. Саня поступает в лётную школу, становится полярным лётчиком, женится на Кате, продолжая всё это время выяснять обстоятельства гибели экспедиции. В конце концов, уже во время Великой Отечественной войны, он находит на арктическом острове палатку капитана Татаринова с его останками и дневником, который предоставляет главному герою железные доказательства для разоблачения убийцы.

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #5

Всё это – только самая основа сюжета (роман значительно шире), но уже и по ней можно видеть, что за характерной для всех времён и народов приключенческой, детективной, романтической канвой скрываются чисто социалистические общественные явления. Государство в кратчайшие сроки решает проблему беспризорничества, давая образование и полноценную жизнь миллионам этих детей, которые в буржуазном обществе никому не были бы нужны. Главный герой, будучи простого происхождения, самым естественным образом сближается с семьёй представителей вчерашних имущих классов и женится на девушке из этой семьи. Вчерашний беспризорник становится лётчиком, и это нормальная, заурядная судьба, а не какое-то уникальное исключение. Полярные исследования – важнейшее для нового общества дело (освоение Севера занимало в общественной жизни предвоенного СССР примерно такое же место, что освоение космоса – в жизни позднесоветского общества), тогда как исследования дореволюционные действительно были поставлены очень плохо (образ капитана Татаринова и его экспедиции составлен из нескольких реальных прототипов), нередко велись в порядке частной инициативы и гибли частично или в полном составе.

А ещё можно отметить, что байки антисоветчиков о злобной советской власти, якобы скрывавшей от граждан тяжесть положения в блокадном Ленинграде, не стоят, как обычно, и ломаного гроша – «Два капитана» впервые были напечатаны целиком в 1945 году, а ведь теме голодающего Ленинграда и наживавшихся на голоде спекулянтов отведена там не одна страница.

Роман был награждён Сталинской премией II степени, в советское время дважды экранизировался (как тогда нередко случалось – в виде кинофильма в пятидесятые годы и в виде многосерийного телефильма – в семидесятые), а в постсоветское по нему был поставлен мюзикл «Норд-Ост», печально известный по эпизоду с массовым захватом заложников чеченскими террористами в 2002 году.

Своеобразной стороной творчества Каверина являются детские сказки, которые он писал вплоть до начала восьмидесятых годов и которые были адресованы отнюдь не только детской аудитории. Это вообще весьма характерно для советской детской литературы – есть даже приписываемая разным писателям апокрифическая фраза «Для детей надо писать как для взрослых, только лучше» – и по ходу данного цикла статей мы уже имели возможность неоднократно это наблюдать. Действие каверинских сказок обычно происходит в некой изменённой магической советской действительности, причём для более поздних сказок писатель придумал постоянное место действия – несуществующий городок Немухин. О них ещё будет сказано несколько слов в последующих статьях.

Кадр из диафильма 1971 года. Времена всегда играют свою роль - тут нехороший толстяк похож скорее на американского шпиона
Кадр из диафильма 1971 года. Времена всегда играют свою роль - тут нехороший толстяк похож скорее на американского шпиона

А самая первая сказка – с длинным названием «О Мите и Маше, о Весёлом Трубочисте и Мастере Золотые Руки» – начиналась и кончалась в Ленинграде. Хотя она была написана ещё перед войной, можно подумать, что это сказка военных лет. Главным злодеем является вроде бы традиционный для русских сказок Кощей Бессмертный (но в данном случае весьма похожий на Гитлера), похищающий из Ленинграда с помощью одного из своих братьев (изрядно напоминающего Геринга) девочку Машу в своё Кощеево Царство (в котором легко угадывается гитлеровская Германия) и сажающий её под охрану огромных собак (клички которых начинаются на букву «Г», как и фамилии многих гитлеровских руководителей). Брат Маши Митя отправляется её спасать, а на месте самым естественным для советского человека образом решает, что необходимо заодно покончить с Кощеем. В конечном счёте Митя и Маша (которая действует так же активно, как и её брат) с помощью многочисленных местных подпольщиков побеждают Кощея, освобождают от него страну и возвращаются в Ленинград. Таким образом, вновь мы видим, что детей советского общества активно готовили ко взрослой жизни, в самой доступной для них форме объясняя, как устроен мир вокруг и что им придётся делать для изменения этого мира.

Да и в ходе самой войны писатели честно и открыто писали о ней для юных читателей. Так, упоминавшаяся выше «Четвёртая высота» в общем-то предназначена прежде всего детско-юношеской аудитории. А здесь можно привести пример поэта Самуила Маршака, о котором говорилось в предыдущей статье: в 1943 году он продолжил своё знаменитое стихотворение «Почта» (1927) о работе почтальонов поэмой «Почта военная» – уже о работе почтальонов на войне и роли почтовой службы в военных условиях. И никто, разумеется, не бережёт детей от тяжёлой реальности. Это было бы тем более глупо, что они сами постоянно в ней живут:

В далёком южном городке
С утра пылает зной,
А снег на склонах вдалеке
Сияет белизной.

Под тёмной зеленью ветвей
В саду среди двора
Шумит ручей, а у детей
Весь день идет игра.

Какие игры у детей?
Они ведут войну,
Они форсируют ручей,
И враг у них в плену.

Во двор заходит почтальон,
Обходит все дома,
И слышит он со всех сторон:
– А нет ли нам письма?

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #7

– Вам не успели написать.
Сегодня письма есть
В квартиру номер двадцать пять
И номер двадцать шесть!

