Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2

Видеоверсия материала:

Экономика Первой мировой войны

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #1

Глава 2: «Великая Отечественная» по-царски

В прошлой части главы мы делали общий обзор экономики, а центральное внимание было уделено ВПК Российской империи, - его готовности к войне. В результате был сделан вывод о том, что Российская империя обладала тем военно-промышленным комплексом, который только и могла иметь полупериферийная держава. Относительная массовость производства ряда видов вооружений и относительно высокое качество некоторых его видов, тем не менее, не позволяли России вести длительную войну против сильных противников даже в коалиции с ведущими мировыми державами. Даже полное напряжение сил не только не позволило царизму хотя бы приблизиться к результатам военных экономик передовых стран мира, но быстро надорвало его мощь и закономерно привело его к гибели.

А в этой части главы мы проанализируем состоянии тяжелой и легкой промышленности, сельского хозяйства, а также поговорим о продовольственном кризисе, настигшем население в и без того тяжелое военное время.

3. Тяжёлая промышленность

В данном случае рассмотрим по преимуществу начальные звенья производственных цепочек, так как конечная продукция тяжпрома в военный период была в основном военной же, что и логично.

Характерной чертой промышленности военных времён была крайняя незначительность запасов топлива, руд, металлов и иных видов сырья. Производственные мощности важнейших отраслей тяжёлой индустрии были недостаточны. Особенно это касалось казённых заводов.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #2

Параллельно с этим царское правительство, как уже говорилось в предыдущем параграфе, опасалось привлекать частную промышленность к выполнению военных заказов. Лишь спустя год с начала войны власть под влиянием Великого отступления была вынуждена решиться на широкую мобилизацию частной промышленности. Перестройка промышленности сама по себе является сложным процессом, однако в текущей ситуации всё осложнялось сырьевым и топливным кризисами.

Рынок реагировал на милитаризацию экономики весьма неоднозначно. Резкий рост военных расходов в первый год войны даже несколько стимулировал общий промышленный и сельскохозяйственный подъём. Это продолжалось вплоть до конца 1915 года, после чего начался очевидный перелом к худшему. Напомним на этом фоне, что чисто военное производство держалось в фазе роста дольше – до начала, а кое-где и до середины 1917 года.

а) Уголь

С началом войны ввоз угля в Россию сократился, что осложнило и без того не лучшее положение страны с топливными ресурсами. Как мы писали в 1-й главе, перед войной доля импортного угля в общем российском потреблении составляла 17,4% [10].

Другая иллюстрация – в 1913 году в Россию (в основном из Англии) было ввезено 474 млн. пудов каменного угля при внутренней добыче в 2073,7 млн. пудов; таким образом, импорт составлял около 22% от объёма собственного производства. Между тем в 1915 году в Россию поступило лишь 8,5% английского угля по сравнению с уровнем 1913 года, а в 1916 году – 13% [19]. Насколько существенную роль сыграло выпадение угольного импорта, можете оценить самостоятельно.

Попытки нарастить в порядке компенсации внутреннюю добычу угля не принесли результата. Во-первых, падала производительность труда; выше уже было сказано о кризисе производительности на рудниках Донбасса. Во-вторых, очень чувствительной оказалась быстрая потеря Домбровского каменноугольного бассейна (напомним, что он находится в юго-западном углу бывшей царской Польши). Эта область поставляла топливо как для промышленности русской Польши, так и (частично) для промышленности Северо-Западного промышленного района.

Утрата Домбровы, удельный вес которой в общероссийской угледобыче значительно превышал 20% и которая давала до войны около 7 млн. тонн угля, была весьма слабо восполнена ростом добычи в других районах страны. Донецкий бассейн нарастил было добычу с довоенных 25,2 млн. тонн угля до 28,6 млн. тонн в 1916 году, но надорвался, и в 1917 году добыча упала до 24,8 млн. тонн. Что же до производительности труда, то если до войны добыча угля на одного рабочего в Донбассе составляла порядка 12,2 тонн угля, то уже к зиме 1916 года она упала до 9,26 тонны. В восточных же районах страны показатели производительности были и вовсе крохотными [9].

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #3

Развитие остальных угольных районов дало скромный выхлоп. За период 1913-1917 годов они показали следующий рост:

  • Подмосковный бассейн – с 300 тыс. тонн до 704 тыс. тонн;
  • Урал – с 1,2 млн. тонн до 1,6 млн. тонн;
  • Западная Сибирь – с 876 тыс. тонн до 1394 тыс. тонн;
  • Восточная Сибирь – с 470 тыс. тонн до 1245 тыс. тонн;
  • Туркестан и Кавказ – незначительные цифры.

Промежуточный баланс ситуации оказался таков. Обрушение импорта и утрата Домбровы не были полностью компенсированы из других источников, однако вслед за Домбровским бассейном была утрачена и вся Польша вместе с её промышленностью, потреблявшей домбровский уголь – что, понятно, снизило общее потребление угля в империи. По некоторым оценкам, дефицит угля в первые военные годы составил 8,5–9 млн. тонн [9], но, как показывает Сидоров [17], обилие влияющих на эти оценки факторов приводит к большому разбросу оценок. Не подлежит лишь сомнению, что угольный дефицит был очень велик, поскольку к концу 1916 года именно недостаток угля стал основной причиной прекращения работы десятков крупнейших заводов, а также вызвал перебои в работе многих предприятий, продолживших функционировать.

Таким образом, вопрос топлива стал ещё более болезненным для страны, чем в довоенное время. К тому же война привела к росту спроса на топливо со стороны транспорта (в пересчёте на условное топливо потребление его транспортом возросло в первые годы войны на пять с лишним миллионов тонн) и разгонявшейся военной промышленности. Но спрос не удовлетворялся, и из-за отсутствия топлива стали останавливаться заводы. Наиболее острый характер этот процесс приобрёл в окрестностях Донбасса, а также в районах Петрограда и Москвы (так, в сентябре 1915 года Москва получила лишь 26% от объёмов топлива, заявленных потребителями). В таких условиях возможно было сгладить топливный кризис лишь за счёт менее важной для войны промышленности и за счёт прочих, совсем неважных гражданских потребителей.

Потребление топлива железными дорогами и промышленностью в 1913 и 1916 гг. [19]
Потребление топлива железными дорогами и промышленностью в 1913 и 1916 гг. [19]
Соотношение видов топлива, потребляемого в 1913 и 1916 гг. [19]
Соотношение видов топлива, потребляемого в 1913 и 1916 гг. [19]

Представленные в таблицах показатели потребления условного топлива (универсальная единица, в которую пересчитываются все виды органического топлива – от дров до угля и нефти) показывают, как изменился за три года расход топлива в промышленности и на транспорте. Суммарно он снизился за это время на 11,2%. При этом расход топлива на железных дорогах вырос на 37,5%, а потребление топлива промышленностью, напротив, уменьшилось на 28%. Более того, потребление конкретно угля железными дорогами выросло на треть, а промышленностью – сократилось вдвое, так что нехватку угля заводам приходилось компенсировать дровами. В общем, понятно, за чей счёт на транспорте был организован топливный банкет (который, впрочем, всё равно не удовлетворял железнодорожные потребности, что мы и увидим далее).

Между тем попытки государства решить проблему дефицита угля вручную закончились полным фиаско. Царское правительство ввело разрешительную систему перевозок, при которой разрешения перевезти уголь выдавались потребителям в порядке очереди в зависимости от важности данного потребителя (потребители были разбиты на пять групп). Поскольку, однако, частная торговля углём при этом сохранялась, система лишь вызвала к жизни массу разнообразных махинаций с перевозками. Видя неработоспособность столь ограниченных мер, правительство в конце 1916 года попробовало провести общую реквизицию каменноугольного топлива, предоставив председателю Особого совещания по топливу, которое было создано для разрешения топливного кризиса, право объявлять продажу угля исключительным правом казны и определять цены отпуска. Понятно, что и этот проект реализован не был из-за протеста торгово-промышленных организаций. Точно так же не сработала и попытка Временного правительства объявить в августе 1917 года государственную монополию на донецкий уголь без национализации угольной промышленности.

Ещё одним сюжетом, связанным с регулированием угольной отрасли, стала история «Продугля», которая тянулась с предвоенных времён и была упомянута в 1-й главе. Несмотря на то, что Франция дипломатическим путём поддерживала этот синдикат, контролировавшийся французским капиталом, дело «Продугля» в конце концов всё же обернулось судебным следствием. Но к весне 1915 года французское дипломатическое лобби одержало победу, и 5 марта дело «Продугля» было прекращено «за недостаточностью улик». Впрочем, с точки зрения сохранения монополии на донбасский уголь это уже не имело значения – внутренняя борьба между членами синдиката, продолжавшаяся с 1911 года, привела к тому, что 31 декабря 1915 года «Продуголь» был распущен решением его участников [17].

b) Нефть

С нефтью ситуация обстояла примерно аналогично углю. Однако имелась и разница – параллельно росту потребности в нефти (особенно со стороны армии, флота, железных дорог, промышленности) несколько увеличивалась и её добыча. Динамика представлена следующими цифрами: в 1913 году добыча нефти в России равнялась 9225 тыс. тонн, в 1914 г. – 9017 тыс. тонн, в 1915 г. – 9315 тыс. тонн, в 1916 г. – 9872 тыс. тонн. Последняя цифра приближается к пиковым показателям добычи первых лет XX века, а падение 1914 года объясняется большой летней забастовкой на бакинских нефтепромыслах.

