«Зеркало будущего»: трилогия Я. Завацкой «Холодная Зона», ч. 4

«Зеркало будущего»: трилогия Я. Завацкой «Холодная Зона», ч. 4, image #1

РАССВЕТ 2.0

Что ж, прежде чем мы обратимся к последней части рецензии, я должен сказать, что, в отличие от всего написанного выше, писать эту часть мне было чрезвычайно трудно – заложенные Завацкой в третий роман идеи переплетаются в настолько причудливый клубок, что я так и не смог по-настоящему досконально его распутать. Поэтому результат моего труда тоже вышел немного скомканным и спутанным, и последовательности изложения ему недостаёт. Прошу меня за это простить – кто может, пусть сделает лучше, а я сделал со своим текстом всё, на что хватило моих способностей. Во всяком случае, всё, что требовалось проговорить обязательно, далее прозвучит, не упущено ничто с моей точки зрения важное.

«Рассвет 2.0» (2020) логически завершает как трилогию, так, возможно, и весь этот этап творчества автора. Это ещё один большой роман, который хоть и посвящён наступившему наконец Светлому Будущему, но на самом деле продолжает тему противостояния перестроечным настроениям в обществе. Перезагрузка перезагрузила систему как-то слабо, поэтому в ней вновь возникли легко для всех нас узнаваемые черты: парадоксальные новые восьмидесятые в антураже уже построенного коммунизма, не приводящие к новому краху только потому… а почему, собственно? И вот на этот-то вопрос ответить очень непросто, потому что большинство показанных нам персонажей поразительно податливы к псевдогуманистической «антитоталитарной» демагогии, невзирая на её, казалось бы, маргинальный статус. Почему податливы, почему вокруг восьмидесятые? Совершенно неочевидно и это; я полагаю, дело в том, что автор в ряде случаев исходит из совершенно иных фундаментальных представлений о предпосылках и эволюции коммунизма, чем её критик, но докопаться до истины здесь очень непросто, и я не уверен, что мне это в точности удалось.

Основная проблема «Рассвета», если говорить не о литературном, а об идейном аспекте – как раз в этом парадоксальном сочетании восьмидесятых и коммунизма. Этого быть не может, но в романе именно оно и есть; и более того, сочетание это тысячелико, оно выражается отнюдь не только в чтении гражданами самиздатовских книжек, оно разлито по всей местной реальности. Поэтому книга трещит и расползается на три плана: вот там у нас антураж коммунизма, его победы и перспективное будущее, вот тут – пакостная диссидентская среда с диссидентскими идейками и мыслишками и даже всеобщее позднесоветское бухалово, а вот здесь – вялая сытенькая глупость из благополучных капстран докризисного периода. Такая тройственность порождает у меня внутренний протест, и заключительная часть рецензии поэтому оказалась довольно длинной.

Кстати, сразу скажу о названии: понятно, что обыгрывание компьютерной темы продолжается от «Перезагрузки», но ведь как вы яхту назовёте, так она и поплывёт. Программисты сегодня – едва ли не самая реакционная часть трудящихся, а вырождение розово-коричневой волны общественной мысли конца нулевых – начала десятых делает сегодня отсылку к тогдашнему рефрену «мы построим “СССР 2.0”» крайне сомнительным художественным решением. Что бы делал Кравецкий [известный деятель левого сектора ЖЖ и с некоторых пор красного Ютуба], будучи запущен в Светлое Будущее романа? Я почти уверен, что влился бы в диссидентскую волну и занялся всяческими разоблачениями…

Сюжет «Рассвета» таков: главный герой, Станислав Чон, сын Лийи Морозовой, обычный член общества построенного коммунизма, до сих пор не слишком задумывавшийся об общественных проблемах, в силу вмешавшихся в его жизнь неожиданных и непонятных обстоятельств начинает-таки об этих проблемах задумываться. Он читает вредную книжку, наталкивается на диссидентское болотце, сам в нём немножко вязнет, но в итоге из него выбирается, а ещё помогает матери найти и устранить злодея из старых времён, как раз и написавшего книжку и вообще напускающего в общество диссидентские настроения. В качестве параллельной сюжетной линии выступают воспоминания самой Ли о последних годах мировой революции, то есть о событиях более чем сорокалетней давности. Собственно, всё.

***

Начать имеет смысл с образа Станислава, на который многое завязано. Ворона регулярно повторяет, что, мол, многие читатели главного героя не оценили, потому что им подавай стальной блеск в глазах, квадратную челюсть и суровые мужские подвиги, а тут, по их мнению, какой-то мямля по страницам бродит и всё рассуждает да рассуждает. Ну, наверное, отчасти так и есть, кому-то и вправду обязательно требуется стальной блеск и пальба во всех направлениях, но я смотрю под несколько другим углом. Сама идея сюжета – «человек пытается разобраться в вопросах истории и современности» – лично мне интересна и для сегодняшних общественно-политических реалий она актуальна. Понятно, что Настоящий Мужик, который в голову только ест, для реализации такой идеи совершенно непригоден, да и человек, полностью уверенный как в правоте дела коммунизма, так и в своих словах и поступках, не очень пригоден тоже. Поэтому Станислав в принципе не может быть бодрым уверенным молодцом, так как должен быть рассуждающим наблюдателем, погружающимся в доселе неведомые ему проблемы. Функцию героического героя и исполнителя всяческого экшена для тех, кто книжки читает лишь ради динамики, привычно исполняет Ли, и её отдельная линия нужна, кстати, в том числе и для этого. Так что рассуждения как таковые я плохим сюжетным решением не считаю.

