Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 3

Шаламов и Солженицын
Шаламов и Солженицын

Теперь перейдём ко вполне официальной оттепельной прозе. Здесь идеологи хрущёвской поры собственными руками взрастили такое литературное направление, которого, казалось бы, не должно терпеть ни одно разумное государство вообще, а уж тем более социалистическое – направление, воспевающее преступников. Начиналось-то, всё, понятно, с разоблачения «сталинских репрессий», но очень быстро эти рамки переросло – и уже во время оттепели уголовник нередко бывал для творческой интеллигенции настоящим героем.

В начале шестидесятых годов в официальной советской печати – а именно в журнале «Новый мир» при активном содействии Твардовского – вышли первые произведения Александра Солженицына (1918-2008), писателя, ставшего буквально символом лживой антисоветской писанины, характерной чертой которого было прославление уголовного элемента как лучшей части общества (ведь советская власть, как известно всякому антикоммунисту, истребляла и преследовала именно лучших). Поскольку сегодня существует предостаточно исследований и разборов как биографии, так и произведений Солженицына, в данной статье стоит осветить солженицынскую тему по возможности более кратко.

Солженицын был кулацкого происхождения, однако стремился как можно лучше устроиться в новом советском обществе, и в тридцатые годы отличался пионерским и комсомольским активизмом – направленном, впрочем, на извлечение личных выгод. В 1936 году он поступил на физико-математический факультет Ростовского государственного университета, однако, уже тогда будучи не чужд литературных (или графоманских – кому как больше нравится) наклонностей, в 1939 году поступил на заочное отделение факультета литературы профильного московского вуза. В 1942 году он оказался в артиллерийском училище, откуда весной 1943 года попал на фронт в качестве лейтенанта артиллерийской инструментальной разведки (занимающейся определением местонахождения вражеской артиллерии по звукам выстрелов – то есть находящейся далеко от линии боевого соприкосновения; это необходимо пояснять, потому что в перестройку Солженицына пытались изображать разведчиком в буквальном смысле слова). Будущий писатель с конца тридцатых годов проявлял антисталинские, а затем и антикоммунистические настроения, и всерьёз обсуждал со своими друзьями и знакомыми проекты разложения советской власти изнутри, не оставив этого занятия и на фронте. Как следствие, в начале 1945 года он был арестован и приговорён к восьми годам лишения свободы и последующей ссылке. Восьмилетнее заключение Солженицын благополучно отбыл (кстати, в лагерях он вовсю читал книжки и сочинял собственные), выйдя на свободу в начале 1953 года и отправившись в ссылку в Казахстан. Стоит добавить, что в 1952 году Солженицына, ещё находившегося в заключении, успешно прооперировали по поводу обнаруженного у него рака, а в 1954 году ссыльного излечили от рака окончательно. В 1956 году, в ходе хрущёвских реабилитаций и амнистий, Солженицына освободили от дальнейшего отбывания ссылки, а годом позже реабилитировали. После этого Солженицын жил в Рязани и во Владимирской области, где устраивался на учительские должности; но о своих литературных и политических целях он не забывал, продолжая писать и ища дорогу в верхи советского общества. В конце концов он добился внимания Твардовского, начал у него публиковаться, переехал в Москву и в декабре 1962 года стал членом Союза писателей.

Перед самой эмиграцией Солженицын ещё успел проводить в могилу человека, сделавшего из него большую литературную фигуру
Перед самой эмиграцией Солженицын ещё успел проводить в могилу человека, сделавшего из него большую литературную фигуру

А что же такого сочинил наш герой, что сумел понравиться Твардовскому? Первоначально в «Новом мире» появилось два сравнительно небольших произведения – «Один день Ивана Денисовича» (напечатан в ноябре 1962) и «Матрёнин двор» (напечатан в январе 1963). Первая повесть открыла в официальной литературе лагерную тему и сразу сделала следующий шаг по сравнению с тогдашней официальной повесткой: мало того, что в лагере, разумеется, все сидят безвинно, но и наполнен он не только интеллигентами-коммунистами, всякими там офицерами да учёными (хрущёвские разоблачения «сталинщины» первоначально осуждали репрессии именно против них), а простыми русскими людьми, начиная с героя повести. И не только русскими – автором сочувственно изображены также и представители украинского националистического подполья, упомянуты два человека из Прибалтики. Об этих последних говорится только, что один ранее был рыбаком, а другой учился в университете, однако вдумчивому читателю ясно, что, скорее всего, это «лесные братья». Увы, тогдашние советские читатели не всегда были столь вдумчивы, как современные скептики.

Вторая повесть поддерживала набиравшую тогда силу другую литературную линию – изображала деревню как скопище моральных уродов, где была только одна праведница Матрёна, да и ту раздавило поездом. Впрочем, отрицательные упоминания колхозной деревни есть и в «Одном дне Ивана Денисовича», и наоборот, герой-рассказчик «Матрёнина двора» Игнатьич – очередной отсидевший, устроившийся учителем в сельскую школу. Солженицын (по отчеству – Исаевич) явно имел тут в виду самого себя. Так что темы эти вполне типичным образом связаны и перекрещиваются.