– Мы из квартиры двадцать шесть.
Письмо отдайте нам!
– А вы сумеете прочесть?
– Сумеем по складам!

Бегут с высокого крыльца
Ребята за письмом
– Письмо Петровым от отца! –
Молва идет кругом.

Не рассказать, как был бы рад
Взглянуть издалека
На этот дом и этот сад
Петров – герой полка.

Вот здесь во флигеле он жил,
Где тополь под окном.
Здесь во дворе он и служил –
На складе нефтяном.

Здесь на крыльце с детьми, с женой,
Усевшись на ступень,
Встречал он день свой выходной,
Последний мирный день...

Где он? Воюет, если жив.
А может, пал в бою,
За близких голову сложив,
За Родину свою.

Кто знает!.. Письма говорят
О том, что был здоров
Недели три тому назад
Сержант Сергей Петров...

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #8

Что касается послевоенной детской литературы, то в ней доминируют уже мотивы мирного строительства, чрезвычайно актуального для скорейшего преодоления последствий войны и дальнейшего создания материальной базы коммунизма. В частности, весьма характерна в этом смысле повесть Ивана Василенко «Звёздочка» (1948) – о коллективе учеников ремесленного училища, которые проходят производственную практику на машиностроительном заводе и осваивают профессию токаря. Тут нужно отметить, что, хотя антисоветская пропаганда осмеивала жанр производственного романа особенно охотно, и некоторые писавшие в этом жанре советские авторы действительно давали к тому повод, это ещё не причина с пренебрежением смотреть на жанр в целом. А в данном случае повесть о производстве и вовсе адресована юношеству, что, казалось бы, дополнительно усложняет литературную задачу – но автор сумел сделать свою повесть чрезвычайно живой, доступной и увлекательной, наполненной энтузиазмом послевоенного социалистического строительства.

Василенко более известен циклом повестей «Волшебная шкатулка» (1938-1958) о приключениях в предреволюционные и революционные годы мальчика Артёмки, сапожника из Таганрога, тянущегося к искусству. В советское время этот цикл был экранизирован – как, впрочем, и «Звёздочка», за которую автор получил Сталинскую премию III степени.

Николай Носов в послевоенный период отметился повестями «Весёлая семейка» (1949), «Дневник Коли Синицына» (1950) и «Витя Малеев в школе и доме» (1951) о жизни обычных советских школьников. В первых двух повестях, хотя речь идёт об учащихся начальных классов, акцент сделан на взрослую, «настоящую» деятельность, а не просто на учёбу за книжками. Герои этих повестей – участники кружка юных натуралистов; сначала они устраивают домашний инкубатор для выведения цыплят, а затем ухаживают за пчёлами на организованной ими школьной пасеке. Третья же повесть написана именно для того, чтобы донести до детей мысль о необходимости хорошо учиться, но Носов и такую банальную, казалось бы, мысль облёк в увлекательную и доходчивую форму.

Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #9

Можно также добавить, что повесть о Вите Малееве была написана в период эксперимента по раздельному обучению мальчиков и девочек в средней школе, который осуществлялся с 1943 года. Поэтому в школе, где происходит действие, учатся только мальчики, а сестра Вити Лика ходит в другую школу. Этот эксперимент носил очень ограниченный характер (затронув по Советскому Союзу не более 2% школ) и был быстро признан неудачным (уже с 1950 года началась подготовка к его прекращению, а полностью он был остановлен в 1954 году). Однако его массовость в Ленинграде и популярность некоторых книг типа обсуждаемой повести привели в итоге к зарождению мифа, будто при Сталине раздельное обучение было массовым и повсеместным, а то и всеобщим.

Перейдём теперь к обзору фантастической литературы. В послевоенный период на литературной сцене появился один из центральных впоследствии авторов фантастического жанра – Иван Ефремов (1908-1972), который был не только писателем, но и всемирно известным учёным. Огромный вклад в науку внесли его труды по палеонтологии и геологии; он был основателем такого подраздела палеонтологии, как тафономия (наука об условиях захоронения останков вымерших животных). Ранние его литературные опыты приходятся ещё на двадцатые годы, однако первые публикации начались в 1944 году. Приблизительно в это время появились рассказы «Алмазная труба» (о работе геологов), «Озеро горных духов» (об открытии озера жидкой ртути), «Олгой-Хорхой» (о встрече советской экспедиции в Монголии с легендарным чудовищем-криптидом).

Фантастическая повесть «Звёздные корабли» (1947), где описывается, как палеонтологи открыли факт посещения Земли в мезозойскую эру разумными пришельцами, сначала обнаружив загадочные отверстия в черепах динозавров, сделанные каким-то оружием, а затем найдя и череп инопланетянина-гуманоида и каменную пластинку с его портретом. К сожалению, повесть послужила источником для всяких псевдонаучных сенсаций и до сих пор циркулирует в уфологической литературе как якобы намёк на подлинную находку, которую «учёные скрывают». Хотя, конечно, Ефремов всего лишь облачил в художественную форму философскую идею, что жизнь рано или поздно эволюционирует до разума, а разум выйдет в космос. Характерно также, что уже в этой повести Ефремов проявлял в своих суждениях категоричность, свойственную ему и впоследствии – в данном случае настаивал, что любое разумное существо неизбежно будет иметь гуманоидную форму.