С моей субъективной точки зрения (по вопросу оценки ГГ я вовсе не претендую на абсолютную истину), проблемы Станислава заключаются в другом. Ну, во-первых, это сквозная для всей трилогии и особенно неуместная именно в Светлом Будущем тема перестроечной рефлексии – неуместная, ибо ведь она и сегодня более-менее отработана даже широкими народными массами, а уж коммунистам с ней давно всё ясно. Почему люди будущего опять топчутся по древним сто раз оттоптанным и всесторонне исследованным граблям, Ктулху весть. То есть понятно, почему – автор хочет окончательно развеять свои личные перестроечные тени и помочь сделать то же самое тем, кто ещё не совсем справился с этой задачей. Но в рамках созданного ею мира ситуацию можно объяснить, лишь натянув сову на глобус и сказав, что реальные восьмидесятые произошли не из-за контрреволюционного хрущёвского перелома, нанёсшего сознанию граждан колоссальный вред, а объективно, по причине общего подобрения людей при гуманизации общественной жизни – ну и вот то же самое повторяется в мире трилогии. (На самом деле это категорически не так, но в рамках рецензии заниматься этим вопросом нет места). Как приходит к рефлексии сам Станислав, тоже не очень понятно, хотя некие психологические дорожки обозначены – 1) «мои родители – герои, я вроде должен соответствовать, а я не хочу соответствовать, я хочу быть Просто Человеком, идите на фиг», 2) «я не могу играть за систему и всякие абстракции, мне нужны конкретные люди, я им всем сочувствую». Сгодится за мотивы, но симпатии к герою они не прибавляют.

Во-вторых, симпатии у Станислава откровенно странные. На первых страницах, когда главный герой ещё работает салвером на Церере, к нему приходит на приём планетолог Аркадий Дикий, который вот лично мне бы не понравился с первого же взгляда. Этот тип мало того, что, собственно, и приобщает Станислава к диссидентству, но неприятен буквально в каждой детали. Для примера – ну скажите на милость, будете вы испытывать симпатию к человеку, который при первом же (и по чисто профессиональному поводу) знакомстве полезет донимать вас личными вопросами, относительно вашей фамилии отпустит фразочку: «Что ж, родителей не выбирают», и сразу же после этого с не пойми чего позовёт на концерт? И он так постоянно себя ведёт, хамит чуть ли не в каждой реплике, пока очень скоро не погибнет. Станислав же так расстроится, что начнёт относительно всерьёз воспринимать подаренную Диким диссидентскую книжку и почти до конца романа будет подозревать коммунистические спецслужбы в кровавом терроре против инакомыслящих. Ну и дальше – лучшим другом главного героя окажется нарцисс Костя, мгновенно опознать в котором наглую самовлюблённую свинью не составит читателю труда; главный герой по доброте душевной пустит к себе пожить своего одноклассника Витьку Ершова по кличке Ёрш, антисистемного бунтаря и опять же явную свинью, в том числе бытовую (и по ходу дела даже будет переживать за то, что раздражается по поводу его свинского поведения); главный герой очень огорчится, когда от инсульта умрёт историк-диссидент Кэдзуко (как и всякий диссидент, весьма отвратный типок), а с его верной ученицей Евой охотно отправится в постель и опять же будет ей симпатизировать, хоть этот типаж извлечён прямиком из современности (ладно там диссидентство, но Ева же просто очень ограниченная, скучная и эмоциональная в плохом смысле слова девушка). Зато, как уже было сказано, от матери он полкнижки упрямо отмахивается в духе «ты героиня, а я никто» – то есть ему не очень приятно, что она героиня, он любит унылую обыкновенность вокруг себя, да и в себе тоже.

Самое интересное, что в минуту просветления Станислав сам себе скажет – мол, чёрт знает кого я в последнее время вокруг себя собрал, так жить нельзя; но это так и не наведёт его на мысль, что над природой его симпатии к мерзким личностям стоило бы и задуматься, это же ненормально. С этими его пристрастиями он напоминает мне добродушного пивного алкоголика, который с каждым встречным-поперечным очень рад бурно обняться, хлопнуть пивка и потрепаться за жизнь. Причём по ходу действия главному герою сообщают: «К тебе многие тянутся»; почему тянутся – непонятно, так как он культивирует в себе безликость, а простое добродушие в мире коммунизма – уж никак не тот товар, которого всем отчаянно не хватает. Если, конечно, это правильный коммунизм, а не дешёвая имитация.

В-третьих, Станислав готов верить в первую очередь именно всякой фигне, а на правду смотрит косо и подозрительно. Бросается в глаза несообразное воздействие на главного героя диссидентской книжки и демагогии Кэдзуко: казалось бы, на одной чаше весов – вся окружающая действительность, а на другой – два ушлёпка, их смерти и глупая болтовня; первая очевидно должна быть несопоставимо весомее, но в восприятии Станислава чуть не перевешивает вторая. Значительная часть безобразий, кстати сказать, произошла из-за того, что в начале Станислав не рассказал спецслужбисту Торресу всего, что знал о смерти Дикого – известное дело, добрый гражданин коммунистического общества должен шарахаться от органов правопорядка, потому что а вдруг они кровавые упыри. И такое предпочтение ушной лапши проявляется не в одной политике: в отношениях Кости и Марселы главный герой почти до конца безоговорочно верит Косте, даже не пытаясь быть последовательным – ведь если он такой беспристрастный наблюдатель-аналитик, то недурно было бы никому на слово не верить, а расследовать проблему объективно. Но какое там. Это коммунистическому обществу, которому главный герой обязан всем, можно не доверять и вращаться в мутных диссидентских компашках – а вот лучший друг, за всю историю дружбы себя как друг ни разу не проявивший, заслуживает абсолютного доверия, он же Человек, Личность, а не какая-то там система, идея, абстракция. И если бы Станислав случайно не застал Костю с Евой, то так и не посмотрел бы на ситуацию другими глазами.