Рост происходил в основном за счёт наращивания эксплуатации старых скважин, а также усиления мощи нефтяных фонтанов, что явилось случайным фактором [17].

Подготовки и бурения новых скважин практически не было. Это было связано с недостатком машин и материалов (особенно металлов), нежеланием инвестировать капиталы в дело, не приносящее высокие прибыли немедленно, а также страхом перед возможной национализацией нефтяной промышленности.

И вновь царское правительство вынуждено было вмешиваться. И вновь безрезультатно. По части нефти оно сначала не пошло далее установления на бумаге твёрдых цен, с которыми никто из крупных промышленников не считался. Более того, последние сами пугали царских чиновников перспективой сокращения производства. Так, журнал «Нефтяное дело» (орган нефтепромышленников) многозначительно рекомендовал повысить цены на нефть, намекая на возможное уменьшение добычи. И правительство, конечно, пошло на уступки – повысило конечную цену для потребителя, сделав надбавки за перекачку, склад продавца, моторное качество.

Отсутствие эффективных результатов такой политики привело ко введению в июне 1916 года такой системы распределения нефти и нефтепродуктов, которая предусматривала преимущественное удовлетворение нужд военного ведомства. Кроме того, была введена разрешительная система перевозок нефти, аналогичная установленной в угольной сфере. Но дело могли исправить лишь установление государственной монополии на продажу нефти и нефтепродуктов и национализация нефтяной промышленности, о чём в условиях дооктябрьской России не могло быть и речи.

c) Дрова

Как мы видели из таблицы выше, потребление дров в годы войны значительно возросло вследствие затруднений в снабжении городов и промышленности углём и нефтью. Чтобы удовлетворить выросший спрос, заготовкой дров стали заниматься городские уполномоченные по топливу, а также непосредственно сами заводы. Получалось это с переменным успехом. Ведь война автоматически отразилась на дровяном снабжении городов в худшую сторону: меньше стало рабочих рук, занимавшихся рубкой леса, и лошадей, подвозивших дрова к железным дорогам и пристаням; ухудшилось снабжение лесоразработок продовольствием; транспорт был загружен военными задачами, а нормальная работа его нарушилась.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #6

Пытаясь справиться с нараставшим топливным кризисом, царское правительство в августе 1915 года организовало Особое совещание по топливу, предметом забот которого были, конечно, и дрова. Ситуация с дровами на тот момент уже была далеко не лучшей. Так, согласно оценкам Особого совещания, в районе Мариинской водной системы (ныне – Волго-Балтийский водный путь) дровяные заготовки только зимой 1915/16 годов уменьшились на треть. А в районе, прилегающем к Москве, сокращение заготовок оценивалось в 40%, а «местами и более». Впрочем, Москва испытывала дефицит дров с самого начала войны – уже в последние четыре месяца 1914 года туда поступило на 16% меньше дров, а в первые три месяца 1915 года – на 21% меньше по сравнению с аналогичными периодами предыдущих лет [17].

Наблюдая эту картину и оценивая ситуацию с заготовками в 1914/15 гг. в целом по стране, Особое совещание по топливу ожидало, что отопительный сезон 1915/16 гг. «должен будет протекать в крайне тяжелых условиях».

Ожидания закономерно оправдались – дефицит дров, естественно, обусловил и рост цен на них. Например, цена дров в Петрограде подскочила к декабрю 1916 года до 120 рублей за вагон; повышение составило примерно «200-300 и даже 400-500%» [1].

Заготовкой дров занимались на тот момент и частные лица, и заводы, и железные дороги, и общественные организации. Особое совещание по топливу на этом фоне вынуждено было выдавать специальные кредиты, которые стимулировали заготовку дров районными уполномоченными и городскими организациями. Однако планы заготовок не удовлетворяли потребностям городов и промышленности, что, впрочем, констатировало само же Особое совещание: «Сколько бы ни было заготовлено дров, количество их всё же окажется недостаточным для покрытия все возрастающей нужды в топливе». [1].

Заготовительная кампания 1916 года по линии Особого совещания предусматривала иметь на 1 января 1917 года 1673 тыс. куб. саженей дров.

Однако к 1 декабря 1916 года было заготовлено и закуплено порядка 547 тыс. куб. саженей, что составляло лишь 32% от изначального плана. Более того, даже этот объём не был вывезен на станции и пристани: до них на указанную дату добралось всего 57% заготовленного. Несмотря на дополнительные заготовки во второй половине зимы, всё же в конечном счёте удалось заготовить только 36,5% от плана и вывезти 72% заготовленных дров. Ввиду такого практического опыта, Особое совещание впредь наметило для себя программы, предусматривавшие удовлетворение потребностей железных дорог, воинских частей и домохозяйств хотя бы наполовину.

Изо всех заготовленных в рамках кампании дров большая часть ушла в Москву и Петроград: 57% всех заготовленных и 70% всех вывезенных дров. Так что скажем несколько слов о положении дел с дровами в столицах. Потребности Петрограда удовлетворять, в общем, удавалось, хотя в сентябре 1916 года и пришлось ввести здесь твёрдые цены на дрова. В Москве ситуация сложилась иначе. Так как доставка сюда донецкого угля сократилась более чем вдвое, то это вызвало усиленный рост спроса на нефть и дрова, а вместе с ним и рост цен. Поэтому такса на дрова была установлена уже летом 1915 года. Однако далее возник логистический кризис: к сентябрю 1915 года станции Московского железнодорожного узла были забиты неразгруженными вагонами с дровами, мешавшими новому подвозу. Москва осталась без достаточного запаса дров на зиму, и Особому совещанию пришлось отменять таксу и различными способами регулировать движение дров напрямую. Но его успехи оказались ограниченными – хотя в 1916 году и удалось увеличить поставки дров в город на треть по сравнению с довоенным уровнем, этого было крайне недостаточно. К осени 1916 года Москва осталась без дров, а цена на дрова в это время выросла до 500 рублей за вагон (вчетверо выше, чем в Петрограде), увеличившись за год в два раза.

Отдельно стоит сказать о заготовках дров для промышленных предприятий. Тут дело всё же обстояло получше, но предприятиям приходилось добывать топливо своими силами. Так, в 1916 году по 58 губерниям проводилась заготовка дров 956 предприятиями, что позволило заготовить 3166 тыс. куб. саженей дров; это составляло 73,5% всех потребностей этих же предприятий в топливе. В 1917 года число предприятий, самостоятельно заготавливавших дрова, уменьшилось до 883 штук, однако рост численности рабочих позволил всё же ещё увеличить объёмы дровяных заготовок. Они составили 3432 тыс. куб. саженей, что равнялось 79,7% потребностей предприятий [2].

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #7

На Урале успешная работа оборонных заводов вовсе полностью зависела от обеспечения их дровами и древесным углём. Уральские заводы в сезоне 1916-1917 гг. должны были самостоятельно заготовить 2103 тыс. куб. саженей дров и 4086 тыс. коробов угля. К 1 ноября 1916 года данный план был выполнен на 84% по дровам, а по древесному углю – только на 26%. Последнее означало, что ситуация с топливом складывалась буквально катастрофическая: большинство домен имело запасы всего на неделю, а некоторые – и того меньше. Заготовить за предстоявшую зиму такой объём недостающего древесного угля было уже невозможно, и топливный кризис сопровождал уральскую промышленность и в 1917 году.

Крупнейшим потребителем дров были железные дороги: несмотря на рост потребления ими угля, минерального топлива им всё равно не хватало, и железнодорожникам тоже приходилось обращаться к лесным ресурсам. Если в 1916 году железные дороги израсходовали 1471,5 тыс. куб. саженей дров, то в 1917 году дровяную заявку первоначально увеличили до 1618 тыс. куб. саженей. Однако ситуация с углём заставила резко нарастить заявку – до 2400 тыс. куб. саженей, то есть почти на миллион куб. саженей в 1917 году по сравнению с предыдущим годом. За вычетом оставшихся в наличии дров и небольшого вклада частных заготовителей, железные дороги в 1917 году должны были заготовить три четверти запланированного количества самостоятельно – около 1800 тыс. куб. саженей.

Можно сказать, что вопрос с заготовками дров упирался в ряд неразрешимых проблем, часть которых уже была названа в начале данного пункта. А здесь стоит дополнительно отметить следующее. Государственные заготовки предназначались прежде всего для столиц и в масштабах страны играли небольшую роль; хуже того, существенная часть дров оставалась невывезенной. Снабжение дровами городов шло с перебоями, а промышленным предприятиям для успешного решения проблем с топливом приходилось полагаться исключительно на собственные силы. Работа железнодорожной сети в военных условиях была рассчитана на усиленное и очень большое потребление дров, в то время как заготавливать их в таких объёмах транспорт опять-таки должен был самостоятельно.

Поэтому уже зимой 1916/17 годов промышленность и транспорт были в целом не обеспечены древесным топливом, что отражало общий хозяйственный кризис страны и одновременно усугубляло его ещё больше.

d) Торф

Что касается торфодобычи, то, несмотря на некоторое использование торфа в Центральном районе до войны (окрестности Москвы и Владимира), данный вопрос серьезного внимания правительства в ходе войны так и не привлёк. Более того, он даже не обсуждался Особым совещанием по топливу «с достаточной полнотой». Лишь к лету 1916 года разработки торфа были признаны полезными для нужд обороны, а профильным рабочим была предоставлена отсрочка по призыву в армию. Но добыча торфа по-прежнему носила очень ограниченный характер, несмотря на огромные его запасы (тогда они оценивались аж в 79% от мировых). При таком невнимании неудивительно, что в 1917 году торф занимал в общем топливном балансе страны крохотное место – около 2%.