Следующая повесть, «На краю Ойкумены» (1949-1953), переносит читателя в античный мир. Действие первой части («Путешествие Баурджеда») происходит в Древнем царстве Египта эпохи строительства пирамид (XXVI век до н. э.) и рассказывает о египетской экспедиции в неизвестные в то время египтянам районы Африки, результаты которой тиран-фараон засекретил, а её участников обратил в рабов и отправил возводить пирамиды. Действие второй части (собственно «На краю Ойкумены») происходит в древнегреческие Тёмные века (приблизительно X век до н. э.). Она посвящена приключениям молодого греческого скульптора, Пандиона, который отправляется на поиски совершенного искусства и опять же попадает в рабство к фараону. Чтобы избавиться от рабского положения и вернуться на родину, Пандион вынужден пройти через различные жизненные испытания, в ходе которых вместе с группой других бывших рабов пересекает всю Африку с востока на запад и в конце концов морем возвращается домой.

Иван Ефремов
Иван Ефремов

Как видим, автор резко категоричен и тут. Эллада нарисована светлыми красками в виде царства свободы и гармонии, а Египет изображён мрачной деспотией, не меняющейся тысячелетиями. Это типичный пример использования концепции «тирания против демократии», о которой уже было столько сказано выше, настолько типичный, что некоторые критики привычно видели в повести аллегорию на СССР сталинских времён. Впрочем, такое восприятие Эллады и Востока лежит вполне в русле европейской культурной традиции, унаследованной в эпоху Возрождения от тех же греков, согласно которой «варварские» по мнению древних греков страны рассматриваются в виде карикатурных «восточных деспотий». Однако именно Египет из набора таких «деспотий» всё же отчасти исключался даже традицией, так что Ефремов добавил тут своих личных вкусов. Позже мы увидим в его творчестве ещё более яркий пример такого рода.

В защиту писателя можно сказать, что раз ситуация в повести показана глазами грека, попавшего в египетское рабство, то такое изображение даже логично – а для египтянина, попавшего рабом в Афины, картина выглядела бы прямо противоположной. Но Ефремов-то и египтянина из первой части изобразил опять-таки жертвой фараона, отнюдь не собираясь прибегать к приёму зеркального отображения одноплановых событий. Вообще, Ефремов был большим поклонником греческой античности и в особенности идеала «калокагатии», гармоничного развития и души, и тела. Это мы тоже увидим при дальнейшем разборе его творчества.

Однако в послевоенный период в фантастическом жанре доминировали произведения другого рода, названные впоследствии «фантастикой ближнего прицела». Целью этого направления была популяризация достижений современной советской науки и техники и их развития в ближайшем будущем. Ведущим автором направления был Владимир Немцов, основная творческая активность которого пришлась на вторую половину сороковых и пятидесятые годы. Его произведения хоть и содержат некоторый фантастический элемент, но больше напоминают производственный роман о хороших людях – написанный, кстати, довольно живо. Но позднее, в оттепельную эпоху этого уже не требовалось даже вне фантастического жанра, тем более, что в это время автор начал позволять себе ругать стиляг и тому подобных граждан (один такой персонаж выведен в качестве отрицательного в романе «Последний полустанок» 1958 года), критиковать братьев Стругацких (статья «Для кого пишут фантасты?»), проповедовать в публицистике коммунистическую мораль (книга «Волнения, радости, надежды») и предаваться подобным же смертным грехам. Поэтому уже в шестидесятые годы Немцов сошёл с литературной сцены, хотя умер только в 1994 году.

Более известным сегодня «ближнеприцельным» автором является упоминавшийся в предыдущей статье Григорий Адамов, написавший в этом поджанре во время войны свой последний, третий роман «Изгнание владыки» (издан в 1946 году, после смерти автора годом раньше). Эта книга рассказывает о реализации в СССР проекта по изменению климата Арктики («владыка» из заголовка романа – арктический холод). Действие происходит в довольно близком будущем (семидесятые годы?) и отчасти альтернативной истории – Советский Союз, очевидно, выиграл войну с меньшими затратами и уже наполовину построил коммунизм (товары массового потребления распределяются бесплатно), а технологии в мире романа хоть и в целом весьма реалистичны (это ведь «фантастика ближнего прицела»), но превосходят технологии реальных семидесятых годов, а кроме того, используются и явно фантастические технологии из предыдущих романов Адамова (подземные электростанции). Внешний капиталистический мир, однако, никуда не девался, не изменились и его методы – поэтому шпионы и вредители безуспешно пытаются сорвать советский арктический проект. К концу романа силы зла побеждены, большая часть проекта успешно выполнена и он благополучно продолжается.

В связи с этим нельзя не заметить, что крупные программы преобразования природы – неотъемлемая часть развитого социалистического общества, и если верх берёт консервативный, неграмотный и истеричный лжеэкологизм, как это произошло в восьмидесятые годы в реальном СССР, то это несомненный симптом глубокого упадка социализма.

Николай Шпанов
Николай Шпанов

Другим популярным направлением была фантастика с уклоном в военные, шпионские и политические приключения. В этом жанре неплохо известна писавшаяся во время ВОВ (новые главы оперативно публиковались в печати), а затем законченная и основательно переработанная в пятидесятых годах «Война невидимок» Николая Шпанова – чрезвычайно динамичный, запутанный и даже слегка мистический роман. Его многоплановый сюжет завязан на противоборстве советской и немецкой разведок вокруг ценного изобретения – лака, позволяющего сделать невидимыми для человеческого глаза в том числе и военные корабли. Действие романа происходит с 1918 года до Великой Отечественной войны, герои действуют в Советском Союзе, Германии, Голландии, Норвегии и северных морях – то есть с размахом в книге всё в порядке.