В-четвёртых, не следовало бы безоговорочно смешивать человека думающего и не всегда уверенного с человеком вялым и расслабленным. Первый и второй не обязательно сочетаются в одном лице. В Станиславе несколько раздражает не неуверенность, а именно вот эта чёртова расслабленность; впрочем, они там в будущем в большинстве своём такие, словно туда переброшены современные… гм… молодые люди, которых капитализм ещё не успел обработать большой железной дубиной.

Я не хочу всем этим сказать, что Станислав в принципе плохой или раздражающий персонаж – нет, он всё равно положительный, и встаёт он на правильную сторону в конечном счёте, и смотреть за происходящим его глазами можно в среднем без раздражения и с известным сопереживанием, да и, не побоюсь предположить, во многом он является альтер-эго автора, а это само по себе любопытно. Но в целом, что вы там ни говорите, а Ли и Маус в роли главных героинь смотрелись гораздо лучше. И, увы, в «Рассвете» вообще туго с неэпизодическими персонажами, которым можно было бы действительно симпатизировать: кроме Ли и Марселы, остальные либо малоприятны, либо персонажи-функции. Для Светлого Будущего оно не здорово.

***

Теперь нужно как-то подступиться к теме восьмидесятничества в романе, теме тотальной и всеохватной. Для разминки и для создания настроения начнём, пожалуй, с побочной линии – с алкотемы, которая в первых же строчках встаёт в полный рост.

И как она встаёт! «Холодная Зона» по сравнению с «Рассветом» просто отдыхает. Значит, как уже говорилось, Станислав у нас салвер на Церере, и роман начинается с того, что сидит он на дежурстве, размышляет обо всяком и таким образом вводит читателей в текст. Медосмотр экипажа «перед отправкой водного транспорта на Марс» главный герой комментирует так: «нарушать сухой закон [имеется в виду – в космосе] некоторые умудряются прямо перед рейсом». То есть через сто лет после революции и на четвёртом десятилетии построенного коммунизма люди, словно в позднем СССР и ранней Эрефии, думают только об выпить и лишь по остаточному принципу – о чём-то другом. «Почему?!», – рвётся из груди вопль; ведь это же совершенно ненормально, ведь люди массово стремятся постоянно отшибать себе сознание либо потому, что жизнь вокруг тяжела, отвратительна и растаптывает их психику свинцовой пятой, либо потому, что они неразвиты и не знают, чем ещё себя занять. А при коммунизме не может быть ни первого, ни второго. Но мало того, это ещё и совершенно безответственные и недисциплинированные люди, даже хуже, чем у Стругацких – те-то хоть проявляли полную беззаботность, удовлетворяя свою жажду познания, а эти удовлетворяют, гм, совсем другую жажду, регулярно напиваясь на опасной работе просто из любви к алкоголическому искусству. Парадоксально, кстати, что отправляемый транспорт носит гордое название «Ким Ир Сен»: троллить всяких левеньких неавторитариев среди читателей таким способом – это отлично, но товарищ Ким никак не мог бы одобрить подобное отношение космонавтов к своим обязанностям и своей жизни.

Это был второй абзац. Тема безответственности коммунаров блестяще продолжается в четвёртом: Станислав рассказывает нам, как народ поголовно пренебрегает официальной обязанностью постоянно сотрудничать с медперсоналом в части поддержания здоровья (хотя по инструкциям положено и последствия у пренебрежения есть) – разве что в спортзал ходит сам, всё-таки соображая, что если при небольшой гравитации этого не делать, то по возвращении на Землю превратишься в инвалида. Ну а чего, откуда при коммунизме у людей сознательность и дисциплина – по Стругацким же, не может такого быть, это будет мир лишь самую малость подросших над собой малолетних дебилов…

После этого к Станиславу на приём приходит планетолог Дикий, и мы немедленно возвращаемся к алкотеме: наш герой смотрит в медицинскую карту пациента, видит там в числе прочего «лёгкий алкоголизм» и думает про себя: «Ну, это бывает…». Агрх, алкоголизм при коммунизме, да даже не в виде бытового пьянства, а как медицинский диагноз – это, стало быть, банальная рутина и широко доступный реализм. Не, учитывая, сколько все пьют дальше, это неудивительно, но откуда это, чёрт побери, в Светлом Будущем?! Несколько позже Дикий, стремясь развить знакомство со своим врачом, предлагает ему «пойти выпить»; речь там, как оказалось, всё-таки о лимонаде, но выбор слов характерен именно для алкаша. Обращаю, кстати, внимание, что алкоголиков, пусть даже леченых, пускают в космос! Стоит ли после этого удивляться проблемам с космической дисциплиной и количеству желающих нарушать режим почём зря? Ладно, больше я не буду каждый раз всплёскивать руками и сейчас просто перечислю все алкоэпизоды, которые нам встретятся в тексте далее.