Для лучшей иллюстрации ситуации приведём некоторые подробности о торфодобыче. Велась она в основном силами самих же предприятий, использовавших торф в качестве топлива. На торфоразработках использовалась механическая сила (машины с механическими приводами, в том числе электрические). Но из-за нехватки рабочих рук машины нередко бездействовали. Так случилось, в частности, в Московском районе, где в 1916 году по этой причине простаивали 105 машин из 873. Упала и производительность труда: за период 1914-1916 гг. она снизилась на 25% на каждую машину и на 27% на каждого рабочего. Уровень добычи в этот период неуклонно падал: по четырем основным районам производства торфа – с 99,5 млн. пудов в 1914 до 80,7 млн. пудов в 1916 году, то есть почти на 20%.

А между тем по состоянию на 1916 год имелось достаточно подготовленных болот, чтобы ежегодно добывать по 200 млн. пудов торфа ежегодно в течение 10 лет – но, как видим, использовать этот потенциал не удавалось. Вопрос о замене торфом более дефицитных видов топлива хотя бы для Центрально-промышленного района государством даже не ставился. Как следствие, не шло речи и об увеличении торфодобычи.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #8

Зато на очередь был поставлен вопрос о промышленной разработке нового вида топлива – сланцев – но разрешения он так и не получил. В декабре 1916 года царю был представлен доклад о больших изыскательских работах на этот предмет. Упомянутые работы позволили обнаружить мощные сланцевые залежи вдоль Балтийской железной дороги. А лабораторное изучение этих залежей подтвердило, что они подойдут в качестве домашнего топлива и источника для получения светильного газа, а при некотором изменении топок – даже как топливо для паровых котлов. Так, один пуд сланца мог заменять один пуд дров, а зола вполне годилась для выработки цемента. Однако, несмотря на это, практические шаги для промышленной эксплуатации сланцев сделаны не были.

e) Черная металлургия

Характерной деталью военного времени оказалось сокращение выплавки чёрных и цветных металлов. Ранее мы уже писали о том, что до войны национальное производство чёрных металлов существенно увеличилось (за предвоенное пятилетие – на 51,3% [Сидоров]). Однако параллельно с этим быстро росло и их потребление, а деятельность крупнейших монополий сдерживала рост внутреннего производства. Вследствие этого внутренняя потребность не удовлетворялась, и значительная часть металла ввозилась из-за границы.

Начавшаяся война подчеркнула старые слабости национальной металлургии и вызвала новые. Нехватка сырья, падение производительности труда, оккупация ряда промышленных районов привели к значительному уменьшению выплавки чёрных металлов. Весьма красноречивая таблица на этот счёт:

Данные о развитии металлургии и численности рабочих, занятых в ней, за 1913—1917 гг. [17]
Данные о развитии металлургии и численности рабочих, занятых в ней, за 1913—1917 гг. [17]

Как видим, в 1916 году производство чугуна составляло 81,8% от уровня 1913 года, железа и стали – 83%, железных и стальных полупродуктов – 87%. Из таблицы также видны усилия преодолеть кризис производства, вызванный потерей Польши (на которую приходился 31 металлургический завод, свыше 9% национального производства чугуна и 11% – железа и стали). Однако, несмотря на увеличение производства в 1916 году по сравнению с предыдущим годом, следующий, 1917 год принёс лишь новый резкий обвал.

В целом, металлургические заводы России в военное время давали лишь около половины требуемого экономикой металла – то есть присутствовавший и в мирное время металлический голод резко обострился. В 1916 году только на военные нужды необходимо было 177,5 млн. пудов чёрных металлов, что составляло ¾ всего производства.

Острый недостаток чугуна и стали вынудил правительство пойти на распределение их по карточкам. В первую очередь это было связано с общим падением производительности труда на оставшихся предприятиях, а также с затруднениями в снабжении заводов топливом, коксом, железной рудой.

В частности, уполномоченный председателя Особого совещания по обороне по Уральскому району в 1916 году сообщал: «Златоустовский и Кусинский казённые горные заводы вследствие недостатка кокса находятся под угрозой остановки чугунолитейного производства». В марте 1917 года он же телеграфировал: «В Тагильском округе за недостатком южного кокса и антрацита остановлена выплавка меди, сокращено производство в чугунолитейной и, возможно, будет прекращена выплавка снарядной стали». До войны на Урале имелось 122 доменные печи, однако уже в 1915 году действовало только 66 из них (13 были в ремонте, 17 – готовы, но не пущены, 26 – находились на бездействующих заводах).

Заводы южной металлургии в отсутствие топлива тоже были вынуждены урезать выплавку металла уже в первый год войны: к марту 1915 года на них остановилось 18 печей, а часть продолжавших действовать работала не более чем на треть своей мощности. Вообще, падение выработки железа и стали в первый год войны происходило в основном за счёт Юга, сократившего производство на 20% (в количественном выражении – на 20 млн. пудов). Эта просадка была частично компенсирована в 1916 году (прирост производства южных железа и стали на 10 млн. пудов), зато к этому времени на 4 млн. пудов сократил производство Урал [3]. Из прочих районов лишь Прибалтийский увеличил добычу на 10% за период 1914-1916 гг.

Удержание планки производства на близком к довоенному уровне (не считая потерянной Польши) достигалось за счёт увеличения числа рабочих рук в металлургии – на 53% в 1916 году (в том числе на Юге – на 52%, в Московском районе – на 39%, в Северном – на 70%). Но, как видим, столь огромное увеличение числа рабочих в металлургии не позволяло ни поддерживать довоенный уровень производства, ни запустить бездействовавшие заводы (в 1916 году простаивало 74 предприятия из 219). Снижение производительности труда было даже более значительным, нежели в угольной промышленности: в 1917 году производительность в металлургии составляла лишь 40,3% по отношению к 1913 году [19].

Между тем синдикат «Продамет» (напомним, контролировавший до войны 85% продукции чёрной металлургии и принадлежавший французскому капиталу) на этом фоне продолжал процветать, удерживая высокие цены на металл и забирая поступавшие от правительства военные заказы. Характерным примером его деятельности могут служить контакты с упоминавшейся в параграфе о военной промышленности «группой Ванкова», организованной ГАУ для решения проблем с производством снарядов. Первый же договор «группы Ванкова» с синдикатом на поставку 900 тыс. пудов стали (март 1915 года) был составлен в интересах частного капитала – «Продамет» не только обязался поставить сталь по высокой рыночной цене (3 руб. 25 коп. за пуд), но и оговорил, что «не может принять на себя гарантий за точное соблюдение договорных сроков». При заключении новых контрактов цена только росла, очень скоро составив уже 4 руб. 35 коп. за пуд. По этому же образцу «Продамет» действовал и в отношении других заказывавших металл предприятий.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #10

Царское правительство тем временем бесконечно обсуждало вопросы регулирования цен, но в металлургической отрасли никаких серьёзных действий так и не предприняло [17]. Зато «Продамет» воспользовался решением правительства образовать в декабре 1915 года Металлургический комитет, который должен был решить проблему нехватки различных металлов на военных заводах путём применения мер государственного регулирования. Синдикат, введя в Металлургический комитет своих представителей, во-первых, забрал управление распределением чёрных металлов в собственные руки, во-вторых, защитил авторитетом государственного комитета свою политику постоянного повышения цен на металл, а в-третьих, окончательно перестал соблюдать сроки выполнения заказов (по состоянию на 16 апреля 1916 года «Продамет» не выполнил заказы на 38 млн. пудов металла).

Кстати говоря, «Продамет» уже не ограничивался только металлом, начав распространяться в смежные отрасли. Так, пользуясь постепенным распадом «Продугля», члены металлического синдиката стали приобретать каменноугольные шахты, и уже в 1912 году контролировали четверть угольного производства Донбасса. А в военные годы и после роспуска «Продугля» захват угольной отрасли «Продаметом» усилился ещё больше.

После Февральской революции деятельность «Продамета» на всех направлениях только активизировалась – ведь Временное правительство уже в первые дни своего существования отменило ограничения, касавшиеся порядка организации и деятельности различных акционерных компаний и синдикатов. Летом 1917 года по инициативе владевшего «Продаметом» французского капитала на сцене возник проект создания в России единого металлургического треста – путём объединения существовавших в чёрной металлургии синдикатов. Цены «Продамет» тоже не забывал аккуратно повышать – так, с 16 июня по 15 ноября 1917 года синдикат четырежды увеличил цену на листовое железо, которая поднялась с 5 руб. до 8 руб. 25 коп. за пуд [13].

Дальнейшее укрепление влияния монополистического капитала остановила только Октябрьская революция, но об этом будет сказано уже в следующей главе.

f) Цветная металлургия

Потребность в меди перед войной удовлетворялась собственным производством на 85% (производилось 33,7 тыс. тонн). Во время войны потребность в меди выросла, а выплавка её уменьшилась (показатель 1916 года – 20,8 тыс. тонн). Причина – невозможность снабжать медеплавильные заводы сырьём, топливом, взрывчаткой, серной кислотой в условиях войны в прежних объёмах, а также недостаток рабочих рук и сокращение импорта оборудования, необходимого взамен изношенного. В результате импорт меди потребовалось нарастить в разы: с 600 либо 1350 тонн в 1913 году (по разным данным) до 5640 тонн в 1916 году.