Душат тоталитаристы свободу слова
Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 3, image #4
Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 3, image #5
1 of 3
Душат тоталитаристы свободу слова

Возникает вопрос – как такое пропустила советская печать? Ведь коллективизация при Хрущёве отнюдь не была осуждена, да и воспевать бандеровщину руководство страны вовсе не собиралось. Тут, во-первых, надо иметь в виду контрреволюционный напор тогдашней творческой интеллигенции – почувствовав в тот момент свою силу, она в союзе с наиболее правой частью партийных деятелей постоянно увеличивала накал разоблачений. Ведь Твардовский опубликовал «Один день…» не по собственному произволу, а заручившись поддержкой ряда литературных деятелей, включая, например, Чуковского и Симонова. Во-вторых, есть сведения, что диссидентское литературное лобби во главе с Твардовским пробило разрешение на публикацию у самого Хрущёва – и такое разрешение, в общем-то, вполне объяснимо характерной для него недальновидностью: тактическая необходимость до последнего бить по Сталину и продолжать удерживать власть в союзе с антисталинскими силами заслоняла собой и факт постепенной утраты поддержки даже со стороны умеренных реформаторов, и тем более стратегическую перспективу окончательно дискредитировать социализм и партию в принципе и потерять власть уже вместе со всей КПСС.

Ну а публикой (и даже более честной частью реформаторов) Солженицын тогда воспринимался не так, как стал восприниматься после перестройки. Сегодня всем прекрасно известно, что Солженицын был фанатичным антисоветчиком, ненавидел социализм как таковой и был готов прославлять любых его врагов, будь то американские империалисты, власовцы или «лесные братья». Но на более умеренной волне шестидесятых годов солженицынская клевета ещё могла маскироваться под критику «отдельных недостатков» строя, на которые литература для того и обращает внимание, чтобы их исправлять. Тем более, что главные его труды, много более лживые и антикоммунистические, чем те рассказы и повести, что печатались в «Новом мире», в свет ещё не вышли, и в полной мере лицо писателя публике явлено не было. Правда, Солженицын с самого начала не просто изображал советскую систему мрачно и отталкивающе, но столь же мерзко рисовал и людей (за исключением сильно подвинутых на религии), но для оттепельной интеллигенции, особенно близких деревенщическому направлению, это было крайне характерно – да и вообще тут всегда можно было прикрыться «традициями Достоевского».

Солженицын, однако, стремился планомерно сдвигать «окна Овертона» советской идеологии и взглядов масс. В 1965-66 годах он даже сумел пристроить в «Новый мир» смягчённую версию романа «В круге первом» (историю, где положительный герой сдаёт американцам планы советской разведки добыть информацию об американском атомном оружии и мечтает, чтобы освободительные атомные бомбы США обрушились на тоталитарное советское государство) и роман «Раковый корпус» (где в виде пасквиля изобразил ту самую больницу, где вылечили от рака его самого – но, разумеется, в книге отсталая советская медицина вылечить никого не в состоянии, зато всю больницу пронизывают метастазы тоталитарного режима, угнетающего в том числе и молодых учёных – модная тема для литераторов шестидесятых годов). Однако для советской цензуры, начавшей приходить в себя после угара оттепели, это оказалось уже чересчур, и напечатать эти произведения в «Новом мире» Твардовскому не позволили (а ещё раньше зарубили попытку Твардовского выдвинуть Солженицына на Ленинскую премию). Зато эти романы, несмотря на низкие литературные достоинства и неудобочитаемость, в кратчайшие сроки стали публиковаться и даже экранизироваться за рубежом, а уже в 1970 году Солженицын был удостоен за них Нобелевской премии. После этого в заграничную печать отправлялись всё новые антисоветские произведения Солженицына.

Солженицын громит в америках ненавистный коммунизм
Солженицын громит в америках ненавистный коммунизм

Впрочем, советское государство продолжало демонстрировать поразительную беззубость. Солженицын, несмотря на конвейерное печатание антисоветской литературы за рубежом и публичные антисоветские выступления с уклоном в русский национализм, удостоился всего-навсего исключения из Союза писателей, да и то лишь в 1969 году. И даже заграничная публикация чудовищно лживого якобы документального трёхтомника «Архипелаг ГУЛАГ» (о мифических ужасах сталинских лагерей и преступности советского режима в целом) привела лишь к высылке Солженицына из страны в феврале 1974 года. Хозяева западного мира устроили у себя эмигранта ещё более уютно, чем Бродского, а в последние два десятилетия жизни Солженицын успел и насладиться победой над коммунистической системой: триумфально вернулся в Россию, был там с почётом встречен и материально обеспечен новыми властями и умер лишь в 2008 году.

В пару к Солженицыну существовал ещё один писатель-антисоветчик, легально живший в СССР и сочинявший чернуху о лагерях – Варлам Шаламов, закоренелый троцкист, впервые арестованный и осуждённый ещё в конце 1920-х годов, а окончательно вышедший на свободу лишь в 1951 году. Этот тоже был реабилитирован в 1956 году, после чего принялся работать в московских литературных журналах на служебных должностях, пописывать стихи весьма невысокого качества и сочинять рассказы на лагерную тему (они затем были объединены в большой цикл «Колымские рассказы»). Шаламов оказался не так удачлив, как Солженицын, и добился признания лишь в диссидентских кругах, не сумев вознестись на оттепельной волне к официальным высотам – поэтому не удивляет, что неудачник Шаламов быстро поссорился со своим куда более ловким коллегой. Впрочем, в самиздат и в зарубежную печать попадало и шаламовское творчество, а часть рассказов оказалась опубликована крайне одиозным эмигрантским антисоветским издательством «Посев». В 1972 году Шаламов в официальном порядке яростно открестился от этих публикаций, благодаря чему всё-таки получил пропуск в Союз писателей, где с того времени числился как поэт. В семидесятых годах он продолжал публиковать стихи и в 1982 году так и умер малоизвестным литератором. Однако благодаря троцкистским убеждениям, неприязни к уголовникам (автор сочувствует только политзаключённым и людям, попавшим в лагеря случайно), ссоре с Солженицыным и очень скромной литературной карьере Шаламов сегодня вполне пользуется уважением в антисталинских левых кругах – даром что современная власть Шаламова тоже весьма уважает.

