Современная наука, не понимающая советского писателя
Николай Вирта
Родился 3 (16) декабря 1905 года в селе Каликино Тамбовской области в семье сельского священника Евгения Карельского. В раннем возрасте был пастухом, писарем сельсовета и одновременно учился в Тамбове, начал писать в газету «Тамбовская правда». В литературном приложении к газете были напечатаны его первые рассказы, посвященные главным образом деревенской жизни.
Работал репортером, журналистом, ответственным секретарем в редакциях областных и краевых газет Костромы, Шуи, Махачкалы, в литературной редакции радиовещания в Саратове. Несколько лет наряду с газетной деятельностью Вирта работал в качестве актера, режиссера и директора в «Театрах рабочей молодежи» (ТРАМ); в те же годы им были написаны первые пьесы. С 1930 года жил в Москве и сотрудничал в газетах «Вечерняя Москва», «Труд», «Электрозавод» и в одной из газет строившейся тогда первой очереди московского метро. Известность писатель получил благодаря роману «Одиночество» (1935—1941) о Тамбовском мятеже; тот же сюжет он представил общественности и в виде пьесы «Земля» (1937).
Во время советско-финской и Великой Отечественной войн Николай Вирта был военным корреспондентом газеты «Правда», в которой начал работать в 1936 году. После войны написал еще ряд романов и киносценариев, в том числе к одной из первых советских киноэпопей о ВОВ «Сталинградская битва» (1949). Умер в 1976 году.
Сегодня хотелось бы поговорить об интересном романе Вирты «Одиночество», а также и о критике автореферата диссертации по его творчеству за авторством Костылевой Светланы Юрьевны «РОМАН Н.Е. ВИРТЫ «ОДИНОЧЕСТВО»: ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ И ПОЭТИКА». Защита данной диссертации проходила в Тамбове в 2004 году. Я выступаю в качестве дилетанта, но, надеюсь, мне хватит знаний, чтобы поспорить с некоторыми тезисами Костылевой. А вам, надеюсь, будет интересно.
Начинается автореферат с пафосного вступления. «Память об исторической правде» — вот его лейтмотив. Автор вспоминает о крестьянских войнах, называет Тамбовский мятеж одной из них, заявляет о рассекреченных документах, которые позволяют по-новому взглянуть на историческую целесообразность в действиях сторон. На этот счет рекомендую ролик об антоновщине на Ютуб-канале «Красное ТВ» или книгу Сергея Петрова «Антоновщина. Последний удар контрреволюции». Ну а что касается литературного аспекта, то диссертация 2004 года позиционируется как первая работа по изучению творчества Николая Вирты.
Уже в положениях, которые автор выносит на защиту, есть странности: «Название романа «Одиночество» дает основание утверждать, что оно имеет синтезирующий характер и представляет собой объемную метафору, характеризующую состояние изоляции основных групп общества, ведущих героев произведения (Александра Антонова и Петра Сторожева) и самоощущение автора романа. Метафора одиночества является лейтмотивом и помогает высветить ведущую характерологическую черту литературного героя Н. Е. Вирты на протяжении всего его творческого пути».
Название романа говорит об одиночестве представителей конкретно класса сельской буржуазии. В романе мы как раз и наблюдаем, как большевики, громя белогвардейцев, оставляют этот класс в одиночестве, без союзников. А после отмены продразверстки пал и кулацкий мятеж. Конец. Одиночество. А как понять «изоляция основных групп общества»? Основной класс — кулак? А остальное крестьянство тогда кто?
— Напрасно. Разве ты не понимаешь, Петр, твое дело пошло прахом. От вас отреклись даже те, кто помогал вам. У вас, я говорю о кулаках, нет союзников в стране. Вы в полном одиночестве и обречены.
Следующий пункт:
«Контрметафорой одиночества в романе является метафора Земли. Именно изъятие земли у крестьян становится причиной их возмущения. Для измученной человеческой души Земля является спасительной и объединяющей силой, стимулом активного бытия, непреходящей ценностью».