Потребность в цинке перед войной удовлетворялась собственным производством на 29% (производилось 10,3 тыс. тонн). При этом 72% обозначенного количества производилось в Польше (Олькушский район, Келецкая губерния); вскоре цинковая промышленность этих мест оказалась в зоне боевых действий, а затем была потеряна. В руках империи оставался только один источник цинка – Кавказ, где ко всему прочему наблюдались затопления и обрушения подземных выработок в результате землетрясений (это же сказывалось и на производстве кавказской меди). Поэтому, как и в случае с медью, пришлось наращивать импорт, что в условиях войны было сопряжено с большими трудностями.

Что же касается свинца, алюминия, никеля, ртути, олова, то они, как мы помним, либо почти, либо совсем не производились в России и завозились из-за границы.

Поскольку же кризис отрасли вместе с общим кризисом экономики усугублялся и дальше, то к 1917 году цветная металлургия России почти перестала существовать. Многие предприятия отрасли пришли в упадок, прекратили работу и будут восстанавливаться лишь после революции или Гражданской войны.

Подводя черту под рассказом о тяжёлой промышленности, будет уместно подчеркнуть лавинообразное нарастание кризиса производства в этом секторе в 1917 году. За этот год продукция горной и горнообрабатывающей промышленности снизилась на 44%, металлообрабатывающей – на 36%. В целом же производство в крупной промышленности в 1917 году по сравнению с 1913 годом уменьшилось на 37,3%. Необходимо при этом учесть, что в силу условий военного времени дольше всего держалось на плаву военное производство и что производство гражданской продукции сократилось в значительно больших размерах по сравнению с названной цифрой [8]. Подробнее рассмотрим условно гражданские отрасли в следующем параграфе.

4. Легкая промышленность

О состоянии лёгкой промышленности во время Первой мировой войны можно в самых общих чертах судить по количеству закрывшихся и открывшихся в тех или иных отраслях предприятий. Предлагаем взглянуть в такую таблицу:

Закрывшиеся и открывшиеся предприятия легкой промышленности за период 1914-1917 гг. [5]
Закрывшиеся и открывшиеся предприятия легкой промышленности за период 1914-1917 гг. [5]

Сразу можно заметить, что открывшиеся предприятия преобладают над закрывшимися в кожевенно-меховой, шерстеобрабатывающей и швейной отраслях. Связано это с тем, что именно эти отрасли изготавливали предметы военного назначения – в первую очередь, обмундирование для армии. В остальных отраслях (деревообделочной, пищевой, хлопчатобумажной) мы наблюдаем свёртывание производства – ведь они или вообще не использовались военным ведомством, или вовлекались в снабжение армии незначительно. Вся группа предприятий, не привлекавшихся к работе на войну, в период с 1913 по 1916 гг. сократила свою долю в экономике с 9,6% до 7,9% от всей произведённой продукции [5].

Далее рассмотрим подробнее наиболее важные для войны отрасли – текстильную и кожевенную.

а) Текстильная промышленность

Текстильная промышленность в военное время развивалась под влиянием двух ключевых факторов: рост потребности в текстиле вооружённых сил и одновременно острая нехватка сырья. Последний фактор объясняется просто и банально – перед войной общее потребление хлопка в России колебалось в пределах 24-27 млн. пудов в год, из них отечественного производства было лишь от 13 до 14,2 млн. пудов. Таким образом, импорт хлопка покрывал около половины национальной потребности[17].

А импортировать в условиях войны было непросто даже и товары прямого военного назначения. Так что за период 1913-1916 гг. импорт хлопка сократился в два с лишним раза – с 13,5 млн. пудов до 6,2 млн. пудов, а в 1917 году – до 3,2 млн. пудов. Производство хлопка, несмотря на первоначальный рост, тоже в конце концов обрушилось: в 1914 году было собрано 16,5 млн. пудов, в 1915 году – даже 19,7 млн. пудов, в 1916 году – 15,5 млн. пудов, наконец, в 1917 году – всего лишь 8,2 млн. пудов. Всё это повлекло за собой рост цен на хлопок (так, на московской бирже цены уже в 1915 году возросли более чем в 2 раза по сравнению с прошлым годом), а значит, хлопчатобумажная промышленность столкнулась с трудностями выполнения даже и военных заказов.

Далее. В империи имелось два основных района текстильного производства. Помимо самоочевидного на современный взгляд Центрального района (Москва с окрестностями, Орехово-Зуево, Иваново, Владимир, Кострома), вторым важнейшим текстильным районом была Польша (Лодзь, Белосток). Между тем Лодзь была потеряна уже к концу 1914 года, Белосток – летом 1915. После этого в России осталось лишь 7,8 млн. прядильных веретён (против 9,1 млн. до войны), а также 192,3 тыс. ткацких станков (против 249,9 тыс. до войны).

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #12

Впрочем, даже до потери Польши (то есть к осени 1914 года) количество предприятий текстильной отрасли (хлопчатобумажных, шерстяных, шёлковых, пеньково-джутовых, смешанных) успело сократиться на 1330 (с 2926 до 1596), а количество рабочих-текстильщиков – на 181,4 тыс. человек (с 918,2 тыс. до 736,8 тыс.). Основной причиной этого обвала являлся недостаток хлопка, вызванный как его физической нехваткой из-за сокращения импорта, так и спекулятивным вздутием цен на сырьё.

К концу империалистической войны хлопчатобумажные предприятия пришли в упадок. В 1916 году выпуск их продукции сократился на 20%, в 1917 году – на 43%. В наибольшей мере пострадали ткацкие и ситценабивные фабрики – выработка продукции на них в 1917 году составляла к 1913 году 47,3% и 30,7% соответственно (этот же показатель для прядильного производства – 78,3%, для прядильно-ткацкого – 74,5%). Производительность труда на хлопчатобумажных предприятиях в 1917 году составляла 51% на одного рабочего по сравнению с показателями 1913 года.

Эволюция шерстяной подотрасли текстильной промышленности шла по той же модели. Во-первых, были утеряны крупнейшие центры шерстяной промышленности (Лодзинский и Белостокско-Гродненский районы), что оставило у России лишь треть прядильных веретён и 45% ткацких станков от изначального числа. Во-вторых, сократился ввоз и вывоз шерсти: в 1915 году вывоз составлял 2,8 тыс. тонн (в 1911-1913 гг. – 17 тыс. тонн), а ввоз – 21,3 тыс. тонн (в довоенное время – 58 тыс. тонн). На снижение сборов шерсти внутри страны повлияло сокращение поголовья овец. (Стоит уточнить, что Россия вырабатывала и экспортировала более грубую и дешёвую шерсть, а импортировала более тонкую и дорогую). Как следствие, не удовлетворялась потребность в шерсти даже воюющей армии, на которую в основном и работала оставшаяся часть суконных фабрик. Пришлось прибегнуть ко ввозу готовых шерстяных тканей: к 1916 г. он увеличился до 14,7 тыс. тонн (до войны – 4,4 тыс. тонн).

В условиях военного времени изрядно страдала и льняная промышленность, хотя эта подотрасль, в отличие от прочих текстильщиков, не зависела от импорта сырья. Но здесь невидимая рука рынка добилась аналогичного результата по несколько иной схеме. До начала войны лён не только удовлетворял внутренние потребности, но и активно экспортировался за рубеж. В военный период усилился как внутренний, так и внешний спрос на льняные изделия, а сырьевая база из-за потери нескольких льноводческих губерний, напротив, уменьшилась. Следствием стал рост цен на лён на 200-250% только за 1916 год.

Выше уже говорилось о некоторых мерах государственного вмешательства в экономику, предпринимавшихся царским правительством в других отраслях. Нечто похожее (и с тем же очень ограниченным успехом) оно предпринимало и в текстильной промышленности. Чтобы регулировать потоки сырья и готовых изделий, ограничить быстрый рост цен на них, летом 1915 года при министерстве торговли и промышленности были образованы хлопковый и суконный комитеты, а весной 1916 года – комитет по делам льняной и джутовой промышленности. Эти комитеты обладали весьма широкими полномочиями: например, льняной комитет в 1916 году запретил свободный экспорт льна без своей санкции. Однако все подобные комитеты создавались с участием промышленников, и в конечном счёте работали преимущественно в их интересах. Так, установить твёрдую цену на хлопок и в основном решить проблему дефицита сырья в хлопчатобумажной промышленности на 1916 год хлопковому комитету удалось, но цены на ткани и одежду продолжили стремительно расти, а новые ограничительные меры (с весны 1916 года правительство начало устанавливать предельные цены на те или иные промежуточные и готовые изделия отрасли) заметного эффекта уже не дали ввиду саботажа производителей. К тому же как царское, так и Временное правительства регулярно повышали «твёрдые» цены и планки ограничений по требованию фабрикантов [17], [19].

b) Кожевенная промышленность

Из важных для военного ведомства отраслей легпрома стоит кратко упомянуть ещё кожевенную промышленность. Эта отрасль тоже не могла удовлетворить армейские нужды, хотя на дело изготовления обуви для армии целиком работали все заводы и даже кустарные мастерские. Узким местом здесь тоже являлось сырьё: уже в первый военный год выявился существенный его недостаток. Импорт же сырья был затруднён в связи с рядом финансово-экономических проблем. Так что и в этой отрасли к середине 1915 года можно было наблюдать огромный рост цен как на сырьё, так и на готовые изделия. Подобно оружейным заказам, часть заказов на обувь ушла за границу. Аналогично другим отраслям, правительство пыталось регулировать рынок теми же мерами – был образован кожевенный комитет, который, например, установил предельные цены на кожу и запретил частную торговлю выделанными кожами. Опять-таки аналогично, это вновь не дало никакого значимого результата.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #13

Закономерен будет вопрос: «Почему применяемые царским правительством меры не спасли лёгкую промышленность в период войны, не обеспечили необходимую выработку?» Ответ, в общем-то, простой: все мероприятия носили крайне поверхностный характер, да к тому же контролировались крупным капиталом. Требовалось немедленно установить государственную монополию на заготовку и продажу кожи, шерсти, хлопка, изделий из них. Однако столь масштабные мероприятия не могли быть осуществлены ни царским, ни Временным правительствами: ведь они коренным образом затрагивали интересы буржуазии, которая сосредоточила в своих скользких ручонках дефицитное сырьё и производство конечной продукции.