Чтобы дать в статье пример творчества Шаламова, можно взять один из самых известных его рассказов – «Последний бой майора Пугачёва» (1959), экранизированный в «демократической» РФ и уже разобранный с точки зрения его фактической основы. Суть дела – из лагеря бежит группа бывших фронтовиков, но далеко не убегает: она вынуждена сражаться с направленным на перехват армейским подразделением, наносит ему большие потери и гибнет почти в полном составе (единственный оставшийся в живых беглец затем расстреливается по суду). Подобного рода история действительно имела место: зафиксирован реальный случай побега 12 заключённых с золотых приисков Колымы; но если в рассказе это «невинно посаженные фронтовики», то в реальности это были люди, отбывавшие наказание за серьёзные преступления – в большинстве своём коллаборационисты-бандеровцы. Понятно, что побег таких людей из мест заключения вызывает совсем иные эмоции, чем побег ни за что ни про что отправленных в лагеря бывших офицеров, включая танкистов и лётчиков, стремящихся, по автору, к свободе и высшей правде. Кроме того, всё плохо и с упомянутым в рассказе расстрелом: в действительности на момент этого побега смертная казнь в СССР была отменена, и трое оставшихся в живых реальных беглецов были возвращены обратно в лагерь, а потом даже попали под хрущёвскую реабилитацию.

«Какие отвратительные рожи!» (с)
«Какие отвратительные рожи!» (с)

Шаламов, между тем, заявлял, что якобы ничего от себя как автор не привносит и записывает правду, какой она была. Но вот такова фактическая точность этой «правды» – откровенные бандиты превращаются в «невинно пострадавших от режима фронтовиков», утверждается наличие смертной казни в годы, когда она отсутствовала. Шаламовские политические идеи нередко тоже целиком совпадают с солженицынскими. Так, герой рассказа майор Пугачёв, предводитель побега, вспоминает, как сидел в немецком плену и как власовские агитаторы рассказывали ему, что Родине он не нужен, а он им не верил. Теперь он констатирует, что «власовцы говорили правду» – вот ведь он, майор, честно сбежал из немецкого концлагеря, а его за это взяли и посадили свои. Высшая правда – власовская; уважающие Шаламова левые неавторитарии не видят тут ничего предосудительного.

Впрочем, «достоверность» рассказов окончательно исчезает, если обращать внимание на откровенную клюкву, которую Шаламов добавлял в них для пущей цветистости. Например, в рассказе «Васька Денисов, похититель свиней» главный герой, голодный лагерник, дорвавшийся до погреба с мясом, ухитрился в один присест слопать половину замороженного сырого поросёнка…

Очень важной была для оттепели тема начальных поражений, трудного хода и тяжких последствий Великой Отечественной войны. Но в оттепельный период совсем уж чернушные произведения, подобные перестроечным сочинениям о войне, обнаружить не так просто – поэтому военная проза будет в основном рассмотрена в следующей статье, посвящённой оттепельным произведениям с меньшим накалом антисоветизма или вовсе без такового. Здесь же стоит упомянуть только Василия Гроссмана (1905-1964), соавтора Ильи Эренбурга по «Чёрной книге» (послевоенного советского сборника свидетельств преступлений нацистов против евреев). Гроссман был ещё одним весьма видным писателем (он публиковался с конца 1920-х годов), окружение которого составляли советские оппозиционеры, попавшие под репрессии тридцатых годов. Как следствие, взгляды самого Гроссмана эволюционировали от просоветских к антисоветским (по некоторым сведениям, к анархо-капиталистическим).

Василий Гроссман в боях за Сталинград
Василий Гроссман в боях за Сталинград

Главное произведение Гроссмана – эпопея «Жизнь и судьба» (1946-1959) о Сталинградской битве. Первая часть под названием «За правое дело» вышла в свет в 1952 году; и хотя она ещё достаточно лояльная (скажем, главный герой вдохновляется речью Сталина 3 июля 1941 года и с того дня более не испытывает неуверенности в перспективах войны), но тогда же подверглась серьёзной критике – правление Союза писателей официальным постановлением обвинило её в буржуазном идеализме и ряде других недостатков. (Кстати, в этом же постановлении содержалась и общая критика редакционной политики журнала «Новый мир», где публиковалась первая часть эпопеи. Как видим, претензии к направленности журнала под руководством Твардовского появились в первые же годы его редакторской деятельности).