2-я глава, эпизод, где отмечают день рождения одной из работниц церерской базы. Естественно, все подпольно нарушают космический сухой закон («в безалкогольное шампанское плеснули этанола») и никто даже не думает возражать. Как можно на дне рождения и не бухнуть? Непредставимое предположение! Даже вопрос так не стоит, нарушать режим или нет! Причём всё это (как и в реальном сегодня и особенно реальном вчера) подкрепляется настойчивым ритуальным сопровождением: Станислав чисто в ритуальных целях твердит на протяжении всего эпизода «выпьем-выпьем-выпьем», в точности как Дикий главой раньше. 4-я глава, в которой Станислав уже находится на Земле после полученной на Церере тяжёлой травмы. Он собирается поработать в кузинском музее и случайно сталкивается там с давно не виденным другом Костей. Разумеется, столь великое событие означает, что нужно непременно хватануть прямо сейчас, в двенадцать дня, а потом счесть, что «за встречу» приняли недостаточно и ещё как следует добавить вечерком. 5-я глава, эпизод под копирку: Станислав сталкивается в музее с другим приятелем, Никитой, и отправляется пить с ним пиво среди дня. Я, кстати, уже упоминал выше, что буквально все встречи главгероя с кем-то знакомым непременно сопровождаются бурными эмоциональными обнимашками – и как-то, по-моему, все эти мужские обнимашки тоже больше приняты в кругах любителей побухать. 6-я глава, опять эпизод под копирку: теперь Станислав наливается пивом с набившимся к нему на проживание Ершом, но хотя бы начинает думать, что, пожалуй, это уже перебор, так жить не стоило бы, тем более салверу. Потом он время от времени будет к этой мысли возвращаться, но даже не попытается что-то поменять. Эти причитания над собой, несознательным медиком, очень умиляют. 7-я глава, посиделки компании кузинских друзей в местном парке – ну ясное дело, разве может такой формат обойтись без пива и вина. 8-я глава, жизнь на Земле вошла в регулярное русло, русло включает и регулярное распитие пива с Ершом («из вежливости!»; мол, законы гостеприимства требуют!); в общем-то, к этому времени ГГ на протяжении недель квасит просто-таки ежедневно. 9-я глава, Ёрш заселяет к Станиславу ещё и свою жену, а выпивка за обедом входит у образовавшейся троицы в ежедневную рутину. Причём конкретно в данном эпизоде персонажи пьют некую «рябиновку»; отмечаем в связи с этим, что, значит, при коммунизме для граждан выпускают широкий спектр не то что пива и вина, но также крепких напитков – и всем нормально, никому не жмёт, что у нас тут в Светлом Будущем под видом удовлетворения уточнённых потребностей народных масс по-прежнему производятся наркотики. В конце главы Станислав и Ева пьют вино в ресторане, и на этом месте позицию Вороны я окончательно перестал понимать – она к этому времени устами своего героя каждый раз подчёркивает, что ну сколько можно-то уже. Ворона считает, что любая дружеская или любовная встреча обязана сопровождаться выпивкой, и с этим ничего не поделаешь, поэтому приходится, невзирая на явный перебор, продолжать пихать алкотему в текст? Или что? Загадка.

Как бы то ни было, с этого места выпивка перестаёт присутствовать вообще в каждой главе – достижение! Но зато следующий алкоэпизод кроет предшествующую скучную алкорутину, как бык овцу: в 13-й главе умирает Кэдзуко, пришедшему в больницу Станиславу сообщает об этом тамошний медик Илья (будущий его лучший друг, который сменит в этом статусе недостойного Костю), после чего достаёт из кармана фляжку коньяка и предлагает ГГ хватануть по такому случаю. Станислав, естественно, соглашается – и под будущую дружбу тем самым закладывается спиртовой фундамент, самый прочный, какой только может существовать в русском мире водки, матрёшки и балалайки. Ну я не знаю, надо специально пояснять, что врач, таскающий с собой коньяк и пьющий на работе с каждым визитёром (Станислава он в этот момент видит второй раз в жизни) по случаю смерти очередного пациента – это какой-то попаданец из условного 1995 года, дичайше, вопиюще неуместный в мире Светлого Будущего? Причём обратите опять же внимание на полное сохранение ритуального сопровождения – выпить нужно «за упокой души» и не чокаясь, а не абы как. Ритуалы крепят потребление, потребление крепит ритуалы…

В 16-й главе спиртовой фундамент дружбы укрепляется дальше: Станислав и Илья пьют в больничном кафе и, хвала богам, на этот раз хотя бы поздно вечером после работы. Зато на этот раз главный герой доволен – «вино оказалось хорошей идеей» (на этом месте я мысленно возопил, что, сцуко, у тебя это каждый день «хорошая идея»!). Типичный для текста лытдыбр на этот раз назойливо фиксируется на выпивке: по мере развития эпизода нам будут говорить, что вот Илья опять разлил вино по бокалам, а вот и бутылка опустела… Кстати, опять же к вопросу о зависимом характере Станислава – на всём протяжении романа он не употребляет по собственной инициативе, но всегда согласен, когда кто-то ему предлагает. В 21-й главе алкотема наконец-то завершается ещё двумя эпизодами: в одном месте «Никита посидел с Костей за пивом» (ну естественно, чего без пива-то сидеть), в другом – Ли проводит торжественный распивочный ритуал по случаю успешной победы над главной вражиной (ёлки зелёные, ну хоть кто-то может тут что-то сделать без ритуальной выпивки?). Но, так как эта глава – последняя, не считая эпилога, то можно констатировать, что на всём протяжении романа люди будущего – это какие-то персонажи песни «Вечно молодой, вечно пьяный». И это чрезвычайно печально, тем более если принять во внимание, что даже в нашей грустной реальности алкоголизм и особенно алкоголический ритуал за последние полтора десятилетия существенно сдали свои некогда железобетонные позиции. Прогрессивный писатель должен бороться со злом, а не примыкать к нему; и уж во всяком случае, конструируя будущее в своих книгах, обязан учитывать уже существующие общественные тенденции.