с) Снабжение армии

Из каких же источников происходило тогда снабжение армии обмундированием и прочим вещевым довольствием? Во-первых, в мирное время были накоплены большие вещевые запасы (при войсковых частях и в вещевых складах, а также при управлениях уездных воинских начальников). Всего накануне войны, по примерным оценкам, запасы вещевого имущества были рассчитаны на обмундирование 2,5 млн. мобилизованных (чего, впрочем, было недостаточно, так как только в 1914 году в русскую армию было призвано из запаса около 4 млн. человек).

Во-вторых, уже в начале войны главному интенданту было дано право заготовлять предметы вещевого довольствия на сумму 170,1 млн. рублей с отнесением расхода на военный фонд. Первоначально, исходя из масштабов мобилизации 1914 года, предполагалось заготовить 5225 тыс. комплектов обмундирования и обуви (по одному комплекту на человека) и 10450 тыс. комплектов белья (по два комплекта на человека), а также ряд других необходимых предметов.

В дальнейшем заготовка осуществлялась по планам снабжения, разработанным на основании поступавших с фронта требований. Например, в основу плана на период с 1 июля 1916 года по 1 июля 1917 года была взята численность действующей армии (8,5 млн. человек и 2 млн. лошадей), а также ежемесячная потребность для укомплектования, определявшаяся в 500 тыс. человек. Однако, как мы отметили выше, русская промышленность эти колоссальные потребности в полной мере удовлетворить не могла, а потому военное министерство прибегло к заграничным заказам (закупались мундирное и шинельное сукно, кожаная обувь).

Так, в течение войны фронты затребовали 112,8 млн. пар сапог, а получили от отечественной промышленности только 71,6 млн. пар; ещё 8,5 млн. пар сапог и около 6 млн. пар башмаков прибыли из США, Англии и Японии. Ещё более существенная в процентном отношении нехватка за время войны возникла в тёплых вещах – полушубках, телогрейках, валенках и т. д. Чтобы компенсировать дефицит вещей, тыловые службы использовали самые разные меры экономии и даже принудительный труд – армейские сапоги в принудительном порядке изготавливали обычные сапожники, от которых требовали делать по крайней мере две пары в неделю с человека. Благодаря всем этим добавочным мерам вещевое снабжение армии на протяжении большей части войны можно было рассматривать как удовлетворительное. Однако к 1917 году дело всё равно дошло до таких уродливых явлений, как снабжение солдат лаптями (для нужд армии было изготовлено 3,5 млн. пар лаптей) [19].

5. Сельское хозяйство

А как ситуация обстояла с теми, кто кормил армию и страну? Первая мировая война, что более чем закономерно, крайне тяжело отразилась на и без того слабом российском сельском хозяйстве. Призывы населения в армию, реквизиция скота, включая лошадей, нехватка сельхозорудий, машин, удобрений, транспортные сложности – всё это подорвало производство пищевых продуктов.

Уже в первый год войны из сельского хозяйства было изъято порядка 7,5 млн. человек. В последующие два года в армию отправилось ещё 6 млн. жителей деревни. По данным Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1917 года, по 50 губерниям и областям призванные в армию составили в среднем 47,4% всего трудоспособного мужского населения сельской местности [17]. Как итог, огромное количество хозяйств вовсе осталось без мужских рук: например, в Московской губернии – 44%, в Киевской – 37%, в Тамбовской – 36% и т. д. Мужчин на полях заместили женщины, дети, старики, а с 1915 года – пленные и беженцы (в 1917 году – 600 тыс. и 250 тыс. человек соответственно). Нехватка сельских работников была столь острой, что в 1916 году министерство земледелия даже добилось отпуска на период уборки урожая для призванных крестьян, находившихся на тыловых работах Юго-Западного фронта [17].

Сельское хозяйство лишилось множества лошадей. По состоянию на 1 сентября 1917 года, около 3,2 млн. лошадей (10% национального поголовья) было изъято и перекинуто на фронт. Понятно, что это были самые работоспособные и крепкие особи. Поголовье лошадей постепенно восполнялось естественным путём, однако удар по деревне всё равно был сильным. Сводные данные по 13 губерниям показало, что до войны на 100 хозяйств в среднем приходилось 114 рабочих лошадей, а в 1917 году – 107. Согласно этим же данным, за три года войны на 17,6% возросло число безлошадных хозяйств – то есть в конечном счёте наиболее страдала от изъятия лошадей бедняцкая среда [17].

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #14

Кроме того, власти реквизировали большое количество крупного рогатого скота, от чего тоже пострадали прежде всего бедняцкие и середняцкие хозяйства. Точные цифры реквизиций неизвестны, но предполагается, что губернии Европейской России, откуда скот проще было доставлять на фронт, чем из Азии, в 1916 году недосчитались 5 – 7 млн. голов скота. Несмотря на это, армия тоже снабжалась мясом всё хуже и хуже: если в начальный период войны мясное довольствие составляло фунт в день на человека (а во фронтовых районах – даже полтора фунта [19], то на поздних этапах мясо выдавали лишь в количестве ¾ фунта три раза в неделю, в остальные дни заменяя его рыбой. Недостаточны были и поставки коровьего масла. Что же касается городов, то понятно, что там нехватка мяса и масла быстро стала весьма острой. Так, в Москве цены на мясо за два года войны поднялись на 215% [17].

Плохо обстояли дела и с сельскохозяйственной техникой. Общее состояние этой сферы до войны уже было нами отражено в предыдущей главе. Однако, как оказалось, может сильно усугубиться даже и столь незавидное состояние парка сельхозтехники. В 1916 году в стране насчитывалось лишь 36,9 тыс. жаток-лобогреек (в 1913 г. – 97 тыс.), 13,1 тыс. жаток-самосбросок (в 1913 г. – 38 тыс.), 3750 сенокосилок (в 1913 г. – 61 тыс.), 5550 конных граблей (в 1913 г. – 62 тыс.). Как итог, недостаточное и в мирное время количество сельхозорудий на третьем году войны дошло до совершенно ничтожных цифр. Согласно достаточно приблизительным расчётам, общая стоимость всего российского парка сельскохозяйственных орудий на 1 января 1917 года составляла 316,6 млн. рублей – то есть лишь 77,6% от уровня трёхлетней давности (в довоенных ценах и с учётом амортизации).

Эта ситуация объяснялась рядом обстоятельств. Во-первых, тогдашние сельхозмашины быстро изнашивались: предполагается, что полный износ происходил за 10 лет. Во-вторых, почти полностью прекратился импорт. Перед войной он примерно равнялся собственному производству в денежном выражении (около 54,3 млн. рублей), в 1915 году составлял 2,9% от этой цифры, в 1916 – 8,1%; и это ещё без пересчёта на довоенные цены. В-третьих, 173 завода, изготовлявшие сельхозорудия до войны, за годы войны стремительно сократили производство. В 1916 году оно равнялось (в пересчёте на довоенные цены) всего лишь 9,4% от довоенного уровня.

Внутреннее производство и ввоз сельскохозяйственных машин и орудий в России в 1911—1916 гг., тыс. руб.  [17]
Внутреннее производство и ввоз сельскохозяйственных машин и орудий в России в 1911—1916 гг., тыс. руб. [17]

Аналогичная катастрофа происходила и в производстве удобрений. В 1913 году в российском сельском хозяйстве было использовано 46 млн. пудов удобрений. Национальное производство удобрений покрыло лишь 13% этой цифры, а 75% потребности удовлетворялось импортом из Германии. С началом войны немецкий импорт, понятно, исчез, а отечественные заводы выпуск удобрений тоже сократили, хотя, напротив, имелись планы кратного увеличения производства. В итоге в 1916 году было потреблено лишь 9,4% фосфатных, азотистых и калийных удобрений по сравнению с последним предвоенным годом [17]. В довершение всего сократилось и количество банального навоза в связи с уменьшением численности скота в распоряжении хозяйств.

Недостаток рабочих рук, тягловой силы, инвентаря, машин и удобрений привёл к существенному сокращению посевных площадей – до 78 млн. гектаров в 1917 году (в 1913 году она составляла 93,5 млн. гектаров). Преимущественно это сокращение приходилось на Европейскую часть России – в частности, на центральный потребляющий и на южный производящий районы, наиболее затронутые воздействием войны.