Зато во второй части эпопеи Гроссман развернулся до такой степени, что сумел не пройти хрущёвскую цензуру – и это при том, что «Жизнь и судьба» написана не с чисто антикоммунистических, а скорее с оппозиционных, троцкистских позиций. Книга изображает лагеря как место обитания честных и благородных коммунистов, представляет расстрелянных в 1937 году военачальников как лучших людей армии, сокрушается над экономической политикой сталинского времени («тяжёлая промышленность да Беломорско-Балтийский канал нужны только государству, а простому человеку они без надобности»); а всевозможные философские и политические споры явно преобладают в сюжете над жизненной чернухой, которую так любили многие другие рассмотренные в данной статье писатели. Казалось бы, для периода оттепели Гроссман ничего еретического не говорил – так почему же книгу напечатали в СССР только в 1988 году? Разгадка проста: главная мысль романа – «сталинское государство было равно гитлеровскому», и автор настолько мастерски встроил эту идею в текст, что вытравить её оттуда было бы невозможно никакими цензурными правками. Поэтому рукопись книги, уже переданную в «Новый мир» и другой литературный журнал, «Знамя», конфисковали, и даже личное обращение Гроссмана к Хрущёву не помогло ему выпустить вторую часть романа в свет.

Итак, «разоблачая» репрессии, Гроссман сделал хоть и совершенно логичный, но лишний для того времени шаг – и вылетел из рядов официально признанных разоблачителей «сталинизма», а вскоре умер от рака. Сейчас данного писателя принято считать мучеником системы, но если бы весь вал антисоветской литературы печатался уже тогда, перестройка успешно завершилась бы 25 годами раньше. Перефразируя «прораба перестройки» Александра Яковлева, сегодня Гитлеру равен Сталин – завтра Ленин – послезавтра любая антикапиталистическая идея вообще.

Как неоднократно упоминалось выше, характерной чертой оттепельной культуры было «разоблачение» (а на самом деле – окарикатуривание) порядков, принятых в советской науке сталинской эпохи. Флагманским сюжетом тут служила история академика Трофима Лысенко, якобы сгубившего на корню советскую биологию, а заодно сельское хозяйство, агрономию и смежные области. Из писателей на этой ниве больше всех потрудился Владимир Дудинцев, который нарисовал литературную карикатуру на Лысенко в самом прямом смысле слова. Поскольку писательские дарования Дудинцева были довольно скромными, память о нём сегодня сохраняется разве что в биологических кругах, где до сих пор (!) поддерживается культ ненависти к Лысенко, да в антисоветском литературоведении, включая и зарубежное.

Владимир Дудинцев
Владимир Дудинцев

Дудинцев был дворянского происхождения; его отец, царский офицер, в Гражданскую войну воевал на стороне белых и, согласно позднейшему заявлению самого писателя, был расстрелян красными. Воспитывал Дудинцева отчим, землемер по профессии. Как видим, иногда тематика и идеологическая направленность творчества писателя напрямую проистекают из самых банальных фактов его биографии.

На литературную сцену Дудинцев вышел в период оттепели и, в общем-то, известен всего двумя романами – «Не хлебом единым» (1956) и «Белые одежды» (1967, опубликован в 1987). Первый роман был восторженно встречен в оттепельных литературных кругах. В частности, критик Синявский, в 1965 году арестованный и осуждённый к семи годам лишения свободы за антисоветскую деятельность, назвал тогда роман «опередившим своё время». Однако книга оказалась перебором даже для Хрущёва, который лично подверг её критике как тенденциозную, искажающую советскую действительность и помогающую антисоветским силам за рубежом. Ну а вторая была готова уже совсем на излёте оттепели и потому не прошла советскую цензуру, распространяясь в течение 20 лет в самиздате. Можно было бы поэтому отложить рассмотрение второго романа до следующих статей, но тематически целесообразно взглянуть на оба произведения вместе.

В романе «Не хлебом единым» главным героем является изобретатель Лопаткин, который в конце сталинской эпохи пытается внедрить в производство изобретённую им машину для литья труб. Однако злые бюрократы (и, в частности, директор завода Дроздов) всеми способами ставят ему палки в колёса, и из-за интриг завистников изобретатель даже попадает в тюрьму. Однако затем наступает оттепель, Лопаткина реабилитируют, а его машина действительно начинает использоваться в промышленности. Изобретатель становится видной фигурой советской инженерии, однако не хочет уподобляться всем этим отъевшимся сталинистам с дачами и квартирами, а вместо того намерен и впредь вести борьбу со зловещей бюрократией во имя дела науки. Таким образом, автор очень явно подводит читателя к мысли, что технический прогресс мешают продвигать именно бюрократы; значит, нужно снести эту нехорошую бюрократическую систему, и тогда Лопаткины тут же осчастливят народ блестящими изобретениями. Ведь каждому позднесоветскому интеллигенту с фигой в кармане было известно, что бюрократы всегда плохие, а инженеры всегда хорошие, и из них лишь инженеры делают полезное обществу дело.