Вообще, по сравнению с повестью «Первый удар», о которой говорилось в предыдущей статье, автор сделал большой шаг вперёд, и все его последующие произведения остаются на высоком литературном уровне. Хочется специально это подчеркнуть, потому что за «неправильную» политическую позицию книгам Шпанова впоследствии создали репутацию «низкопробной сталинской бульварщины». До 1953 года Шпанов успел ещё написать дилогию «Поджигатели» (1949) и «Заговорщики» (1951) – политическую хронику 1932-1949 годов, действие которой охватывает едва ли не весь мир. В рамках этих романов Вторая мировая война (и в том числе приход фашистов к власти в Германии) показана как результат деятельности мирового и в первую очередь американского капитала. Сюжет дилогии не сводится только к политическим действиям «в верхах» – наряду с реальными историческими лицами в книгах действует и множество вымышленных персонажей, участвующих в многочисленных (в том числе приключенческих) эпизодах «на земле», а в качестве отрицательных героев среди прочих появляются, например, троцкисты и маршал Тито. В общем, удивляться последующему глухому забвению «Поджигателей» и «Заговорщиков» не приходится.

Лазарь Лагин
Лазарь Лагин

Наконец, необходимо упомянуть автора «Старика Хоттабыча» Лазаря Лагина, работавшего в войну на Черноморском флоте военным корреспондентом, а в послевоенные годы написавшего романы «Патент АВ» (1947) и «Остров Разочарования» (1951). Оба представляют собой антикапиталистические политические памфлеты, хотя по разряду явной фантастики проходит только первый из них. Там фантастическое допущение – учёный вымышленной страны изобретает средство для ускоренного роста домашнего скота, но местные империалисты предпочитают использовать его для ускоренного выращивания людей, чтобы быстрее пополнять армию. Что касается «Острова Разочарования», то в этом романе действие происходит в 1944 году. Двое американцев, двое англичан и советский моряк Егорычев с потопленного немецкой подлодкой судна из состава союзного конвоя попадают на маленький островок где-то в тропической Атлантике и встречают там микрогарнизон эсэсовцев и небольшое местное население. После этого на острове начинается политическое противоборство. Ведётся оно в течение всего романа, а по ходу дела выясняется, что немцы собирались испытывать тут уже созданную ими атомную бомбу. В конце концов все нехорошие люди (эсэсовцы, американцы и один из англичан, всё сильнее сближавшиеся по мере развития сюжета) в ходе взаимных интриг убивают друг друга и взрывают бомбу ещё до того, как положительная партия (Егорычев, английский кочегар Смит и политически просветившиеся аборигены) успевает их обезвредить. Тем не менее, положительным героям удаётся укрыться от взрыва, и в итоге русский и англичанин возвращаются домой, а население острова, хоть и несколько пострадавшего от бомбы и вызванных ею природных катастроф, продолжает благополучно жить на нём и дальше.

В пятидесятые годы приключенческие и фантастические романы нередко выходили в весьма характерном, узнаваемом оформлении, даром что это была продукция самых разных издательств. Среди недоброжелателей книги этой условной серии получили прозвище «кирпич», так как это были весьма увесистые тома с основательными картонными обложками и толстыми страницами. Для сравнения между собой - издания вышеназванных авторов того времени.
Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #14
Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #15
Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 2, image #16
1 of 4
В пятидесятые годы приключенческие и фантастические романы нередко выходили в весьма характерном, узнаваемом оформлении, даром что это была продукция самых разных издательств. Среди недоброжелателей книги этой условной серии получили прозвище «кирпич», так как это были весьма увесистые тома с основательными картонными обложками и толстыми страницами. Для сравнения между собой - издания вышеназванных авторов того времени.

Можно предположить, что, если бы не колоссальная популярность «Старика Хоттабыча», Лагин с такими книжками после перестройки тоже был бы благополучно позабыт. Любопытно, что нынешние либералы припоминают ему «участие в кампании против космополитизма», трудолюбиво вставив в Википедию какой-то совершенно ничтожный эпизод из этой оперы – и даже чисто еврейское происхождение не спасает писателя от их гнева.

В заключительной части статьи – об условно «диссидентской» литературе, хотя после войны литературы такого рода в общем-то не существовало: во-первых, авторитет социализма, партии, советской власти после выигранной войны находился на своём пике, во-вторых, своего пика достиг также и идеологический контроль. Поэтому здесь будем говорить об авторах, либо критиковавшихся в то время, либо тайно стоявших на антисоветских позициях, либо используемых ныне антисоветчиками в качестве знамени.

Начнём с такого писателя, как Михаил Зощенко (1894-1958). Выходец из дворянской семьи, храбро воевавший на фронтах Первой Мировой войны, он, однако, принял Октябрьскую революцию, и в 1919 году, несмотря на проблемы с сердцем, из-за которых был демобилизован из армии царской, добровольцем вступил в Красную Армию.

В двадцатые и тридцатые годы он писал сатирические рассказы, высмеивая мещан, а также популярные до настоящего времени детские рассказы про своё детство, известные как цикл «Лёля и Минька». Повествование велось от лица мальчика Миньки, но старшая сестра Лёля обязательно присутствует во всех них. В 1940 году у Зощенко вышла книга для детей «Рассказы о Ленине», которая тоже до конца советского времени использовались для чтения в начальной школе, однако адаптированный под детское восприятие «дедушка Ленин» этих рассказов у взрослых может вызвать несерьёзное отношение.