Более детально картина с посевами выглядит следующим образом (единица измерения – десятина, равняющаяся 1,09 га):

Изменение посевных площадей в России в годы первой мировой войны [17]
Изменение посевных площадей в России в годы первой мировой войны [17]

Можно отметить, что сильнее всего пострадали посевы картофеля, сократившиеся на 25,6%.

Сборы к 1917 году, согласно Шигалину, уменьшились в следующем соотношении:

  • крупяных – на 15%;
  • масличных – на 14%;
  • картофеля – на 24%;
  • кормовых – на 43% (по другим данным – на 23,7%) [19].

Урожайность с десятины по главным хлебам снизилась с 50 пудов в 1913 году до 45 пудов в 1917 году. Сбор картофеля и льна сократился на четверть, сбор конопли – наполовину, сбор сахарной свёклы – существенно.Согласно же Сидорову, динамика урожаев в военные годы была такой:

Валовой сбор хлебов в 1909—1917 гг.  [17]
Валовой сбор хлебов в 1909—1917 гг. [17]

Наконец, стоит рассмотреть подробнее вопрос о сахаре, поскольку именно его дефицит был одним из самых заметных продуктовых дефицитов. С 1914 по 1916 годы посадки сахарной свёклы в стране сократились с 699 тыс. десятин до 590 тыс. десятин, причём сокращение это могло быть ещё более значительным, если бы не сахарные заводы, всё активнее сажавшие свёклу вместо уменьшавших её посадки крестьян и помещиков. Далее примечательный факт: уже тогда, более 100 лет назад, в сельском хозяйстве существовала зависимость от импортных семян. В частности, российские свекловоды зависели от поставок посадочного материала из Германии, и потому начало войны основательно подорвало дело выращивания сахарной свёклы. Далее, и без того снизившиеся урожаи свёклы в 1916 году попали под нараставший транспортный кризис: за осень 1916 года было вывезено менее половины подлежавшей перевозкам убранной свёклы. Далее, с 1913 по 1916 годы сократилось число сахарных заводов – с 293 (по другим данным – 269 [11] до 235 (часть предприятий была потеряна в Польше, часть просто закрылась). Наконец, играл свою роль топливный кризис: из предназначенных сахарным заводам на второе полугодие 1916 года 50,3 млн. пудов угля до ноября включительно было отгружено только 20,5 млн. пудов.

Не приходится удивляться, что производство сахара (песка и рафинада) имело следующую динамику: в сезоне 1913/14 г. – 104,6 млн. пудов, в благоприятном для сельского хозяйства сезоне 1914/15 – 116,6 млн., в 1915/16 – 91,7 млн. и в 1916/17 – 72,6 млн. Сахарный дефицит плохо сказался, однако, на всех, кроме производителей: они вздували цены на сахар и не выпускали его с заводов, а правительство, несмотря на попытки нормировать сахар и цены на него, шло у фабрикантов на поводу, соглашаясь устанавливать всё более высокие «твёрдые цены». [17] Напомним, что сахарная отрасль в царской России всегда была сильно монополизирована, а по состоянию на последние предвоенные и военные годы огромная её часть находилась под контролем крупнейших банков империи и иностранного капитала.

6. Продовольственный кризис

Февральская революция, как известно, произошла на фоне массового недовольства населения серьёзной нехваткой продовольствия. Вопрос о степени реальной остроты продовольственного кризиса в России на тот момент и особенно о причинах его возникновения остаётся, однако, дискуссионным. Присмотримся к нему поближе.

Недобор хлеба в 1916 году, по разным оценкам, составил около 15%, однако, учитывая прекращение экспорта продовольствия и высокий урожай 1915 года, можно сказать, что острого недостатка хлеба внутри страны всё же не было. Правительственные расчёты показали, что в 1915/16 сельскохозяйственном году избытки хлеба в России составляли более миллиарда пудов. Более того, продовольственные проблемы в городах возникли моментально после начала войны и приобрели всеобщий характер уже к весне 1915 года. В 1915 году 88% городов и 82% уездов 47 губерний России заявили о недостатке хлеба, соли, сахара и рыбы. Массовые волнения в связи с дороговизной и нехваткой продовольствия тоже возникали в разных городах уже с весны 1915 года [17].

Уже по этим данным можно заподозрить, что продовольственный кризис военного времени был следствием не столько физического отсутствия продовольствия, сколько ряда иных причин, о которых сейчас и поговорим.

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #18

Если говорить о деревне, то там кризис развивался постепенно. Схему можно выстроить примерно так: потеря рабочих рук и сокращение поголовья скота --> рост числа хозяйств, не имеющих посевов --> оскудение источников продовольствия --> рост цен на хлеб, подогреваемый ещё и кулацкой спекуляцией --> ещё большее классовое расслоение деревни (беднота, обычно покупавшая или докупавшая хлеб, в военное время стала нести непосильные расходы, а кулаки, напротив, наживались на народной нужде). Поэтому к 1917 году обстановка в деревне накалилась ещё и по этой причине. И буржуазное Временное правительство, пришедшее к власти и не пожелавшее давать землю трудящимся крестьянам, вызвало решительное сопротивление деревни. В течение лета и осени 1917 года наблюдался подъём волны крестьянских выступлений и захвата помещичьих земель: по неполным официальным данным, в мае 1917 таких захватов было 152, в июне – 112, в июле – 387, в августе – 440, в сентябре – 958.

Что касается городов, то здесь на ситуацию влиял целый ряд факторов. Первыми на сцену вышли спекулянты – как только что было сказано, дороговизна и недостаток продуктов в городах начали возникать немедленно с началом войны. Затем стали сказываться повышенное потребление продуктов армией и нехватка топлива на предприятиях пищевой промышленности, что вызывало физический дефицит продуктов. Дальше, к 1915 году отчётливо проявились огромные транспортные сложности со снабжением города (а во многом и армии) сахаром, мясом, хлебом, рыбой. С началом мобилизации были прекращены перевозки частных грузов, а по прошествии её пика частные и вообще гражданские грузы стали перевозиться ограниченно – поэтому имевшиеся запасы продовольствия просто не могли пробиться в крупные промышленные центры. Нараставший разрыв хозяйственных связей между производящими и потребляющими районами, между городом и деревней обусловил новый скачок цен на сельхозпродукты. Наконец, с 1916 года начал действовать и фактор снизившихся урожаев.

Всё это гарантировало постоянный рост цен на продукты, которому царское правительство мало что могло противопоставить, и обеспечивало крупным производителям и спекулянтам высокие прибыли. Ключевую роль стали играть крупные хлеботорговцы и банки. А помещики и кулаки тем временем стремились создавать запасы, ожидая дальнейшего роста цен и возможности всё более выгодно продавать мяско и хлеб из-под прилавка. Логичным следствием всего этого было нараставшее обесценивание денег и расстройство финансово-кредитной системы в целом.

На почве нехватки и удорожания продуктов в городах уже с первых месяцев 1915 года начали происходить протестные демонстрации, беспорядки, забастовки. Протестное движение охватило как Москву и Петроград, так и другие крупные населённые пункты (например, в мае 1915 года бастовал иваново-вознесенский пролетариат). В 1916 году возмущение приобрело общероссийский характер, добравшись даже до Сибири. Цитируя Сидорова, «летом 1916 г. почти каждый российский город и городишко знал продовольственное движение. Во многих местах его причиной являлся недостаток сахара или спекулятивные цены, по которым продовольственные продукты можно было достать в неограниченном количестве». К зиме же 1916/17 гг. из-за транспортной разрухи было почти парализовано снабжение Москвы и Петрограда – так, в ноябре 1916 года они получили всего 14-15% потребных хлебопродуктов, при том, что запасы этих городов в основном были уже съедены [17].

В развитии продовольственного кризиса заявил о себе и армейский фактор – ведь, как неоднократно упоминалось выше, вооружённые силы тоже испытывали немалые продовольственные проблемы. На фоне вышеперечисленных трудностей командующие военными округами 17 февраля 1915 года получили право запрещать вывоз продовольствия из производящих районов, утверждать цены на продукты, производить реквизиции в случае отказа сдать продукты армии по установленным ценам. Всё это вследствие уклонения из-под таких реквизиций привело к обратному результату – потребляющие районы вовсе перестали получать продовольствие, цены повысились, спекуляция усилилась.

В дальнейшем в связи с логистическими проблемами и проблемами заготовок продовольствия стали всё более истощаться продовольственные запасы во фронтовой полосе, что вызвало необходимость ухудшения пайка. Выше уже говорилось о сокращении выдачи мяса (сначала в тыловых, а затем и во фронтовых районах) и постепенной замене его рыбой, рыбными консервами и даже яичным порошком. Недоставало не только мяса – например, гречневая и пшенная крупа заменялась чечевицей. Снижались и нормы довольствия лошадей, получавших всё меньше овса.

Правительственная политика в области распределения продуктов и регулирования цен была нерешительной и хаотичной. Первый акт такого рода был предпринят ещё 31 июля 1914 года, когда вышел циркуляр МВД об установке таксированных цен на ряд продуктов питания. Однако, поскольку циркуляр носил крайне децентрализованный и бессистемный характер (цены могли устанавливать губернские и городские органы, наборы продуктов по твёрдым ценам в каждом регионе были свои, где-то таксировались оптовые цены, где-то розничные), то он только запутал дело и сыграл на руку спекулянтам [19].