***

Уф. Теперь можно переходить от хоть и побочной, но показательной и огромной темы алкоголя к главной сюжетной линии романа, возникающей сразу же после того, как автор задала нужный тон, в самом начале описав космическое пьянство и безответственность. Планетолог Дикий, едва познакомившись со Станиславом, принимается вести диссидентские разговорчики: сначала ругает разные аспекты жизни коммунистического общества, потом раскрывает главгерою Ужасные Тайны Прошлого (коммунистические спецслужбы лютовали! освобождённые жители Федерации не хотели освобождаться!), намекает на Ужасные Тайны Настоящего (а спецслужбы и сейчас тайно лютуют!), а Станислав не только не знает, что на это ответить, но все эти разглагольствования даже не умаляют его непонятной симпатии к планетологу («с ним легко и интересно!» – я вот прямо очень хочу знать, какой процент читателей не покрутит в этом месте пальцем у виска, потому что, повторюсь, Дикий не только диссидентствует, но ещё и хамит собеседнику на каждом шагу). Затем планетолог дарит Станиславу Главную Диссидентскую Книжку (очевидная отсылка на Солженицына) анонимного автора и уже через несколько страниц гибнет от несчастного случая.

Вставки из Главной Диссидентской Книжки (по псевдониму её автора именуемой «Книга Цзиньши») далее рассыпаны по всему тексту. Её по ходу романа читает Станислав и то пытается с ней спорить (весьма неуверенно), то задумывается над ней (а вдруг в этом что-то есть!). Текст книжки представляет собой ядрёную солженицынщину, причём, увы, чем дальше, тем больше написанную в стиле поста в ЖЖ, что окончательно смазывает потенциальный эффект: Вороне, напротив, следовало бы максимально литературизировать книжку (причём она сначала так и делала, а потом, такое впечатление, потеряла к этому интерес). Тогда читающих пронимало бы гораздо лучше, а так текст получился похожим на бессильную истерику какого-то подзаборного правака. Поэтому читатель смотрит на Станислава с лёгкой скорбью: ты ВОТ ЭТО принимаешь за нечто, заслуживающее хоть крошечки внимания?

Далее диссидентская тема как таковая продолжается уже на Земле: Станислав знакомится в кузинском музее с профессором Кэдзуко и его ассистенткой Евой. (В порядке придирки: насколько я понимаю, Кэдзуко – это имя, и я не уверен, что правильное; но профессора всё время так зовут, а казалось бы, в сочетании со словом «профессор» должны звать по фамилии, Сато). Кэдзуко – главный местный диссидент, он по-огоньковски, с фанатичным пламенем в очах и нетерпимостью в речах, «разоблачает» подвиги героев «Перезагрузки», ставших в «Рассвете» фигурами местной революционной истории. Больше того, он уже вполне откровенно вещает и о преступности современного строя. А Ева – равнодушная к истории девица, которую загнали в музей отрабатывать часы Службы (в мире «Рассвета» – обязательная для граждан работа, определяемая властями, хоть и весьма либерально определяемая); поэтому она, во-первых, ориентируется на демагогию начальника, а во-вторых, согласна с ним ещё и потому, что революция – дело негламурное, крысы, грязь, расстрелы, фу, какая гадость. Станислав же в растерянности зависает – мало ему Цзиньши, так ему сверх того уже второй учёный муж (и в данном случае даже историк, а не какой-то там планетолог) сообщает, что революция – зло; а сам герой ничего, кроме смутных школьных знаний и школьного же лёгкого интереса к местному краеведению, в культурном багаже не имеет. Поэтому он решает разобраться в вопросе и на протяжении большей части романа роется в событиях, известных нам по «Перезагрузке», причём почти до конца исследований и сам склонен толковать события скорее в диссидентском ключе, ибо понимает объективность именно таким образом («система наверняка привирает!»). Но самое интересное, что все – ВСЕ! – высказывавшиеся по этому вопросу в ходе романа персонажи либо сами были диссидентами, как Ёрш, либо, оставаясь лояльными советскими гражданами, тянули нечто вроде «время было такое, ангелов тогда не было» Даже Ли (!) объявила, что «это уже не имеет значения», повторяя слова Иволги, сказанные той совсем в других условиях. И окончательный перелом в настроениях Станислава происходит только тогда, когда выясняется, что книга Цзиньши – на самом деле хитрый электронный вирус, вызывающий поломки различной техники, которой оперируют читатели книжки; тем самым он несёт читателям смерть в самом буквальном смысле слова. В общем, в головах людей – непрошибаемое мировосприятие восьмидесятых годов. Вот и пришло время проследить его источники…

Ну, для начала, как я уже говорил, Яна Завацкая просто ХОТЕЛА написать книгу о проблеме перестройщины в головах реальных исторических советских граждан, вот и вложила её в головы людям мира победившего коммунизма. То есть заведомая нелогичность заложена в сам замысел романа, и в этом смысле с трещащей по всем швам достоверностью книжной реальности ничего не поделать. Однако можно, во-первых, принять авторскую произвольную вводную и всё-таки отыскать в мире книги те факторы, которые способствовали приходу новых восьмидесятых в рамках этого мира, а во-вторых, выяснить, какие вопросы развития общества автор понимает совершенно иначе, чем её критик в моём лице.