Что касается его сатирических рассказов, которые он продолжал писать на протяжении всей своей литературной карьеры, то читать их по одному-два – смешно, но если потреблять их в больших количествах, то постепенно становится тягостно от беспросветной мелочности персонажей. В этом сатирик уступал Ильфу и Петрову, которые хоть и описывали главным образом пережитки прошлого, но не забывали упомянуть и о большой, настоящей жизни, «больших людях и больших делах».

Зощенко часто страдал депрессиями и паническими атаками, порой у него возникал даже страх глотания. Увлёкшись идеями Фрейда, он решил написать биографическую повесть «Перед восходом солнца», чтобы докопаться до истоков своих неврозов и таким образом вылечиться. Медицински ему это не помогло (видимо, к депрессиям у него была наследственная предрасположенность – то же самое наблюдалось у его отца), но химических средств для лечения депрессии тогда не было. Копание в себе как таковое тоже мало кому помогает, а в его случае ещё и навредило политически. Если бы подобная повесть была написана и опубликована в шестидесятые годы и позднее, вряд ли она вызвала бы серьёзные возражения. Но журнальные публикации с её текстом начали выходить в 1943 году, когда бушевала Великая Отечественная война – и на фоне разрушенных городов и миллионов жертв самокопательство интеллигента и его частные психологические страданьица для многих читателей выглядели издевательством.

Михаил Зощенко
Михаил Зощенко

Впоследствии это послужило поводом к серьёзному выговору 1946 года со стороны Андрея Жданова, секретаря ЦК ВКП(б) и ведущего идеолога партии. Сделанный им доклад в отношении Зощенко и поэтессы Анны Ахматовой (о ней – ниже) сегодня вспоминают всякий раз, когда речь заходит об этих деятелях культуры. Тон у Жданова и в самом деле был резкий, однако дело не в какой-то субъективной неприязни. Основной причиной выступления Жданова с этим докладом была необходимость в условиях начавшейся Холодной войны формировать советскую культуру определённым образом. Жизнь в режиме осаждённой крепости (пусть советская зона влияния и расширилась по итогам Второй мировой войны) требовала несокрушимой стойкости, возвышающего пафоса и воспевания героизма. Вспомним, что в 1946 году у США уже была атомная бомба, а у СССР ещё нет; что западные страны куда меньше пострадали от войны, понеся несоизмеримо меньшие людские и материальные потери; что несопоставимо сильнее была западная авиация; что Советский Союз должен был восстанавливать ещё и Восточную Европу. Поэтому требовалось нечто вроде той культуры, которую мы видим сейчас в КНДР: если материальная составляющая силы общества пока что недостаточна, чтобы обеспечить себя от врагов, приходится прокачивать фактор идейный, духовный.

Удовлетворял ли подобным требованиям Зощенко? Вряд ли. Например, он делал сознательную ставку на сниженный, примитивный язык, такой, которым говорит улица; но таким языком можно было писать или детские произведения, где положительному герою для доказательства положительности достаточно совершить какой-нибудь не очень существенный, по взрослым меркам, поступок (скажем, поделиться угощением), либо сатира, где образы пошлых и мелких людишек можно нарисовать двумя-тремя мазками. Серьёзного положительного героя так не нарисуешь, тут нужна бóльшая глубина образа.

Далее, зацикленность персонажей Зощенко на быте и бытовых неурядицах тоже могла быть предпосылкой к тому, чтобы читатель настроился на антисоветский лад, причём даже безотносительно субъективного желания автора. Ведь и сегодня, более чем через 30 лет после гибели СССР, многие мещане-антисоветчики, едва в разговоре возникает тема социализма, мгновенно вспоминают какие-то свои мелкие бытовые трудности в советскую эпоху, любовно их перебирают и растравляют свои тогдашние «страдания». Для них всё это – повод считать СССР достойным уничтожения злом; и, более того, даже главный повод. Не забудем также, что в перестройку одним из важнейших методов воздействия антисоветской пропаганды на население опять-таки было высмеивание советского быта, даром что ряд бытовых проблем был создан самими же перестройщиками.

Товарищ Жданов выступает где-то с речью
Товарищ Жданов выступает где-то с речью

К тому же Жданов в своём докладе отмечает, что Зощенко не просто писал свои книги без оглядки на требования текущего момента, но и влиял на молодых литераторов и прибирал к рукам местное писательское сообщество. Цитата:

Мало того, выясняется, что Зощенко приобрел такую силу среди писательской организации Ленинграда, что даже покрикивал на несогласных, грозил критикам прописать в одном из очередных произведений. Он стал чем-то вроде литературного диктатора. Его окружала группа поклонников, создавая ему славу.
http://www.domarchive.ru/history/part-2-construction-of-socialism/8848

После выступления Жданова Зощенко и Ахматова были исключены из Союза писателей и зарабатывали на жизнь в основном переводами. Об этом говорится как о страшной репрессии со стороны советской власти; однако обратимся к современности и подумаем, для какого количества современных людей возможность зарабатывать художественными переводами была бы просто манной небесной. Впрочем, и Зощенко, и Ахматова впоследствии были восстановлены в Союзе писателей, причём Ахматова – ещё до всякой оттепели, в 1951 году (Зощенко – в июне 1953).

Итак, поэтесса Анна Ахматова (1889-1966). Кстати, сама она сильно не любила этот феминитив, предпочитая называть себя «поэтом»; можно усмотреть здесь проявление претенциозности даже в мелочах. Ещё она, например, сказала о себе такие громкие слова: «Я научила женщин говорить».