Крестьянство как класс нужно разделять, нельзя рассматривать его всем скопом. Декрет о земле провозглашал изъятие земли у помещиков с последующей передачей ее крестьянам. Естественно, крестьяне декрет поддержали, и даже кулаку он оставлял шансы на увеличение своего влияния в дальнейшем. Середняк затем восстал из-за продразверстки, про землю у него вообще речи нет. В романе о частной собственности на землю печется только Сторожев, для него земля — это основа власти.
Сторожев сказал веско:
— Это точно. Земля должна быть нашей. А я так понимаю, что у доброго хозяина и земли должен быть добрый кус. Все течет, все плывет, земля землей остается. Да и то сказать, на кой ляд она голытьбе? Чем ее пахать, чем сеять, откудова навоз брать? Из-под кобеля нешто? А у меня и машины, и лошади, и коровы. А то ведь эк чего выдумали: слово «мое» под корень подрезать! А на нем мир с испокон веков держится. Нет уж, что мое — мое! Тем более ежели за землицу денежки заплачены. Стало быть, все по закону.
В конце Сторожев убивает бедняка, который засеял его поле. А кто дал землю бедняку? Большевики, которые приструнили кулака. В противном случае бедняк бы ее не засеял.
Люди отняли у него право распоряжаться судьбами бедных и слабых. Вместе с землей отняли у него силу, а ведь он познал сладость власти!
***
– Мой, – еле слышно прошептал Андрей Андреевич. – Слава богу, хороша землица.
– Хороша земля, – побагровел Петр Иванович, – только не про тебя…
– Чай, мы все люди, – опомнившись, заметил Андрей Андреевич и вдруг успокоился. – Земля для всех людей, чай, Петр Иванович?
– Для людей, а не для вас! Нищий ты! С тех пор как я себя помню, всегда ты поперек меня шел!
– Не я один, Петр Иваныч, – спокойно, переминаясь с ноги на ногу, отвечал Андрей Андреевич. – Весь мир завсегда против тебя шел… И не только мир, но и дед твой, царствие ему небесное, тебя за твою лютость проклял! Ай ты забыл, какую издевку чинил над всеми, когда держал каменоломню? Ай забыл, как ты вкупе с помещиком Улусовым нас давил? Как ты со своим проклятущим приказчиком, окаянным немцем Карлой Фрешером, петли на народ надевали – одну на другую? Но кончилась твоя власть, волчище! Кончилась! Ничего-то у тебя не осталось, окромя винтовки.
– А ты – разбогател? – свирепо процедил Сторожев. – И взял власть – босиком ходишь, и не было ее у тебя – босиком ходил! Босяк, побирушка!
Андрей Андреевич посмотрел на свои корявые черные ноги.
– Земелька-то, Петр Иванович, далеко была, да и плохую земельку опчество давало. Лошаденки тоже не было. Копай на ней не копай – богатство не выкопаешь. Теперь оправимся, чай, а? Теперь власть за нас заступилась.
Идем дальше:
«В первой редакции «Одиночества» классовые противоречия в деревне выступали не просто фоном, но являлись конструктивным элементом, определяющим основной конфликт, сюжет, систему действующих лиц, развитие характеров и судеб героев. Художник не ставил цель изобразить ситуации семейно-бытового плана, а передавал ощущение ожесточенности классовых битв, неизбежность уничтожения кулачества как класса, исторически оставшегося в одиночестве. Он сочувствовал этому, так как ко времени написания романа (середина 1930-х годов) уже стали видны недостатки коллективизации и утопичность идеи создания колхозной деревни».