Итак, факторы книги. Сразу же бросается в глаза, что не работает система идеологии и пропаганды, причём от слова «совсем»: людям элементарно не объясняют даже, что такое хорошо и что такое плохо. Вот Станислав во 2-й главе размышляет о насилии, коего чуждается новый мир и новые люди, и через его рассуждения проплывает следующая мысль: для применения насилия нужно чувствовать, что ты прав, что ты морально превосходишь объект насилия, а такое чувство – это что-то плохое, потому что во главе угла стоит Станиславово эмпатичное восприятие мира, потому что Станислав сочувствует всем, даже очевидно неправым личностям. Примирить же это противоречие невозможно никаким способом. Прямо так – «это что-то плохое» – главный герой не говорит, но это логически вытекает изо всего его незаконченного рассуждения (ещё бы ему быть законченным – его же совершенно непонятно, как заканчивать).

От этого места уходит прямая дорожка ко взглядам на мир самой Вороны, но мы пока по ней не пойдём и останемся в реальности «Рассвета». Допустим, проблема просто в специфике характера самого главного героя – то есть это не система забывает объяснять, что такое плохо, а какие идеи верны, а лишь конкретный человек не в состоянии воспринимать подобную однозначность. Однако Станислав заявляет, что «не знает в наше время людей, способных решать свои проблемы с помощью насилия»; а стало быть, не знает и людей, познавших добро и зло, и способных применять ко злу насилие с позиции своего морального превосходства. Самое же замечательное состоит в том, что далее-то на страницах «Рассвета» мы как раз увидим людей, великолепно разрешающих свои проблемы с помощью насилия – да, психологического насилия, да, насилия непрямого действия, но насилия – и всё это будут отрицательные персонажи, осознанно действующие во зло, которым общество раз за разом не в состоянии ничего толком противопоставить. Зафиксируем ключевое: общество «Рассвета» утратило способность бороться со злом, потому что, едва победив историческое зло, отбросило систему идей, фиксирующих представления о добре и зле, потому что приняло толстовскую идею, что сама эта борьба – что-то грязноватое, недостойное, неприятное. А подобная «гуманизировавшаяся» среда – самое подходящее место, чтобы в ней постепенно расплодились всякие негодяи, которым никто не противодействует. В дальнейшем следует ожидать, что они съедят новое общество изнутри.

Ну и при такой вводной удивительно ли, что не работает система идеологии и пропаганды, если в идеологию общества заложен механизм отрицания самой себя, если пропаганда сама по себе рассматривается как применяемое по отношению к человеку насилие? И мало этого – в 1-й главе мы узнаём что партия уже ликвидирована за ненадобностью; в этом второй источник провала по части идеологии – некому её вырабатывать. Есть и третий, с которым мы и сегодня имеем дело в реальности: классический марксизм несколько переоценивает желудочный фактор («если все сыты, то всё будет в порядке») и недооценивает фактор идейной работы. Если эти три источника (постулат о неприемлемости насилия, ликвидацию партии, избыточные надежды на материальное благополучие) перемножить друг на друга, то очевидно, что всё будет очень плохо – и мы быстро обнаружим подтверждения в дальнейшем тексте романа.

Что катастрофически деидеологизирован сам Станислав, лояльно относящийся к окружающей реальности только потому, что лично ему в ней хорошо (он говорит это сам), мы уже выяснили. Но это касается всех граждан, а не только его одного. Вот в 4-й главе Станислав гуляет по историческому парку, разбитому на месте Новограда из «Перезагрузки», видит общую могилу убитых в бою за Новоград наёмников заводовладельца и с удивлением обнаруживает, что местная диссида за время его отсутствия успела выбить имена погибших на ранее пустом надмогильном камне. Разве кто-то может запретить диссиде объединяться и увековечивать память каких-то цепных псов буржуазии? Нет, это же будет попранием свободы и мерзким насилием. И общество не возражает, не организуется в ответ, не убирает камень – какая разница, давно дело было, о каких идеях вы говорите, а Станиславу убитых жалко, тоже ведь люди, почему бы не вспомнить и о них тоже… Вот неподалёку стоит памятник Иволге, и нам сообщают, что в своё время она яростно возражала против памятника при жизни – то есть даже основатели нового общества так и не постигли роли идеологии и, да-да, небольшого культа личности в воспитании масс, в воспитании новых и новых поколений верных граждан коммунистического общества. Вот Станислав вспоминает, как в пионерском лагере детишки вместо историй про Чёрную Руку рассказывали друг другу Страшное – что эта злобная ГСО расстреляла кучу народу, а мы-то ею восхищаемся; а ещё – как юные диссиденты в лице Ерша и его приятеля уже тогда облили памятник героям революции краской в знак протеста против системы. А это значит, что идеологическая работа и на школьном уровне никакая, отбарабанят формальную экскурсию в том же музее, проработают Ерша на линейке, внутренне возмущаясь таким негуманным отношением к товарищу (Станислав вспоминает, что и в этой проработке видел нечто неправильное), и порядок; а подростки, точно на дворе перестройка, всё это игнорируют и накапливают в себе не просто деструктивные, но политические деструктивные настроения.