Типичная советская галоша, порождение отсталой командно-бюрократической системы
Типичная советская галоша, порождение отсталой командно-бюрократической системы

Миф о том, будто капитализм куда лучше социализма способствует техническому прогрессу, прочно утвердился в головах научно-технической интеллигенции ещё в те времена. Даже сегодня российские учёные ещё советского поколения часто его повторяют (что, впрочем, для сидящей на грантах сервильной российской науки вполне объяснимо). Например, популярный на Ютубе астроном-просветитель Владимир Сурдин в своих видеолекциях противопоставляет свободного от бюрократов изобретателя-богача типа Илона Маска или Юрия Мильнера зависимому от начальства советскому научному сотруднику, да и вообще не забывает вклеить в любую лекцию о космосе какой-нибудь антисоветский выпад. Интересно, что такого рода учёных совершенно не смущает отсутствие в нынешние времена реального технологического прогресса даже в странах центра капиталистического мира – ведь им важнее, что над таким изобретателем-миллиардером нет ни «бюрократа», ни народа, которые могли бы спросить с него за очередной провал, что нет даже борьбы научных идей, в рамках которой пришлось бы аргументированно доказывать, что прав именно ты, а не твой коллега. И хотя учёные не могут не понимать, что миллиардерами становятся единицы, что на каждого миллиардера приходятся десятки миллионов нищих, но бывшим деятелям советской науки греет душу, что есть хотя бы некоторые богатые счастливчики и что, поддерживая культ миллиардеров и капитализма в науке, можно и самому кормиться от их щедрот. А возможность не думать о деньгах, которая была у учёных при социализме, им видится теперь чем-то иррациональным. Круг пройден – идейный посыл и даже само название обсуждаемого романа Дудинцева (направленного против «жадности бюрократии»!) теперь можно выкинуть за ненадобностью. Наука существует ради грантов от богачей, учёный нужен, чтобы, пользуясь авторитетом науки в массах, за денежки рассказывать народу о благости капитализма. Правда, сейчас, когда поток грантов с Запада обмелел и превратился в тонкий ручеёк, который вскоре может и вовсе иссякнуть, пластинку понемногу меняет и Сурдин – делает меньше антисоветских выпадов, стал похваливать китайскую космонавтику, хотя не перестаёт петь дифирамбы и Мильнеру с Маском, даром что последний уже перестал быть вольным изобретателем, официально став сотрудником НАСА.

Вернёмся в оттепельные времена. Творческая интеллигенция выступала тогда одним блоком с технической. Например, известный писатель и критик Константин Паустовский, говоря о романе «Не хлебом единым», рассказывал о своих впечатлениях от одной поездки на круизном пароходе, где присутствовала как писательская братия, так и представители высшего управленческого звена. Так вот, все писатели в глазах Паустовского были нормальными людьми, а все управленцы – аналогами бюрократа-ретрограда Дроздова. С позиций сегодняшнего дня немедленно возникает вопрос – если всё начальство только и делало, что тормозило прогресс, мешая хорошим инженерам изобретать, а хорошим писателям – творить, то кто тогда управлял страной так, чтобы экономика росла, а культура процветала? Ведь мы уже много слышали рассуждений, содержащих вариации на тему «народ победил вопреки Сталину»; вот в данном случае народ (в лице интеллигентов) развивал промышленность и искусство вопреки «бюрократам». Практика, однако, показала, что «вопреканцы» немедленно утратили эту способность, едва избавившись от партии и социализма.

Во всём этом можно усмотреть ещё одно важное для советского общества явление – формирование псевдосословности. Конечно, при социализме не было и не могло быть сословий и каст в буквальном смысле этого слова, как не могло быть никакого юридического неравенства. Но группы бюрократии и интеллигенции стали чувствовать себя обособленно, явно распределяясь по принципу «свой-чужой», подобно брахманам и кшатриям в Индии. (Мне как-то попадалось рассуждение одного индийца, побывавшего в СССР, который называл советских учёных аналогами брахманов, а управленцев – аналогами кшатриев). Ну и понятно, что эти «брахманы» обеляли себя и выставляли непривлекательном свете «кшатриев», пытаясь доказать, что всех возможных материальных и нематериальных благ заслуживают только они, «брахманы». Кстати, точно так же это работало и в военных кругах – офицерство и генералитет тоже де-факто создали свою обособленную касту и тянули одеяло на себя, нередко выступая в союзе с интеллигенцией против партийцев. А советский читатель принимал всю эту околосословную возню за чистую монету, и в перестройку искренне считал главной проблемой страны совершенно ничтожные привилегии «партноменклатуры».

Роман «Белые одежды» продолжает тему судеб научной интеллигенции. В нём крайне однобоко показан конфликт научных школ в советской биологии – «вейсманистов-морганистов» и «лысенковцев». Сам Лысенко (под фамилией Рядно) выведен в романе собственной персоной – как водится у поборников «правды», в максимально карикатурном и неприятном облике. (Победившая академика оппозиционная научная группировка полоскала его так, что отзвуки можно встретить в совершенно неожиданных местах – так, у Евтушенко в «Братской ГЭС» бетонщица Нюшка дала новорождённому сыну в честь отца «немодное сегодня имя Трофим»). Да и в целом в романе одна из сторон сплошь представлена настоящими учёными в «белых одеждах», а другая – бездарями, шарлатанами и махинаторами, подделывающими результаты опытов.

Академик Лысенко – воплощённый дьявол всех правоверных биологов
Академик Лысенко – воплощённый дьявол всех правоверных биологов

Разбирать историю Лысенко в рамках этой статьи нет ни малейшего смысла (интересующиеся могут ознакомиться, например, с брошюрой вполне либерального биолога Льва Животовского «Неизвестный Лысенко», постаравшегося подойти к проблеме непредвзято и осветить её объективно). Здесь достаточно будет сказать, что изображение «вейсманистской» стороны невинными мучениками (собственно, на это и намекает библейская аллюзия в названии романа) неисторично. Если приглядеться, то подозрительно серые шкуры просвечивают сквозь белые одежды даже непосредственно в самой книге. Так, кристально чистые учёные втайне от советского государства налаживают контакты с заграничными коллегами и передают новые сорта картофеля куда-то в Швецию, чтобы злодей Рядно не присвоил себе научное авторство этого достижения. Получается, что личная слава «честным учёным» важнее пользы социалистическому обществу, но автора этот момент, видимо, не смущает.