С основным посылом в этом абзаце я согласен. Вирта действительно не ставит своей задачей описать быт крестьянина, он художественно осмысляет причины мятежа, его предпосылки. И да, в центре всего этого стоят классовые противоречия: в романе нет мужика, а есть кулак, середняк и бедняк. Писатель демонстрирует нам, почему интересы кулака прямо противоположны интересам народа, успешно рисует кулацкую «правду». А чему он сочувствовал или кому? В книге нет ни слова, что колхозы — это якобы плохо; есть недоверие к ним крестьян, да и это недоверие подпитывается темнотой крестьянства и пропагандой кулачества, которое видит свою смерть в обобществлении земли.
Дальше — больше:
«С внедрением продразверстки крестьянство как класс еще раз в своей многострадальной истории столкнулось с проблемой выживания. Раскрывая крестьянскую психологию в ярких, запоминающихся образах вопреки устоявшейся в те годы исторической трактовке событий как местного выступления «мелкой буржуазии», художник осмыслил истинные мотивы недовольства. В борьбе участвовало все крестьянское население, и по силе жестокости противостояния «антоновщина» на страницах романа Н. Е. Вирты получила художественно аргументированное определение «война»».
Автор забывает сказать, кто внедрял продразверстку, на кого она была направлена. Крестьянство в романе не выступает как единое целое, Вирта показывает противоречия в деревне и классовую борьбу внутри крестьянства. До октября 1917 года продразверстка Сторожева не сильно трогала. Но вот когда к власти пришли большевики и решили кулака пощупать, тут-то все и началось. И Вирта как раз и показывает мятеж как мелкобуржуазную реакцию. Это хорошо раскрывается во второй части романа, это звучит из уст Антонова-Овсеенко. Ведь основной костяк армии Антонова (обычного, не Овсеенко — не путать) — это середняк, на середняка опирались главари мятежа. Эпизод же с ходоками у Ленина показывает: выбей из армии середняка, перемани его на свою сторону — и мятежу конец. Это видно также и в сцене, когда Антонов и Сторожев обсуждают восстание между собой. Середняка (типичную мелкую буржуазию) кулак может поднять на мятеж, потому что может воздействовать на середняцкий экономический интерес, а вот бедняка приходится запугивать, потому что тот стоит за большевиков. Сторожев открыто ненавидит бедняка, который поднимает голову, а середняка цинично использует в своих собственных единоличных интересах. Издержки восстания ложатся на плечи не кулака, а середняка — армию Антонова приходится обеспечивать именно ему.
Но я соглашусь, что в разжигании мятежа сыграла свою роль продразверстка — а еще перегибы на местах, расхлябанность красноармейских частей, поток дезертиров. Есть как объективная почва для стихийного недовольства, так и конкретные субъекты вроде Антонова, которые усиливают оное и используют его в своих интересах. А недооценка со стороны местного руководства помогает уже начавшемуся восстанию разрастись.
Вот о классовых противоречиях внутри восстания:
— Вот ты говоришь, Петр Иванович, милок, — взывал он к Сторожеву, — что бедноте, мол, нет места в восстании, да и по землице ей вовсе бы не бегать…
— Откуда бы он батраков нанимал? — с громким, пронзительным хохотом вставил Ишин. — У кого бы землицу скупал, а?
Петр Иванович кисло поморщился от визгливого смеха Ишина.
— А что же с ними прикажешь делать? — спросил Токмаков, оглядывая Сторожева, словно впервые его видя. Пламя печки сверкало на голом черепе Токмакова. — Куда их девать? Перебить всех или утопить, как слепых котят?
— А по мне, хоть и утопить, — резко ответил Сторожев. В душе его пылала бешеная ненависть к голытьбе, отнявшей у него власть, землю, лошадей.
— Все вы, Сторожев, воистину волки, — резко заговорил Токмаков. — И каждый из вас в особинку хочет сожрать барана. Беднота!.. Понимаешь ли ты, что с нами будет, если мы ее не настропалим против большевиков?
— Ее застращать можно, — коротко бросил Сторожев.