Её творческий путь начался ещё до революции: Ахматова прославилась женской любовной лирикой, выпустив до 1917 года включительно три стихотворных сборника. Не все стихотворения были автобиографичны – она мысленно примеряла на себя разные жизненные роли. Но, разумеется, речь шла о дворянских женщинах – представить себя в шкуре крестьянки или прислуги при господах поэтесса не могла и вряд ли хотела.

После революции Ахматова осталась в России, в начале двадцатых годов выпустила ещё два сборника, но затем до середины тридцатых практически не печаталась. Учитывая обилие литературных журналов и пестроту литературных группировок того времени, можно предположить, что её стихи находились в настолько полном диссонансе с эпохой, что не могли найти себе места даже в условиях широкой литературной свободы. Так что Ахматова пусть и не эмигрировала, но стала своего рода внутренней эмигранткой и много писала «в стол». Одно из самых известных ныне произведений, написанных не для печати – поэма «Реквием» (1934-1940), которая в постсоветской России стала популярна благодаря своей тематике – репрессии и лагеря. Справедливости ради, надо сказать, что, в отличие от современных страдальцев на лагерную тему, Ахматовой она коснулась непосредственно. Сама Ахматова арестам не подвергалась, но зато в 1921 году был расстрелян её первый муж, поэт Николай Гумилёв (см. о нём первую статью цикла), в 1938 году приговорён к пяти годам лишения свободы её сын Лев Гумилёв (историк, ставший впоследствии известным благодаря лженаучной теории пассионарности), а в 1949 году он был арестован вновь и приговорён ещё к десяти годам. Кроме того, арестовывались многие люди из её окружения.

Нет, не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл,
Я тогда была с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был.

По-своему она была искренна, однако приравнивать антисоветски настроенную интеллигенцию к народу всё-таки несколько неверно. Впрочем, у кого какой народ. Антисоветизм же дворянской интеллигенции был, увы, неизбежен, и не только ввиду отнятого революцией богатства и уникального статуса, но даже ввиду чисто бытовых обстоятельств. К примеру, в обществе, где для народа были открыты все карьерные пути, даже найти домработницу стало не так просто – а те, кто в домработницы шёл, требовали платы не по карману вольным художникам из бывших бар, и рассматривали своих нанимателей как равноправных себе людей, а не как высших существ. Оставалось учиться быту самостоятельно, чего кое-кто не желал принципиально (поэтесса того же типа Марина Цветаева, популярная ныне не менее Ахматовой, даже покончила в 1941 году жизнь самоубийством как бы не в первую очередь из-за этого), а также и учиться уважению к любой уборщице. От настоящего народа интеллигенты из дворян и прочих бывших «хороших фамилий» были далеко, народ об их судьбах в то время не переживал (это теперь все стали образованными и каждый видит в себе Гумилёва, а не дореволюционную прислугу), советская власть была для них врагом, и нет причин по умолчанию предполагать, будто каждый арестованный интеллигент был невиновен – зато есть все основания предполагать обратное.

К сожалению, в подобных случаях часто приходится обходиться общими рассуждениями такого рода. Вот и здесь – за что именно арестовывался Лев Гумилёв, точно не известно, все уголовные дела тех лет засекречены до сих пор и доступны лишь родственникам репрессированных, родственники же правду говорят редко и вообще далеко не всегда стремятся выяснить, за что на самом деле пострадал их знаменитый предок, а пытаться анализировать слухи, которыми щедро полнится интернет – пустое дело.

Ну и что Жданов не так сказал?..
Ну и что Жданов не так сказал?..

С 1940 года начинают выходить новые сборники ахматовских стихотворений. Но Жданов в своём докладе обращает внимание не только на материал последних лет, но подвергает критике творчество Ахматовой всем скопом, начиная ещё с дореволюционных времён. Он называет поэтессу «одним из знаменосцев пустой, безыдейной, салонно-аристократической поэзии», «не то монахиней, не то блудницей, а вернее, блудницей и монахиней, у которой блуд смешан с молитвой», «взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и моленной», поскольку «основное у неё – это любовно-эротические мотивы, переплетенные с мотивами грусти, тоски, смерти, мистики, обречённости». Грубо? Возможно. А какими словами мы бы охарактеризовали нынешних деятелей искусства, вновь вознёсшихся над посочувствовавшим им в позднесоветские годы народом ещё выше, чем даже в дореволюционные годы? И ведь при этом они не сочиняют пусть хотя бы уж «пустую, безыдейную, салонно-аристократическую поэзию», а просто прожирают государственные деньги, бегают из борделя в Храм Христа Спасителя и обратно и носят гордое звание «писателей» или «поэтов» за не имеющий ни малейшей литературной ценности бессвязный болезненный бред, больше напоминающий цитаты из историй болезни в психиатрических лечебницах… Так что товарищ Жданов просто пресекал на дальних подступах то не снившееся никаким временам безобразие в искусстве, какое мы имеем несчастье наблюдать сейчас.

И как бы то ни было, Ахматова приняла партийную критику и выпустила цикл «Слава миру!», написанный в таком стиле, какой и в КНДР показать не стыдно. Вот пример такой гражданской лирики:

1950

Пятидесятый год – как бы водораздел,
Вершина славного невиданного века,
Заря величия, свидетель мудрых дел,
Свершённых волей человека.

Там – в коммунизм пути, там юные леса,
Хранители родной необозримой шири,
И, множась, дружеские крепнут голоса,
Сливаясь в песнь о вечном мире.

Там волны наших рек нетерпеливо ждут
Великолепное цветущее мгновенье,
Когда они степям бесплодным понесут
От чёрствой засухи спасенье.