Налицо здесь и сугубо буржуазная установка, будто учёные и изобретатели делают открытия и изобретения исключительно благодаря своим чисто природным уму и таланту; а советское общество, давшее им возможность получить образование, выделившее ресурсы на их работу, организовавшее функционирование науки и производства в больших масштабах, совершенно ни при чём, и «научные гении» ничего ему не должны. Стоит заметить, что ослабление связи советской интеллигенции со вскормившим её обществом, рассмотрение ею возможности заниматься наукой как нечто само собой разумеющееся в любом обществе, привело к дальнейшему расцвету антисоветизма в научно-технической среде, сделав его там по-настоящему массовым и устойчивым. И преобладание антисоветских взглядов среди учёных, как только что было сказано, не смог поколебать даже разгром науки в постсоветские времена (да, отчасти это смягчалось тогда возможностью ездить по миру и пользоваться зарубежными грантами, которые выдаются только учёным, соблюдающим лояльность к Европе и США). Однако, помимо материальных причин, стоит помнить и о нематериальном факторе: внедрение антисоветизма в научную среду через искусство оказалось настолько успешным, что он оказался вплетён, например, в профессиональную субкультуру биологов как совершенно неотъемлемый её атрибут; а порой слово «лысенковщина» употребляется, чтобы обозначить навязывание откровенно неадекватной научной теории и в других науках (отсюда выражения типа «лысенковщина в физике» или «лысенковщина в языкознании»).

Наконец, ещё одним направлением атаки диссидентской литературы на советскую власть оказался колхозный строй. Это совершенно логично: оттепель растравливала все старые раны социалистического строительства, а коллективизация была, возможно, самой глубокой из них, если учитывать количество обиженных крестьян побогаче, общую неразвитость деревни, доставшейся большевикам в наследство от царизма, и вынужденную тяжёлую нагрузку, лежавшую на крестьянах почти четыре десятилетия после Октябрьской революции.

Итак, в оттепельные годы в советской литературе начали активно появляться так называемые писатели-деревенщики, основные идеи которых заключались в следующем:

  • колхозный строй неэффективен и разрушает русскую крестьянскую духовность;
  • город объедает деревню и разрушает русскую крестьянскую духовность;
  • советская власть пренебрегает религией и разрушает русскую крестьянскую духовность;
  • современные технологии уничтожают природу и разрушают русскую крестьянскую духовность;
  • всё это заставляет сельское население ужасно и безысходно страдать, будучи всеми заброшенным, никем не понятым и глубоко чуждым социалистическому строю.
Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 3, image #12

Идеи эти, конечно, не всегда продвигались открыто, да и «русская духовность» в книгах деревенщиков чаще всего представляет собой нечто как минимум сомнительное, но общая идейная направленность писателей этой группы сомнений не вызывает. Появились они не с потолка. Выше уже упоминалась почвенническая традиция русской литературы XIX века, виднейшим представителем которой был Достоевский. Изначально почвенничество было нацелено не на идеализацию крестьянства, а на поиски в русской культуре элементов, противопоставляющих её «гнилому Западу» (так в культуре того времени отражалось противоречие между странами колониалистского центра и полупериферии, частью которой являлась царская Россия). Также имелся акцент на противопоставлении европеизированной интеллигенции, «гордого человека», ставящего себя выше других и особенно народа, тоже далеко не идеального, но способного к осознанию своей греховности. Для Достоевского это был, в общем-то, самый главный момент: народ осознаёт свою греховность, и потому способен к покаянию, а гордая интеллигенция – нет. И, разумеется, Достоевский противопоставлял православную веру как чего-то эмоционально живого католицизму как чему-то сухому и рассудочному. Однако сам сельский труд при этом не виделся таким источником духовности; уж кто-кто, а Достоевский понимал, что крестьянство есть и в католических странах.

Другим истоком деревенщичества в классической русской литературе можно считать собственно традицию изображения деревенской жизни как таковую. В порядке примера из писателей левого фланга можно назвать Глеба Успенского, из литераторов справа – Ивана Бунина. Для нашей темы важно, что и те и другие рисовали деревню в весьма мрачных красках: окружающая действительность иного выбора им не оставляла, розово-идиллические картины времён Империи стали возможны, только когда реалии дореволюционной жизни канули в Лету, и помнившие их поколения сменились людьми, выросшими при социализме.

Традицию мрачного отображения деревенских реалий унаследовало направление советских «колхозных писателей» межвоенной эпохи, которые подавали всё те же мужицкое свинство и деревенское страдание XIX века под соусом революционного задора новой эпохи (крестьянской религиозностью колхозные писатели не увлекались). Самым крупным деятелем этого направления был Фёдор Панфёров, прославившийся в двадцатые-тридцатые годы огромным романом «Бруски» и почти бессменно занимавший в 1931-1961 годах пост главного редактора журнала «Октябрь». О том, что собой представлял культ свинства и страдания в литературе в межвоенный период, отлично написал Максим Горький в статье «Литературные забавы» (http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-147.htm); ну а мы сейчас посмотрим, во что выродился этот культ, когда революционный задор исчез, и на смену «колхозным писателям» начали приходить деревенщики, вытащившие тему «духовности» из нафталина.