— На время, — сказал Токмаков.
— На то время, которое нам понадобится, хотя бы, — вставил Антонов.
— Н-да! — Плужников провел рукой по реденьким пегим усам — как и все в штабе, кроме Антонова, он отпускал их по-казацки вниз. — Кто ж знает, милки, сколь много нам понадобится времени, — это раз. И далее выскажусь. Можно застращать сотню, тысячу, а как всех застращаешь? Их немало, голубчики, половина на селе.
Антонов почесал за воротом гимнастерки и промолчал.
— Мы их кнутом, а большевики — пряничком, — хмуро заметил Ишин. — Ох, жрать охота! А наши спорщики, видать, до ночи не кончат.
— Вот и верно сказал Иван Егорыч, — продолжал задумчиво Плужников. — Мы кнутиком, они пряничком. Что слаще — все знают. Да и мы тоже. Нет, это не то, не то, братики.
— Только страхом, — жестко повторил Сторожев свою мысль.
Антонов резко поднялся.
— Канитель одна, ни до чего вы не договоритесь. А ларчик-то просто открывается, вы, спорщики! Беднота до тех пор за большевиков, пока не понахапает земли и всякого добришка на дармовщинку. Мало-мальски оправится — и нет бедноты. Все они в одну масть: бедняк хочет в середняки вылезти, середняк лезет…
— В кулаки, — уточнил с ухмылкой Трубка.
Сторожев метнул на него гневный взгляд, но сдержался.
— Да и черт с ними, пусть и в кулаки прут, нам-то что! — рассмеялся Ишин.
— Что ж, возможно, ты прав, Иванушка, прав, милок, — нехотя согласился Плужников.
— Слушаю я вас, — мрачно нахмурившись, вступил Сторожев, — и думаю: главного вы не соображаете. А дело проще репы пареной. Голод, голод, вот что всех мужиков словно смолой друг к дружке прилепит, да так, что не оторвать никакой силе. Слышали, что у нас делается? Продотряды чистят закрома под метлу. А перед продкомиссаром, которому приказ дан взять хлеб, — что я, что мой сосед Фрол — одним миром мазаные…
— Здорово ты соображаешь! — покровительственно кинул Антонов в сторону Сторожева. — А эти болтушки, черт бы их побрал, — Антонов ткнул пальцем в сторону Плужникова и Токмакова, — три месяца глотки надрывают… Хватит споров, Сторожев все сказал. Обедать!
На грани выживания как класс в советском обществе оказалось не все крестьянство, а небольшая его часть в лице кулаков, цеплявшихся за остатки буржуазных порядков и готовых ради своей власти над другими слоями крестьянства пойти на все. Автор диссертации игнорирует это разделение, а в романе оно есть. Да, крестьянство в целом погрязло в нужде. Но не из-за большевиков, а вследствие тяжелого аграрного наследия царизма, семи лет войны и продолжающегося гнета кулака. И это тоже отражено в романе — в сцене общения крестьян из Тамбова с Лениным.
«Изучив причины крестьянской войны, Н. Е. Вирта опровергает суждения о стихийном ее характере: читатель видит подготовку выступления, тщательно спланированного; у восставших была своя программа, которая отражала интересы трудящегося крестьянства; восстание возглавлялось оппозиционной партией, и А. С. Антонов был его тактическим военным руководителем».
Здесь автор диссертации не права. Как самостоятельный субъект организовался лишь авангард восстания, который помогал недовольству разгореться. Но само выступление было стихийным, и Вирта показывает, что попыток Антонова возглавить мятеж было несколько. И программа головки мятежников отражала не интересы трудового крестьянства, а только интересы кулаков: вопрос о земле ставился в программах расплывчато — мол, победим, а там учредительное собрание, на котором все и решим. Нетрудно догадаться, представители каких партий и делегаты каких классов будут все решать на учредительном собрании после победы над большевиками — кулаки и эсеры были мастаки по части манипуляции обществом.