Заготовкой же продуктов питания ведали: земства, городские самоуправления, губернаторы, интендантство, министерства (внутренних дел, земледелия, торговли, промышленности) и много кто ещё. Между всеми ними не было согласованности, отсутствовало общее руководство, деятельность их была несистемной и противоречивой и, скорее, напротив, носила конкурентный характер. Для увязывания всех предпринимаемых действий 17 августа 1915 года был образован орган с замечательным названием «Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу» (коротко – Особое совещание по продовольствию). Но, как легко догадаться, погоды он не сделал, и продовольственная проблема осталась нерешённой.

В связи с дефицитом продовольствия в 1915 году на местах стала появляться карточная система. В общегосударственном масштабе карточки ввели только в середине 1916 года – сначала на сахар, затем на мясо и хлеб. Регулирование цен в масштабах империи формально существовало с 27 ноября 1915 года, когда Особое совещание по продовольствию получило право устанавливать обязательные предельные цены на те или иные виды продовольствия. Фактически же такие предельные цены распространялись только на закупки для армии, и лишь 9 сентября 1916 года были установлены твёрдые цены на главные хлебные продукты для всех без исключения сделок [19].

А 29 ноября 1916 года на свет появилось первое постановление о продразвёрстке, имевшее целью прежде всего обеспечить потребности армии, продовольственное положение которой осенью 1916 года резко ухудшилось. Точных данных о результатах царской развёрстки нет, однако очевидно, что она провалилась – первоначально предполагалось изъять у производителей по твёрдым ценам 772 млн. пудов различного зерна уже к 6 января 1917 года, затем мероприятие продлили до 1 марта, а в конечном счёте о её выполнении остались лишь самые отрывочные сведения, не отражающие какие-либо реальные результаты продразвёрстки. Для сравнения – общий урожай всех зерновых 1916 года оценивался в 3,97 млрд. пудов, объём товарного зерна – в 795 млн. пудов [17].

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #19

После Февральской революции Временное правительство предприняло попытку всё-таки централизовать продовольственное дело, организовав 6 марта 1917 года общегосударственный продовольственный комитет с сетью органов на местах, а 5 мая – ещё и министерство продовольствия. На фронте существовали продовольственные бюро с задачей снабжения не только армии, но и населения. Однако в конечном счёте согласовать деятельность различных продовольственных органов так и не удалось [19].

Кроме того, Временное правительство 25 марта 1917 года издало закон о хлебной монополии, согласно которому весь урожай 1916 года и остатки прежних лет надлежало сдать органам государственной власти. Каждый производитель хлеба обязан был предоставить сведения о запасах, числе едоков, размере посевной, количестве скота. По этим данным определялось количество хлеба, которое оставлялось в хозяйстве, а всё остальное сдавалось государству по твёрдым ценам. Однако закон по большому счёту остался на бумаге – ему резко воспротивились как помещики и кулаки, не желавшие лишаться спекулятивных прибылей, так и вся масса крестьянства, не собиравшаяся отдавать хлеб без соответствующей компенсации изделиями промышленности. А средств принудить производителей сдавать хлеб у Временного правительства не было; к тому же буржуазные власти не собирались затрагивать капиталистические интересы серьёзных хлеботорговцев. В итоге хлебная монополия была сорвана, а продовольственный кризис лишь нарастал далее.

Таким образом, можно констатировать, что, несмотря на некоторое сокращение производства продовольствия в стране на позднем этапе войны, основной вклад в развитие продовольственного кризиса внесли всё же иные факторы, и прежде всего факторы, связанные с капиталистическим интересом как производителей, так и деятелей торговой сферы.

7. Железнодорожный транспорт

Поскольку этот вид транспорта играл особую роль как в Первой мировой войне, так и в сопровождавших её событиях, рассмотрим его развитие в 1914-1917 гг. отдельно.

Активное железнодорожное строительство в предвоенные годы позволило связать многие регионы царской России в единое целое. По состоянию на 1914 год Москва, Петербург, Рига, Варшава, Ростов-на-Дону представляли собой крупные железнодорожные узлы. Завершалось строительство Транссибирской магистрали (в частности, велось сооружение её последнего участка – Амурской железной дороги – которое было окончено в 1916 году). Продолжалось развитие железнодорожных сетей Урала и Донбасса, имевших важной промышленное значение. Средняя Азия и Кавказ были подключены к общеимперской железнодорожной сети [7] [18]. Всё это существенно повысило экономическую и военную готовность России к Первой мировой войне – хотя, конечно, всё равно в ограниченных пределах. Так, пропускная способность российской железнодорожной сети к западу от меридиана Москвы была впятеро выше, чем к востоку, что снижало степень включённости восточных территорий в общегосударственную экономику [20].

В 1913 году российский железнодорожный транспорт перевёз 226,7 млн. пассажиров и 9,52 млрд. пудов грузов. Пассажирооборот составил 27,47 млрд. пассажиро-вёрст, а грузооборот – 4383 млрд. пудо-вёрст (или около 75 млрд. тонно-километров) [7] [18]. Протяжённость магистралей составляла 74 676 км, хотя следует учитывать, что линии нередко бывали однопутными, а государству принадлежали лишь около 2/3 всех железных дорог империи. Густота сети относительно европейских стран была, разумеется, низкой – даже в наиболее благополучной в этом смысле Польше имелось лишь 2,64 км железных дорог на 100 кв. км территории (Германия – 11,8 км, Франция – 9,6 км, Австро-Венгрия – 6,8 км). По России в целом этот показатель и вовсе составлял 1,3 км [20]. Кроме того, централизация железных дорог началась лишь в 1880-х годах, и старые дороги, а также частновладельческие дороги не удовлетворяли современным требованиям, выбивались из общих стандартов и не были рационально проложены [20].

Напомним также некоторые факты из 1-й главы. Всего на сети казённых и частных дорог числилось 18 695 паровозов, в том числе 3550 пассажирских. 54% российского паровозного парка было изготовлено в 1900-1913 гг. Правда, после 1906 года темпы паровозостроения в целях экономии были сокращены, и в 1907-1913 гг. было выпущено только 3659 паровозов. 67% от общего числа паровозов работали на угле (ежегодный расход – 7,2 млн. тонн); 26% использовали нефть и мазут (ежегодный расход – 1,8 млн. тонн), остальные отапливались дровами (ежегодный расход – 5,2 млн. кубометров; или, для сравнения с цифрами в параграфе о тяжёлой промышленности – около 536 тыс. куб. саженей). Также насчитывалось около полумиллиона грузовых и 31 тыс. пассажирских вагонов [7] [18].

Мобилизация железных дорог в первые месяцы войны прошла относительно успешно – задачи армейских перевозок они выполнили, но для этого пришлось задействовать очень значительную долю паровозов, вагонов и кадров и заметно обескровить в этом смысле восточные территории. В дни мобилизации в западном направлении проследовало свыше 3500 воинских эшелонов. Однако экономике это обошлось достаточно дорого – из-за низкой пропускной способности дорог в период мобилизации пришлось разгрузить или задержать погруженными на станциях до 60 тыс. вагонов с коммерческими грузами. Кроме того, погрузка хлеба за второе полугодие 1914 года по сравнению с теми же месяцами 1913 года сократилась с 712 тыс. до 353 тыс. вагонов. Всего же по итогам 1914 года не было перевезено 2 млрд. пудов гражданских грузов. Так начал нарастать транспортный кризис, переходящий в продовольственный: пробки на станциях, нехватка подвижного состава для перевозок пищевых продуктов [20].

В дальнейшем основные усилия железнодорожного ведомства были сосредоточены на фронтовой работе, в зоне которой, кроме того, железнодорожное управление стало полностью централизованным. В тыловой железнодорожной зоне тем временем продолжался развал, обусловленный недостаточным количеством подвижного состава, потоками беженцев с потерянных в 1915 году территорий, отсутствия единого управления (региональные управления железных дорог работали, по существу, автономно) и неэффективностью разрешительной системы перевозок грузов (см. параграф о тяжёлой промышленности) в том виде, в каком она фактически работала. Ещё одним фактором хаоса стала потеря Домбровского угольного бассейна и, как следствие, перестройка топливных перевозок на новую схему – под усиленный вывоз угля из Донбасса [20]. Наконец, как мы уже видели выше, нехватка топлива дополнительно снижала эффективность железных дорог и вынуждала их всё активнее использовать дрова, что тоже никак не шло на пользу ни эффективности, ни состоянию паровозов.

Кроме того, стояла проблема импорта. Поступавшие в Архангельск товары от союзников не были адекватно обеспечены со стороны железной дороги, поскольку Архангельск связывала со страной одна лишь узкоколейка, шедшая через Вологду. В связи с этим, а также в связи с необходимостью иметь на севере незамерзающий порт, в 1915 году был экстренно основан Мурманский морской порт, а через год – и город вокруг него; не менее экстренно было организовано строительство железной дороги от намеченного для порта места до Петрозаводска. Мурманская железная дорога протяжённостью около 1,5 тыс. км была построена за 20 месяцев; движение по ней открылось 30 ноября 1916 года [7] [18]. Удалось также перешить на широкую колею узкоколейку Архангельск – Вологда [20]. Тем самым положение с перевозками импортных грузов серьёзно улучшилось. Однако это были лишь локальные успехи.