Литература в Советской стране. Статья 5: «Подснежники оттепели», ч. 3, image #13

Оттепельное деревенщичество наилучшим образом воплощает в себе Фёдор Абрамов (1920-1983), один из первых и в то же время самых крупных и влиятельных писателей данного направления. Абрамов был уроженцем села Веркола Пинежского района Архангельской области – это, пожалуй, самый глухой обитаемый север, какой только можно найти в Европейской части России, за исключением разве что поселений на реке Печора. В этом самом селе (автор вывел его под названием «Пекашино») почти безвыездно происходит действие тетралогии «Пряслины» (1950-1978), более известной по названию первой части цикла – романа «Братья и сёстры» (опубликован в 1958 году). Тетралогия любопытна возможностью проследить коренной перелом в доносимых до читателя авторских идеях: ведь первая часть была написана в позднесталинские и раннехрущёвские годы, а остальные – в период разгула оттепели и в брежневскую эпоху. Как следствие, они коренным образом различаются между собой.

Действие первой части («Братья и сёстры») происходит в 1942 году. Основной сюжет – колхозники Пекашино, представленные в основном женщинами, стариками и детьми, в самый тяжёлый год Великой Отечественной войны пытаются не просто выжить в далёком, холодном и бесплодном углу страны, но ещё и вырастить необходимый фронту урожай. Как водится, первоначально в колхозе сидит некомпетентный председатель (но колхозники быстро от него избавляются при помощи представителя райкома, тяжелораненого фронтовика Лукашина), а выбранная председателем вместо него Анфиса Минина сталкивается с направленными против неё в райкоме интригами (но нехороший партиец быстро терпит поражение, и Анфиса сама вступает в партию). Всё это происходит на фоне лирической линии, которая в целом доминирует в произведении – то есть перед нами не производственный роман, а скорее мелодрама. Но в любом случае, идейный заряд романа совершенно правильный: колхозники, включая и не самых симпатичных персонажей, несмотря на тяжёлую работу, полуголодную жизнь, похоронки с фронта и несчастные случаи в их собственных рядах, стремятся поддерживать друг друга (оправдывая название романа) и выполнять всё, что требует от них страна. Тон книги тоже скорее оптимистичный – трудности будут преодолены, новая жизнь настанет неизбежно.

Фёдор Абрамов печалится о судьбах советской деревни
Фёдор Абрамов печалится о судьбах советской деревни

Однако совершенно иная картина предстанет перед читателем в последующих частях. Как только стало можно, Абрамов принялся писать то, что хотел писать на самом деле – и уже во второй части (опубликована в 1968 году) стиль отношений в Пекашино радикально преображается. Хотя действие происходит уже после Победы (в 1945-1947 годах), вчерашние братья и сёстры не просто начинают свинячить вовсю (действительно, чем ещё заняться в послевоенной деревне, как не постоянно пить, ругаться, обманывать и вообще делать друг другу разнообразные гадости), но буквально пропитываются всеобщей взаимной ненавистью. Это выглядит настолько странно, что Абрамов даже позаботился вклеить в текст обоснование таких перемен – мол, раньше все просто ждали принципиальный улучшений жизни на селе после войны, а когда не дождались, то сами резко испортились, утратив всякую надежду на будущее.

Тяжёлые взаимоотношения обитателей Пекашино обусловлены и давлением сверху: район постоянно требует от колхоза исполнять невыполнимые производственные задания, а потому рисуемая в романе картина становится особенно безысходной. Кроме того, в село после войны мало кто возвращается (на фронте погибли чуть ли не все ушедшие туда пекашинцы), а кто возвращается, так только для того, чтобы пьянствовать и безобразничать. Перебирающиеся из колхоза в город персонажи – либо изначально неприятные личности, отправившиеся туда за лёгкой жизнью, либо же их портит город. Главные герои, остающиеся в колхозе, страдают практически непрерывно – даже если автор выдаёт им маленькую порцию чего-нибудь хорошего, то тут же обламывает им редкие минуты подлинно человеческого существования каким-нибудь очередным несчастливым происшествием.

Дальше – больше: в последующих частях концентрация чернухи только нарастает. А ведь книги писались в брежневские годы (и цензура должна была бы сказать своё веское слово), да и действие их происходит уже не в столь тяжёлые времена (допустим, действие третьей части всё ещё происходит под гнётом «злобной сталинщины» – в начале пятидесятых годов, но четвёртой-то – в середине шестидесятых). Однако на сцену в числе прочего мрачняка всё активнее выходит лагерная тема (фронтовика Лукашина сгребли сталинские сатрапы и благополучно уморили в лагерях через три года, один из братьев Пряслиных – и вовсе прирождённый уголовник с малолетства), раскрываются всё более гнусные тайны прошлого (причём им даже не придают особого значения: так, злой секретарь райкома Подрезов, который на самом деле не такой уж злой, просто он испорченный винтик бесчеловечной системы, а так-то мужик ничего – в общем, Подрезов мимоходом признаётся, что в тридцатых годах сгоряча убил жену, и это даже интереса ни у кого не вызывает – ну убил и убил, дело-то житейское). Положение дел в Пекашино шестидесятых годов ровно ничем не отличается от положения послевоенных лет – нищета, страдание и безысходность, пока города жируют где-то там. Никакая культура на село не проникает: даже в первой части романа клуб и школа присутствовали где-то за сценой объектами третьестепенной важности, ну а в последующих частях вся обширная социальная инфраструктура советской деревни игнорируется автором практически полностью.