«Вторая ведущая сюжетная линия романа связана с образом Петра Ивановича Сторожева. Сюжет произведения в основном строится на действиях и взаимоотношениях этих двух героев: Александра Антонова и Петра Сторожева. Характер хозяйственного мужика Сторожева на протяжении всего романа анализируется с удивительной психологической точностью. После Октября 1917 года его надежды на спокойный крестьянский труд рушатся, и не остается иного выбора, как драться за свою землю».
В принципе, все точно, кроме одного — рушатся не планы на спокойный крестьянский труд, а планы на единоличное обладание землей и даруемую им власть. Именно в земле Сторожев видел источник своей власти; а честному крестьянскому труду Октябрь никак не угрожал.
— Мы земляные люди, — говаривал Петр Иванович соседям, — мы землей живем. У кого земля, у того и сила. Мне бы тыщу десятин, я бы королем стал.
— Все меняется, — рассуждал Сторожев, — приходят и уходят люди. Земля в руках хорошего хозяина не умирает, всегда живет… Нет ничего дороже земли, и нет ничего тверже хлеба. Хоть и сыпуч, а весь мир на нем стоит!
Петра Ивановича выбрали в Учредительное собрание, но большевики учредилку разогнали и крепко взяли в свои руки власть в Питере и в Москве. Еще сидели в Тамбове свои, но дальновидный Петр Иванович знал: недолго они удержатся против большевистской лавины. Но власть комиссара волости пока еще оставалась за ним. Комиссарский мандат Сторожев ценил очень, жил он за этой бумагой, как за каменной стеной, и, прикрываясь ею, вершил свои дела бесстрашно. Да и кого ему было бояться? Коммунары — на фронте, в Совете — свои, а в ячейке—два-три человека, трепетавшие перед комиссаром. Весной восемнадцатого года поехал Сторожев к Улусову, устрашил его призраком грядущих перемен и почти за бесценок купил сто заветных десятин у Лебяжьего озера. И тут же отправился в Тамбов оформлять купчую. В Дворики он вернулся помолодевшим: сбылась мечта! — бумаги на землю в кармане, адвокат Федоров обделал дельце тонко, не подкопаешься. Обрадовала его встреча с Булатовым, Антоновым и Плужниковым. Расстались они друзьями. Сторожев гоголем похаживал по селу, важно улыбался, жал мужикам руки, а разговоры начинал торжественной фразой, вроде: «Мы постоим за мужика российского…», приказывал не безобразничать в имениях помещиков, спас Улусова от многих неприятностей, выручил из беды старого своего друга лесника Филиппа; мужики хотели подпустить ему красного петуха, прижимал их Филипп, чересчур был жаден и жесток.
А в апреле началось!
Приехал в село братец Сергей Иванович, потребовал свою половину избы с крыльцом, потребовал овец, телку… Да что овцы, пропади они пропадом! Власть свою поставил Матрос — так на селе звали Сергея Ивановича, — разную нищую бражку да солдатчину понасажал в Совет и комитет бедноты, а мандат комиссара у родного брата отобрал, не дав ему пикнуть.
К избе Петр Иванович привык и почитал всю ее своей, овец забыл пометить — как их делить? И власть не захотел Сторожев отдавать Матросу и его подручным. Когда же заговорил Сергей Иванович о земле около Лебяжьего, совсем рассвирепел Петр Иванович.
— Отдать? Кому? Пошто? Да разве она мной не куплена? А вот бумаги господином адвокатом писаны, властями утверждены.
Однако бумаги не помогли. Взялись за Петра Ивановича крепенько: землю отняли, половину овец, коров и трех лошадей свели со двора, выгребли зерно из закромов, отняли оружие.
Драться Сторожев пошел не за мирный труд — трудиться на земле никто ему не запрещал. Драться он пошел за власть, которая заключалась в земле. Выбить из-под кулака землю — и без нее он ничто.