Наряду с парализованной идеологией в обществе «Рассвета» налицо и плохо работающая система образования. Это звучит парадоксом, потому что в «Холодной Зоне» автор рассказывала нам, насколько прогрессивны новые методы обучения, да и в 15-й главе «Рассвета» есть эпизод со школой, из которой должно бы следовать, что среднее образование всё растёт и растёт над собой (там даже говорится, что все «учатся с мнемоусилителем», просто прочитал параграф и сразу его запомнил, сам Станислав так учился). Ан почему-то не растёт: в начале 4-й главы Станислав оправдывает слабость своих общеисторических знаний тем, что «историю изучал только в школе». Тут уж, как говорится, или крестик, или трусы: или преподавание всё-таки плохое и техника негодная, или любые школьные знания, включая исторические, должны у человека всю жизнь от зубов отлетать, безотносительно того, какими сферами он интересуется больше, а какими – меньше (а так обязательно должно быть в мире даже не коммунизма, а развитого социализма).

Ещё можно предположить, что полный развал идеологической работы в обществе привёл к тому, что история (как школьный предмет и как наука) оказалась в полном загоне. К этой версии можно пристегнуть сам факт того, что в исторической науке работают всякие кэдзуки, и никто их по рогам не бьёт не то что с идейной стороны вопроса, но даже с точки зрения научной добросовестности. Ещё в эту кассу можно добавить, что историческая наука (а ведь это пресловутая творческая работа!) настолько малопопулярна, что приходится в порядке Службы отправлять туда всяких ев, которым история на фиг не нужна. Впрочем, справиться с противоречиями всё равно не удаётся – ведь если ев отправляют, значит, кто-то в верхах ещё помнит, что история – такая же наука, как другие, и надо её развивать, а не наплевать и забыть. Больше того, в 13-й главе мы вдруг узнаём, что Ева выбирает историю как Службу, потому что считает её престижной (!). Но в 15-й главе всё опять наоборот: никто не хочет занимать освободившееся после смерти Кэдзуко место директора музея – стало быть, энтузиастов истории всё же нету. Противоречия, противоречия…

Несколько раньше звучит замечательный рассказ о том, как в Челябинске внезапно обнаружился перестроечный памятник «жертвам репрессий», никто не знал, что это, и поэтому его решили снести. Но тут нарисовалась местная ахеджакова с друзяшками, которая, видимо, знала, и святыню отстояла – даром что конкретно этих «жертв», как выяснилось в ходе расследования, вообще не было, их придумали тогда же, в перестройку. В данном случае прекрасно всё – не только уровень исторического знания общественности, не только сплочённость и индоктринированность диссиды, но также степень её влияния (ведь к ней прислушались!) и степень контроля Советом вверенной ему территории (так-то Совет обязан абсолютно точно знать назначение и состояние всех объектов, что находятся в зоне его ответственности).

Кстати, слабое знание истории не мешает ГГ разглагольствовать, что-де обе стороны всегда врут в свою пользу и что для кого-то революция – счастье, а кому-то – кошмар, как будто оба эти Кто-то равноценны в глазах коммунара. На этом месте опять настойчиво звучит рефрен «история – это прошлое»; отсюда, очевидно, тянется вторая ниточка к идейным заблуждениям автора, которые мы ещё обсудим.

Следующий фактор разложения общества «Рассвета», о котором нам впервые сообщают ещё в 1-й главе – законов в обществе больше нет, юстиции нет, исправительных учреждений нет, а есть некий Этический Кодекс и сменившая КБР любительская спецслужба, зовущаяся «Общественной Защитой», то есть ОЗ. В Кодексе вроде как чего-то прописано (неизвестно, что), но при этом применять его может кто угодно и как угодно в меру своего понимания написанного, профильно этим вроде бы занимаются ОЗ и Советы, но непонятно, как конкретно. В общем, полный туман, из которого читатель, насколько я понимаю авторский замысел, должен вынести, что народ живёт по-ленински (увидели граждане безобразие и сами его пресекли), Кодекс граждан немножко ориентирует, чтобы они пресекали худо-бедно что надо, а фактически, поскольку никто не умеет пресекать и всем лень, этим занимаются ОЗ и Советы, но тоже без всякого интереса и умения.

Как эта система «работает», видно по судьбе отрицательных персонажей книги. Преступную деятельность главзлодея (написавшего вирусную книжку Леона Гольденберга, одного из антагонистов «Холодной Зоны») пресекла своим произволом Ли, мотивировав свои действия в первую очередь бессилием общественных институтов. Причём разбирательство по поступку самой Ли тоже ничего осмысленного не дало: «ну вроде нельзя никого убивать, но если очень надо, то можно, но это всё равно как-то нехорошо, погрозим за это пальцем, окружим стеной лёгкого официального отчуждения и даже в космическую колонию Ли не возьмём, потому что там нужны новые чистые люди, а эта какая-то старая и грязноватая». С Ершом и его супругой (которые промышляют мелким хулиганством, мелкими хищениями, паразитированием на добрых людях и игнорированием трудовой повинности) институты действительно ничего поделать не в состоянии и лишь уговаривают их исправиться – в чистом виде басня Крылова, «а Васька слушает да ест». Ну, хоть детей изъяли, и то хлеб, хотя Станислав и тут бормочет про себя, что как-то жестоко отбирать детей у родителей, а точно ли это правильно. Контрреволюционная деятельность Кэдзуко и прочей диссиды не интересует никого; больше того, с Кэдзуко попросту боятся спорить (допустим, Станислав – по характеру, но остальные музейщики и коллеги тоже не выступают и даже начальство предпочитает не связываться – мол, пусть он монографию выпустит, тогда уж, так и быть, будем с ним полемизировать); больше того, диссиденты так и остаются Уважаемыми Людьми, даром что тот же Кэдзуко, как выяснилось уже после его гибели, совершенно сознательно всеми средствами чернил революционеров, будучи потомком наиболее преступного из приспешников Кавказа. Деятельность нарцисса Кости под любые законы не очень-то подпадает, но Этический Кодекс же позиционируется как нечто, что позволяет разбираться с любыми проблемными людьми лучше всякого традиционного законодательства – а по факту Костя торжествует всю книгу и, несомненно, продолжит торжествовать далее, и широкая общественность как раз на его стороне (Станислав бессильно причитает, что-де у него возникает ощущение, будто «Костя какой-то всесильный монстр»).