А тот, кто нас ведёт дорогою труда,
Дорогою побед и славы неизменной –
Он будет наречён народом навсегда
Преобразителем вселенной.

Было ли это чистым лицемерием ради спасения вновь арестованного сына, как это принято теперь объяснять? В то время было бы странно надеяться, что восхвалениями Сталину можно повлиять на работу советской правоохранительной системы. Думаю, что, скорее всего, Анна Ахматова, любившая примерять на себя разные роли-маски, в данном случае избрала ту роль, которую от неё ждали и которая была навеяна духом времени. Ну а после XX съезда требования времени были уже другие – тогда стало можно и нужно ругать Сталина, и интеллигенция стала делать это с тем же энтузиазмом, с каким до того пела ему дифирамбы.

В конце жизни Ахматова покровительствовала молодому поэту-диссиденту Иосифу Бродскому. Если бы не она, тот едва ли стал бы столь известен, чтобы ему могли вручить в конце концов Нобелевскую премию. Впрочем, об этом речь ещё впереди.

Идём дальше. Заметной и в какой-то мере особой фигурой советской поэзии в годы войны стала Ольга Берггольц (1910-1975), которая во время блокады оставалась в Ленинграде и писала произведения об обороне города и трагедии его жителей. Так, в 1942 году ею были написаны поэмы «Февральский дневник» и «Ленинградская поэма», немедленно же и напечатанные. Все эти блокадные произведения тем более ценны, что создавались непосредственной участницей происходивших событий, заслуги которой были признаны официально – поэтесса была награждена медалью «За оборону Ленинграда». Ставшая крылатой, а сегодня превратившаяся в штамп, фраза о Великой Отечественной войне – «Никто не забыт, ничто не забыто» – является строкой из стихотворения Берггольц и первоначально относилась именно к защитникам Ленинграда. После войны поэтесса продолжала писать на военную и революционную тему, в том числе и о блокаде.

Ольга Берггольц - вживую, в виде памятника и в виде строк на плитах
Ольга Берггольц - вживую, в виде памятника и в виде строк на плитах
Ольга Берггольц - вживую, в виде памятника и в виде строк на плитах
1 of 3
Ольга Берггольц - вживую, в виде памятника и в виде строк на плитах

Что делает Берггольц (член партии, лауреат Сталинской премии, кавалер Ордена Ленина и других наград) в «диссидентском» разделе? Просто её личность активно используется сегодня антисоветской пропагандой, хотя последняя и оказывается в двусмысленном положении. С одной стороны, из Берггольц отчаянно лепят «жертву режима» и диссидентку – во-первых, она и её родственники арестовывались в тридцатые годы (причины и обстоятельства, как всегда, неизвестны), во-вторых, пропагандисты используют некоторые нелояльные цитаты из её дневников (всплывших, впрочем, только в постсоветские годы), в-третьих, как водится, в каком-то там году кто-то критиковал её творчество, а это в современной пропаганде сразу приравнивается к травле (если, конечно, критикуют того, кого пропаганда считает своим человеком). С другой стороны, само существование творчества Берггольц на тему ленинградской блокады и многочисленные официальные награды именно за это творчество сразу ставят крест на антисоветском мифе о том, что проклятый сталинский режим якобы замалчивал блокаду, запрещал рассказывать о её многочисленных жертвах, о голоде, о страданиях жителей и прочем. Впрочем, антисоветчикам не привыкать одновременно говорить совершенно противоположные вещи.

А была ли Берггольц противницей советской власти в том смысле слова, который имеет в виду современная пропаганда? Скорее всего, нет; во всяком случае, в рядах литераторов, в оттепельный период яро проявивших себя на ниве развенчания недавнего прошлого, её как-то не видно. Биография у Берггольц, конечно, непростая, и стопроцентной лоялисткой она наверняка не была, но это уже другой вопрос, нуждающийся в тщательном объективном рассмотрении. В конце концов, в случае со Шварцем мы видели, как антисоветские умыслы сегодняшние господа приписывают угодным им литераторам даже и вовсе на ровном месте.

В качестве же примера несомненного маскировавшегося антисоветчика можно привести писателя и драматурга Леонида Леонова (1899-1994). Пример этот достаточно странный и опять-таки заставляет смотреть на «страшный советский тоталитаризм» под непривычным углом. Творчество Леонова весьма специфично и в основном приходится на двадцатые – тридцатые годы, причём в конце тридцатых писатель даже пытался затрагивать темы репрессий и русской эмиграции, и совсем не в лояльном ключе – и это имея в биографии службу в белой армии (!). Тем не менее, никаких негативных последствий всё это для него не возымело.

Основной «официальный» труд Леонова – огромный роман «Русский лес» (1950-1953) о замечательном учёном-лесоводе, которому официальная наука предпочитает явного проходимца (тема подобного противостояния в науке вскоре станет в литературе весьма востребованной). Ещё там затрагивается экологическая проблематика, и скорее в том ключе, который будет набирать силу в позднесоветские годы («погубили природу эти ваши индустриализации»), хотя формально речь просто идёт о недопустимости варварского лесопользования, с чем нельзя не согласиться. Сам роман – тяжеловесный, нудный, написан неким смутным языком и в какой-то туманной манере, что максимально затрудняет понимание не только авторской позиции, но отчасти и сути излагаемых событий. Тем не менее, в 1957 году «Русский лес» удостоился Ленинской премии, а в 1964 году был экранизирован. Ещё раньше, в 1943 году, Леонов получил Сталинскую премию I степени за одну из своих пьес.