«Диссертант обращает внимание на фамилию героя, связанную с древностью рода и институтом старожильства, которому издревле приписывались юридические права охранителя крестьянских земель. Поэтому Сторожев идет воевать не только за свою землю, но и за «мир»».
Ох уж эти любители глубоких смыслов… Как я говорил выше, воевать он идет не за общее, а за свое единоличное. Он не большевик, чтоб за «мир» воевать. И если уж опускаться до символизма, то позвольте мне озвучить собственную трактовку его фамилии: Сторожев не сторожит (простите за каламбур) крестьянские земли, а выступает охранителем дооктябрьского уклада, где он имел землю и власть; он олицетворяет собой этот уклад, выступая как собирательный образ всего кулачества, класса, жаждущего схватить всё и вся железной хваткой.
«Именно тип такого крестьянина — homo oekonomicus — выводит Н. Е. Вирта в образе Сторожева, раскрывая трагедию обманутого собственника».
И кто же его обманул? Большевики? Или эсеры?
«По мысли автора, появлению жестокости, даже неоправданной, на уровне инстинкта, способствовало резкое, насильственное вторжение со стороны в традиционную крестьянскую культуру. Расправиться с коммунистами, вырезать их семьи было заветной мечтой Сторожева. Николай Вирта нам показывает, что свои беды земледельцы связывали не с советской властью как таковой, а с комиссарством, властью коммунистов, подменивших собою власть Советов».
Ни о каком вторжении в культуру крестьянства речи не идет. Ну если только в общественно-политическую культуру кулака, который любил душить народ. И коммунисты в Советах кулакам не требовались по той причине, что те отстаивали интересы беднейших слоев крестьянства. В романе это все раскрыто в полной мере. И, уж конечно, далеко не все крестьянство было настроено против большевиков. А по поводу вырезания семей коммунистов...
Станция молчала: там крепко спали заклятые враги Петра Ивановича — Листрат, Сашка Чикин; там сидел комбедчик Бесперстов и многие другие. С них Петр Иванович обещал содрать шкуры за землю, которую они хотели отбить у него, за оскорбления и унижения, за угрозы брата Сергея Ивановича, за все пережитое в годы после большевистского переворота, отнявшего у него мечты о земле и власти.
Здесь говорится что убить коммунистов он хотел из чувства мести. Да и вообще Сторожевым двигает именно это чувство. Власть у него отобрали, и плевать он теперь хотел на все остальное крестьянство.
«Двойственность» характера русского человека Н. Е. Вирта соотносит с кризисными моментами в истории, но не воспринимает ее в качестве исторически сложившейся, национальной черты. Выживаемость и жизнестойкость русского человека он рассматривает в параметрах сильного волевого характера, способность быть хозяином — как первостепенное качество земледельца.
Именно оторванность от земли обрекает Сторожева на одиночество. Безусловно, название романа «Одиночество» — это, прежде всего, символ судьбы Петра Сторожева, который мечется, как одинокий волк в западне, в послереволюционной жизни. Трагедия одиночества Сторожева не только в том, что он оказался лидером стороны, потерпевшей поражение. В своем стремлении разбогатеть он оторвался от людей, от семьи и односельчан, стал им чужим, в то время, как другие вернулись к мирному труду, приспосабливаясь к новой власти».
Вирта показывает читателю, что настоящим хозяином земли должен быть народ, а не единоличный хозяин, который его душит. Диссертант, по моде современности, закрывает глаза, что Вирта в своих романах придерживался партийной линии, и приписывает ему фиги в карманах. А партия в тридцатых годах была жестко настроена против кулака. Относительно тезиса об одиночестве Сторожева я согласен — это следствие его оторванности от земли и народа, желание не просто разбогатеть, но быть властителем. Все это его не покидает до самого конца. Но его одиночество заключается не только в этом. Не менее важно, что у его класса нет союзников в России. Есть лишь надежда, что где-то еще остались отдельные люди, но на широкую поддержку и тем более массовое восстание рассчитывать не приходится. Впрочем, и отдельные люди могут кое-что сделать, поэтому в конце книги Вирта как бы предупреждает общество, что борьба с кулачеством не окончена: «Не теряйте бдительности, этот класс только и ждет, как бы ударить в спину ножом».