Примерные образы советской деревни по Абрамову
Примерные образы советской деревни по Абрамову
Примерные образы советской деревни по Абрамову
1 of 3
Примерные образы советской деревни по Абрамову

Собственно, вот и вся эпопея – вековечный смрадный тлен, и больше ничего; сквозь него светлым лучиком просвечивает разве что мелькнувший во второй части высокодуховный старовер. Каков выход? Понятное дело, распустить колхозы и дать наконец замученному крестьянину хозяйствовать самостоятельно. Интересно, что Абрамов рассматривает как нечто чуждое, вредное и навязанное людям извне даже лесозаготовки, которые в первую очередь и интересуют районное начальство: крестьянин, по мнению писателя, проживай он хоть на севере Архангельской области в лесном краю, всё равно обязан заниматься в первую очередь земледелием, дабы не утратить духовности.

Поэтому совершенно понятно, что «в новой свободной России» тетралогия в 2014 году была экранизирована в виде сериала, которому даже название дали не по первой части романа, а по второй – «Две зимы, три лета». Зато вот чему нельзя не поразиться в очередной раз, так это тому, какую мерзость аккуратно пропускала в печать под издание стотысячными тиражами «тоталитарная» советская цензура. Тысяча страниц отборной клеветы на советский строй вознаграждалась в позднесоветские времена не уголовным преследованием и даже не отказом в публикациях, а Государственной премией СССР (выдана в 1975 году за первые три части «Пряслиных»). А ведь в самой читающей стране в мире, безоговорочно верящей печатному слову, регулярный выпуск подобного рода произведений не мог не влиять на состояние умов самым пагубным образом. Что будет думать городской житель о положении дел на селе, если видные писатели такое ему рассказывают? И естественно, что в перестройку одной из любимых тем антисоветских критиков строя был якобы полный упадок советской деревни (которая, упадочная и погубленная, почему-то беспроблемно кормила досыта городское население, увеличившееся с «благословенных» царских времён в семь раз, да притом кормила в полтора раза меньшими силами и сама не голодала тоже).

В порядке ремарки можно ещё добавить следующее. В левом сообществе иногда можно встретить отрицательное отношение к попыткам высматривать некие подозрительные вражьи чёрточки в художественно сильных советских произведениях, идейно безобидных или даже идейно верных в целом. Но вот посмотрим на сильную и положительную первую часть тетралогии Абрамова, в которой автор откровенно высмеял учительницу Надю: мол, рвалась то на Крайний Север работать, то на фронт воевать, а оказавшись в северном силе, даже корову подоить не может, и своей неумелой помощью оставляет детей без молока. Допустим, Абрамов, кроме этой первой части, ничего бы больше не написал – и глобальные выводы из данного эпизода формата «это он над идейностью сталинской молодёжи насмеялся!» выглядели бы глупо. Но ведь мы же знаем, что он писал позднее. Так случаен ли эпизод с учительницей? Ох, вряд ли.

Веркола сегодня
Веркола сегодня

Между тем сам Абрамов, борец с городским тлетворным влиянием, благополучно выбрался из своей Верколы ещё в детстве – отправился в райцентр учиться в средней школе, по окончании которой в 1938 году – о, тоталитарный режим! – без экзаменов был зачислен на филологический факультет Ленинградского университета. И в дальнейшем печальник о деревенских судьбах и певец утраченной крестьянской духовности жил в основном в Ленинграде, бывая на малой родине лишь редкими наездами. И, между прочим, когда Абрамов впервые переключился на деревенскую чернуху и ещё до выхода второй части «Пряслиных» выдал в печать очерк «Вокруг да около» (1963) примерно аналогичного содержания, родное село весьма удивилось, отреагировав на публикацию открытым коллективным письмом с аргументированным разбором абрамовских измышлений. Современная окололитературная либеральная шушера, разумеется, считает, что диктаторская советская власть под дулом пистолета заставила веркольцев подписать гнусную официозную писульку, призванную заткнуть смелый писательский голос ПравдыЪ. Что ж, вот то самое коллективное письмо: (https://vk.com/doc88934915_398149543?hash=9PWZdZwGx02sRjUKglZMNnpKTWWkaBaRM9SUCZwQBm8&dl=xxykMBDpzLzS5ECyctXHupeMC4HYVC9QZyyoglTke20). Похоже оно на беспомощный выкрик завравшегося безымянного чиновника?

В заключение статьи о литературных ужасах оттепели необходимо резюмировать: слом сознания советского человека в хрущёвские годы произошёл не из-за какого-то одного или двух антисталинских докладов Хрущёва. Десталинизация, плавно перешедшая в подрыв основ социалистического строя, велась много лет и по самым разным направлениям. В этой статье говорилось только о литературе и только о самых ядрёных её представителях (не столь радикальные литераторы будут рассмотрены в следующей статье цикла). А ведь сознание советского человека хрущёвской эпохи подвергалось ударам отнюдь не только со страниц художественных произведений. Так стоит ли удивляться, что уже при Хрущёве в сознании советского народа взяли верх как минимум апатия, мещанство и обывательский скептицизм?

Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: март – декабрь 2022 года
402 views·7 shares