Что же касается материального производства, то тут своё веское слово сказал уже знакомый нам «Продамет». Деятельность синдиката привела к постепенному свёртыванию недостаточно выгодного ему изготовления рельсов, вследствие чего общая производительность рельсопрокатных заводов страны сократилась с 72 млн. (1913 год) до 16 млн. пудов (1916 год). Это в числе прочего задержало и вступление в строй Мурманской железной дороги [13].

Паровозостроительные и вагоностроительные заводы между тем переключились на выпуск военной продукции, и профильные заказы выполняли слабо. За время войны, к 1 января 1916 года, русские заводы успели дать 700 новых паровозов и 28 тыс. вагонов, а из-за границы поступило 400 мощных паровозов и 13 160 большегрузных вагонов. Это позволило довести имперский железнодорожный парк до своего пика – на 31 декабря 1915 года в строю числились 20 731 паровоз и 575 611 вагонов всех видов [17].

Полная история советской экономики. Экономика ПМВ. Выпуск 2, image #20

Однако развал на транспорте нарастал, и на указанный момент к вышеперечисленным транспортным проблемам стало добавляться разрушение материальной части. К этому привели физическая невозможность уделять в военных условиях достаточное внимание обслуживанию дорог и подвижного состава, а равно постепенное падение дисциплины железнодорожников. Как следствие, в течение 1916 года паровозный парк относительно прошлого года сократился на 19%, парк товарных вагонов – на 20%. В 1917 году наблюдалось ещё более стремительное падение, и по состоянию на 31 декабря 1917 года в строю оставалось лишь немногим более 10 тыс. паровозов, а также 283,6 тыс. товарных и 9,9 тыс. пассажирских вагонов. Оставшаяся матчасть эксплуатировалась на износ в ещё большей степени (что, собственно, и объясняет рост потребления топлива железными дорогами), поэтому падение грузоперевозок происходило медленнее – с 83,1 млрд. тонно-километров в 1915 до 63 млрд. тонно-километров в 1917 году [20]. При этом следует иметь в виду, что акцент в перевозках по-прежнему был смещён на фронтовые нужды.

Особенно быстрыми темпами разруха на транспорте нарастала с апреля 1917 года. В наиболее трудном положении оказались Московский и Петроградский узлы с примыкающими к ним линиями. На промежуточных станциях были брошены десятки гружёных составов.

Сильно влиял и человеческий фактор – зарплату железнодорожникам Временное правительство не повышало, а между тем покупательная способность рубля стремительно падала. В конце сентября состоялась всероссийская стачка железнодорожников с полной остановкой движения пассажирских поездов и частичной – грузовых. Временное правительство вынуждено было отчасти удовлетворить требования бастующих, что не слишком успокоило железнодорожников [7] [18]. Вообще, с лета 1917 года, когда был образован Викжель (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза), железнодорожники и те, кто выступал от их имени, стали достаточно влиятельным фактором политики. Но об этом подробнее будет сказано уже в следующей главе.

8. Выводы по главе

Поскольку многое уже прозвучало по ходу дела, обойдёмся здесь коротким резюме. Основным порочным фактором, который довёл российскую экономику в Первой мировой войне буквально до катастрофы всего за три года, можно считать господство рыночных отношений, крупного капитала и частного интереса – причём не только собственно в частном, но нередко и в государственном секторе экономики. Военно-промышленный комплекс до войны развивался в основном стихийно, вследствие чего не был специализирован, был достаточно слаб, а в государственной своей части не имел до войны необходимых заказов вследствие экономии. Ни предприятия ВПК, ни предприятия гражданской промышленности, пригодные для военного производства, в основном не имели ни централизованных планов мобилизации, ни необходимых ресурсов для неё, в войну мобилизовались скорее стихийно, а зачастую – в поисках высокой прибыли, и не смогли долго выдерживать высокие темпы производства. В тяжёлой сырьевой промышленности господствовали проникшие в государственный аппарат монополии, усугубившие в своих интересах топливно-металлический голод, устроенный ими ещё в мирное время. Частновладельческая лёгкая промышленность не обеспечивала в полной мере даже армейские нужды, не говоря уже об удовлетворении жизненных интересов народных масс, а те её отрасли, что не интересовали военное ведомство, почти прекратили своё существование. В сельском хозяйстве и пищевой промышленности особенно ярко доминировал спекулятивный интерес, приведший к продовольственному кризису с самого начала войны и затем очень быстро доведший его до крайности. Железнодорожный транспорт страдал от недостаточной централизации и частной составляющей внутри себя, а потому сорвал свои задачи в части обеспечения тыловых перевозок и постепенно развалился сам.

В свою очередь, меры государственного регулирования, предпринимавшиеся царским правительством – строительство новых казённых военных заводов, создание особых совещаний и комитетов, регулирование цен, управление товарными потоками, не упомянутые в тексте главы попытки национализации некоторых предприятий (например, Путиловского завода), введение карточного распределения и продразвёрстки и так далее – чрезвычайно запаздывали и были даже не половинчатыми, а скорее попросту символическими. Именно вследствие запаздывания и недостаточности мер они не давали ожидаемого воздействия, а время от времени оказывались даже вредны. Тем не менее, эти меры, с одной стороны, позволили царской России продержаться несколько дольше, чем она могла бы, полагаясь лишь на инициативы частного (промышленного и банковского) капитала, а с другой, вероятно, вызвали достаточно серьёзный конфликт с владельцами этого капитала – несмотря на все делавшиеся государством уступки ему, несмотря на то, что капиталистический класс уже во многом сам владел царским государственным аппаратом. Неполная управляемость госаппарата капиталистами, не исключено, стала одной из причин Февральской буржуазной революции – однако дорвавшаяся до прямого управления государством крупная буржуазия полностью обанкротилась ещё быстрее, чем даже архаическая и неповоротливая царская государственная машина. Это обстоятельство, как и состояние российской экономики до Первой мировой войны, заставляют с удивлением смотреть на суждения, например, Владимира Поликарпова, упорно продвигающего в своих работах идею о пагубном характере вмешательства военно-государственной администрации в дореволюционный российский капитализм.

Ну а мы наконец закончили с предварительной частью и переходим к тому, что и является непосредственным предметом нашего исследования – к советской экономике.

Автор: Виктория ЯнтуринаРедактура и дополнения: Александр ХайфишВремя написания: август — декабрь 2022 года

Список использованной литературы:

  1. Материалы по обзору деятельности Особого совещания по топливу за первый год его существования : [В 2 т.]. Т. 1-2 / Упр. делами Особого совещ. по топливу. - Петроград, 1917. - 2 т.; Минеральное топливо. - 1917, 326 с.
  2. Известия Особого совещания по топливу, 1917, № 6, 88 с.
  3. Народное хозяйство в 1916 году. - Петроград: Институт экономических исследования РСФСР, 1920. - 109 с.
  4. «Статистический сборник за 1913—1917 гг.» (выпуск 1). - М., 1921.
  5. Фабрично-заводская промышленность в период 1913-1918 гг. / Труды центрального статистического управления. - М.: Центральное статистическое управление, 1926. - 413 с.
  6. Мировая война в цифрах / Коммунистическая акад. Ин-т мирового хоз-ва и мировой политики. - М: Гос. воен. изд-во, 1934. - 127 с.
  7. Аксененко Н.Е. История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. Т. 2: 1917 — 1945 гг. / Под общей редакцией В. Е. Павлова и М. М. Уздина. - СПб., 1997. — 416 с.
  8. Альбитер Л.М. Анализ промышленности России в период Первой мировой войны 1914-1917 гг. // Вестник СамГУ. - № 4 (105). - 2013. - С. 103-109
  9. Бородкин Л.И. О промышленном росте дореволюционной России / Л.И. Бородкин. - М.: ИнфраМ., 2009.
  10. Волобуев П.Б. Топливный кризис и монополии в России накануне Первой мировой войны // Вопросы истории. - 1957. - №1. - С. 33-46
  11. Кафенгауз Л. Б. Эволюция промышленного производства России. М.: Эпифания, 1994.-848 с.
  12. Михайлов В. С. 1875-1929: Документы к биографии. Очерки по истории военной промышленности / Федеральное архивное агентство, Российский гос. военно-исторический архив; [сост. : Ю. В. Ильин, Л. Я. Сает, Н. В. Ильина]. - Москва : РОССПЭН, 2007. - 421 с.
  13. Погребинский А.П. Синдикат «Продамет» в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. - № 10. - 1958. - C. 22-34
  14. Поликарпов В.В. От Цусимы к Февралю. Царизм и военная промышленность в начале XX века / В.В. Поликарпов. - М: Индрик , 2008 - 552 с.
  15. Поликарпов В.В. Русская военно-промышленная политика. 1914— 1917. Государственные задачи и частные интересы. — М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2015. — 383 с.
  16. Пыхалов И.В. Развитие цветной металлургии в Российской империи // Проблемы современной экономики. - №2 (62). - 2017. - С. 251 - 254
  17. Сидоров А.Л. Экономическое положение России в годы первой мировой войны / А.Л. Сидоров. - М.: Наука, 1973 г. -662 с.
  18. Фадеев Г.М. История железнодорожного транспорта России Т. I : 1836—1917 гг // Под общей редакцией Е. Я. Красковского, М. М. Уздина. - СПб, 1994.-336 с.
  19. Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. — М.: Воениздат, 1956.
  20. Электронный ресурс: Дороги империи Российские железные дороги в Первой мировой: Первая мировая: Библиотека: Lenta.ru
1212 views·38 shares