Еще цитата автора диссертации:
«Страшная тревога обуяла Плужникова, крестьянское чутье ему подсказало неизбежность расправы. Его нашел Сторожев в глухой лесной землянке, убитым в висок. Сам застрелился. На примере этого образа писатель пророчествует трагедию подавления восставших. Сегодня документально известно о приказах по уничтожению семей крестьян, заподозренных в участии в восстании, об искоренении целых сел и деревень».
Вот откуда это взялось? Мужик просто застрелился от безысходности. Может, совесть замучила, а может, понимал, что большевики его к стенке поставят, ведь крови на его руках было много. Символизма в этом ровно столько же, сколько существует секретных документов «об искоренении сел и деревень». Антисоветская повесточка такая повесточка…
Нет в романе и такого:
«Замена традиционной «семейной» собственности на государственную рассматривается автором как недопустимая ломка всего земельного и имущественного строя крестьянства».
Да, большевики рушили частнособственническую культуру владения землей. Но инициатива исходила от самого крестьянства. Ведь в основу декрета о земле легла не только программа эсеров, но и наказы самого крестьянства, которые выступали против частной собственности на землю, против торговли землей, за общинное землевладение. Середняк, как уже говорилось, идет на мятеж не из-за «замены традиционной «семейной» собственности на государственную», а не выдержав продразверстки. Когда большевики смогли заменить продразверстку продналогом, мятежу пришел конец. Вирта в своем романе целиком поддерживает советскую власть, его задача — показать хищность кулачества, лживость эсерства. Писатель с первых строк и до последних, в каждом диалоге, в характере главных героев противопоставляет мир единоличного хозяина земли, который все хочет отгородить забором и взгромоздиться на захапанном куске чугунным истуканом, и большинством, которое в конце концов видит спасение лишь в коллективном хозяйстве. Вы не найдете в романе даже тени защиты кулака и старых «ценностей».
«…подробно прослеживается динамика характера Андрея Андреевича и Фрола Петровича. Фрол — типичный ходок в поисках правды, с тяжелой думой в голове, с болью в сердце, с надеждой в душе. Он — «средний мужик» (середняк), из-за которого весь сыр-бор загорелся в партии. На примере этого образа Н. Е. Вирта раскрывает, как мужика грабили во все времена, на разных войнах пролито много кровушки, народ телом и духом стал нищ».
Фрол — обычный мелкий буржуа, мечущийся меж двух огней. Да, середняка и бедняка разорила война, разорило и восстание. Но за правдой они пошли не к кулаку — его правдой они насытились — за правдой они пошли к Ленину. Не Антонов со Сторожевым были силой, на которую надеялись крестьяне, а большевики. Но про это в диссертации ни слова. А все потому, что пришлось бы объяснять правду кулака, середняка, бедняка. А она у всех разная.