Леонид Леонов в 1980-е. Уже почти дождался!
Леонид Леонов в 1980-е. Уже почти дождался!

После «Русского леса» Леонов не публиковал уже почти ничего, но продолжал исправно собирать богатый урожай наград и должностей (одно награждение шестью (!) орденами Ленина чего стоит!). Зато после контрреволюции оказалось, что в течение полувека писатель изготавливал громадный (1500 страниц!) «философско-мистический» роман «Пирамида» – антикоммунистическое религиозное сочинение абсолютно в духе болезненного позднеперестроечного шизоискусства, где Сталин (которому Леонов в 1946 году не забыл вознести льстивую хвалу в эссе «Слово о первом депутате») выступает практически дьяволом во плоти. Леоновская удача не изменила писателю и тут – перед своей смертью в 95-летнем возрасте в 1994 году он как раз успел увидеть главный труд своей жизни полностью опубликованным. И, разумеется, нынешние литературные деятели, типа критика Дмитрия Быкова и писателя Захара Прилепина, этот роман весьма уважают…

В заключение поговорим об Илье Эренбурге (1891-1967), весьма плодовитом писателе, который, однако, больше известен как публицист (его лозунг в газете «Красная Звезда» «Убей немца!» – первое, что обычно вспоминают при упоминании его имени). В литературе он начал выступать с 1910-х годов, а в двадцатые годы написал немало рассказов и новелл. В числе самых известных из них – «Трубка коммунара» (1928) о поражении Парижской коммуны. Это по существу приговор французской буржуазии и аристократии, не удовольствовавшейся уничтожением Коммуны и истреблением коммунаров, но после издевательств убившей даже четырёхлетнего мальчика, захваченного на баррикадах.

В 1922 году вышел роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников», отчасти напоминающий латиноамериканскую прозу с оттенком магического реализма. Точной этимологии эта псевдоиспанская фамилия, кажется, не имеет, но в кубинском диалекте испанского языка есть слово “jurel” – «страх, ужас», а в перуанском и чилийском диалектах есть слово “jurero” то есть «лжесвидетель, клятвопреступник». Хулио Хуренито – то ли умеющий изображать из себя пророка талантливый шарлатан, то ли в самом деле не просто человек, а некий мессия с особой миссией. Он предсказывает будущее и собирает вокруг себя очень разношёрстную компанию, с которой путешествует по разным странам во время Первой мировой войны. Гибнет он в 1921 году в Советской России от шальной пули, завещая своему ученику, прототипом которого является сам автор, написать его историю.

Илья Эренбург и его роман
Илья Эренбург и его роман

Некоторые критики видят параллели между Хулио Хуренито и Христом, который тоже путешествовал с учениками; но для автора-еврея логична и параллель со лжемессиями, авантюристами, что выдавали себя за должного явиться перед концом света обещанного вождя еврейского народа. Кроме того, героя зовут именно Хулио (испанский вариант имени Юлий – то есть возможна ассоциация с Юлием Цезарем), а не Хесус (испанский вариант имени Иисус, обычное имя для испаноговорящих), да и некоторые замашки в духе Цезаря у Хулио есть. Описание путешествия, к тому же в условиях войны, позволяет показать широкую панораму европейской жизни в этот момент. Роман также известен своими пророчествами: там были предсказаны и Холокост, и применение ядерного оружия против Японии, и применение немцами тактики «выжженной земли» в Второй мировой войне. Эренбург считал «Хулио Хуренито» лучшим своим произведением.

Другой известный роман Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1928) имел непростую судьбу. Это сатирический роман, в чём-то похожий на приключения «Бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека. Он не печатался в СССР, но был переведён на многие языки мира и издавался за границей. Возможная причина – показанный глазами главного героя СССР выглядит не очень привлекательно, и герой делает оттуда ноги, решив поискать счастья в Европе. Но, конечно, счастья он не находит и там, что в условиях повсеместного подъёма фашизма и неудивительно, особенно для еврея.

Подобная фронда двадцатых годов (если это можно назвать фрондой) со следующего десятилетия постепенно у Эренбурга исчезает. В сороковых годах, помимо военной публицистики, Эренбург отметился крупными политическими романами – «Падение Парижа» (1941) о разгроме Франции фашистской Германией, «Буря» (1947) и «Девятый вал» (1950) о предвоенных, военных и послевоенных годах в Европе. «Падение Парижа» и «Буря» были отмечены Сталинской премией I степени. Кроме того, ближе к концу войны Эренбург совместно с Василием Гроссманом работал над «Чёрной книгой» – сборником документов, посвящённых теме истребления нацистами евреев. В СССР сборник в полном объёме не печатался – скорее всего, считалось некорректным подчёркивать страдания отдельной группы населения, пусть даже этой группе и досталось больше всех. Впрочем, в Союзе, каким бы парадоксальным ни казалось это сегодня, вообще не слишком стремились копать излишне глубоко и подробно чрезвычайно болезненную тему геноцида советского народа фашистскими захватчиками. Да и в любом случае, будущее для советского общества было важнее прошлого.

А что же его ждало в этом будущем? На этот вопрос тоже отвечает Илья Эренбург, который назвал свою повесть 1954 года «Оттепель» и тем невольно внёс свой вклад в историю, дав название всей хрущёвской эпохе. Именно поэтому Эренбург помещён не просто в «диссидентский раздел», но в конец статьи. Пусть он послужит мостиком к статье следующей – поговорим там и о его повести, и обо всём остальном.

Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: сентябрь 2021 – июнь 2022 года
370 views·5 shares