Бедняк и середняк хотели пахать землю, а кулак — наживаться на этом. Большевики же стремились скинуть всех паразитов с шеи народа. Послушаем по этому поводу Ленина:
— Казнить вас, товарищ, не за что. Мы слышали крик души, и не только вашей. Прикидываться перед вами безгрешными не собираемся, и улещивать вас — напрасный труд. Правда, не мы затеяли гражданскую войну и не от доброй жизни чистили ваши закрома. Рабочие голодали и голодают до сих пор. Голодная армия дралась и победила всех генералов и атаманов. Кто ее кормил? Вы! Вашим хлебом мы спасли революцию, а стало быть, и вас. От кого? Вы сами сказали: слава богу, ссадили царя и бар. А кто ехал в обозе белых генералов? Кто бы пришел следом за Антоновым? Помещики, чтобы опять сесть на ваши шеи, отобрать землю, которую вам дала советская власть. Капиталисты ехали, фабриканты и заводчики, чтобы отобрать у рабочих фабрики и заводы, снова завести каторжный труд, бесправие, темноту, чтобы продать все, что можно, капиталистам заграничным. Иные комиссары насильничали? Хапалы, как вы сказали, в коммуну поналезли? Да ведь к любому, даже самому чистому делу примазываются разные мерзавцы. Но ведь и вас подняли на мятеж грязные и продажные люди, ваши враги — кулаки, их наемники — эсеры. Вот у вас еще стреляют, а кругом война окончилась. Нам позарез нужен хлеб… И все-таки советская власть пошла на то, чтобы отменить продразверстку и ввести натуральный продовольственный налог.
И вот с этой правдой два друга пошли бродить по миру, смотреть, как живут люди, выяснять, правда ли, что закончилась война. Они в самом деле боялись, что их обманут — но они ошиблись, кругом царил мир, люди сеяли хлеб. И только у них на Тамбовщине все еще воевали. Вирта показывает, что чужаками в крестьянском миру были не большевики, а кулаки и Антонов со своей бандой. Это они рушали мир, это они не давали крестьянам вздохнуть спокойно. Большевики в романе изображены как борцы за народное счастье. Конечно, они пользовались инструментом продразверстки, но мера эта, как объяснил Ленин, была вынужденная. Большевики — плоть от плоти народа, и проливали за народ кровь.
В современной диссертации вы, конечно, этого не найдете, там все поставлено с ног на голову. Можно было бы заподозрить, что диссертант романа не читала, но дело, скорее всего, не в этом, а в нынешних идеологических ветрах.
«Стилевую тональность романа «Одиночество» отличает своеобразное сочетание хроникально-публицистического, документального, лирико-романтического повествования с национально-трагическим пафосом произведения. Это позволило автору в сравнительно небольшом по объему романе выразительно раскрыть поэтическую красоту и трагичность крестьянских судеб, стройной системой образов выразить идеал патриархального русского крестьянства, передать трагедию крестьянства в послереволюционные годы и уловить начало пагубной государственной политики по отношению к землепашцу».
В принципе, я со всем согласен, кроме последней строки: «уловить начало пагубной государственной политики по отношению к землепашцу».
Где в романе это вообще есть? А в курсе ли автор диссертации, что Вирта получил за свой роман Сталинскую премию? А товарищ Сталин имел привычку читать претендентов на премию своего имени, и если бы там был намек на страдания по кулаку или на «утопичность коллективизации», то, как человек широких знаний и ценитель литературы, обнаружил бы такой намек. И задал бы автору пару-тройку вопросов. Коллективизация была сложным мероприятием, в ней случались перегибы, этого никто не скрывал (чтобы в этом убедиться, можете хотя бы прочитать статью Сталина «Головокружение от успехов»). И, уж конечно, утопией коллективизация не была, как в принципе не может быть утопичным укрупнение феодального производства — ведь на старом мелком хозяйстве далеко не уедешь. Пагубность политики коллективизации за последние десятилетия так никто доказать и не смог — а ведь как старались! И в обсуждавшемся сегодня романе об этом не было ни слова.
В виде заключения. Автор диссертации не смогла или не захотела понять идеи книги, заложенные в нее автором — они слишком противоречат буржуазному миропониманию. Попытка же натянуть сову на глобус плохо кончилась для совы. Так что не слушайте плохих филологов и плохих критиков. Прочтите книгу, ведь она хороша. А потом можете еще раз по достоинству оценить диссертацию.
Автор: Иван МистратовВремя написания: апрель 2022 года