Ну и? Как вас, дорогие читатели, привлекает путь уничтожения законодательства и замены его, гм, коммунарской сознательностью? На выходе мы даже в том маленьком кусочке реальности мира «Рассвета», что описан в книге, наблюдаем буквально инкубатор антиобщественных элементов, в том числе прямых контрреволюционеров. И ведь дело тут не столько в том, что Ворона добросовестно попыталась применить к художественной реальности нашу общую традиционную глупость об уничтожении права при коммунизме, сколько в её собственном очень своеобразном представлении об этике (третья ниточка к странностям «Рассвета»), но опять же, об этом поговорим потом.

***

А теперь для лучшего уяснения вышесказанного рассмотрим содержание бесед между Станиславом и Ли. В первый раз они серьёзно разговаривают в 6-й главе, и для начала мы узнаём, что термины вроде «буржуазия» «употребляют только такие мамонты, как моя маман» (опять видим, что с историей, идеологией, политическими дисциплинами, пропагандой в этом обществе полный швах). Затем Станислав пускается в велеречивую диссидентскую болтовню, потому что, вишь ты как, «всю жизнь нам твердили про героев революции, а вот Кэдзуко говорит, что это просто бандиты!», «а вот в КБР тысячи человек в ходе внутренней борьбы расстреляли!» (опять мы наблюдаем у ГГ нулевую просвещённость и никакую идейность – если б про героев реально твердили, никаких кэдзук никто бы слушать не стал, а раз слушают, значит, про героев «твердили» сугубо для галочки). Ли, будто дело происходит в нулевых годах, начинает объяснять скорее оправдывающимся тоном, умный сын, разумеется, её не слушает, а заканчивает она вовсе утверждением, что тени прошлого сегодня не имеют значения. На самом-то деле, конечно, имеют – если люди не индоктринированы идеей борьбы со злом, то они и при неограниченном материальном ресурсе спустят уже построенный коммунизм в унитаз. В ходе этого разговора мы узнаём, что эпизод с репрессиями в КБР даже проходят в школе; то есть на этот раз, в отличие от СССР, никто ничего не замалчивает, но люди всё равно пропускают всё мимо ушей – а почему? Нет логичного ответа. Сама Ли тоже исторически не подкована, а то бы сразу заявила, что перестройку вот такие ребята, как твой Кэдзуко, и устроили, а такие балбесы, как ты, на бесплатной подтанцовке у них отрабатывали.

Следующий разговор (и очень важный, хотя Ворона его таковым не позиционирует) происходит в 10-й главе при участии Рея, который тоже всё ещё жив и здоров. Первый интересный момент – Ли, словно старая большевичка посреди брежневской реальности, говорит: «Я не понимаю нынешнего времени. Оно другое совсем. Пусть молодые руководят – они понимают». Заметим тут, что Ли не объясняет, почему время «другое», а кроме того, она, хоть и не слишком довольна происходящим, принимает новое мышление и на своём не настаивает. И не она одна – ведь с завершения мировой революции прошло всего сорок лет, а срок и качество человеческой жизни сильно повысились, поэтому полно живых и активных ветеранов революционной борьбы. Но все они отчего-то отступили в тень и безропотно принимают прекрасный новый мир ненасилия: разгул всевозможных диссидентов и ершей, отмену партии, ликвидацию исправительных учреждений, полную деидеологизацию молодёжи, забвение представлений о классовой борьбе. Последнее особенно пикантно, если учесть, что в бывшей Федерации должна проживать тьма сторонников прежнего режима (как такие же живые и активные ветераны противоположной стороны, так и трудолюбиво воспитанные ими новые поколения реваншистов) – и если даже на Урале диссиденты чувствуют себя как рыбы в воде, то что же должно происходить в бывших США или Западной Германии? Но тут мы выходим за пределы книжной реальности – внутри её рамок картина необъяснима.

Далее примечателен декоративный вроде бы момент, играющий на самом деле весьма серьёзную идеологическую роль. В «Рассвете» принято новое летоисчисление – 2109 год является «001 годом Космической Эры», отсчитываемой с даты преодоления барьера скорости света. (Чуточку брюзжания: зачем нолики перед значащей цифрой, не могу понять – тоже какие-то программистские рюшечки, которые меня с некоторых пор очень раздражают). Ли упоминает, как доказывала, что в качестве рубежа для отсчёта новой эпохи следует брать 1917 год, но потом смирилась. Это на самом деле тоже прямое указание на стремительную деидеологизацию мира «Рассвета»: что там какая-то история, политическая борьба, революция, всё это туфта перед величием развития науки и выхода человечества из земной колыбели. А что развитие вот в частности космонавтики и преодоление светового барьера без построения коммунизма (и, следовательно, без 1917 года) были бы невозможны, что только первая успешная социалистическая революция открыла человечеству дорогу в будущее вместо ведущего на свалку истории грязного закоулка – это в глазах нового поколения уже какая-то скучная чушь, не имеющая более значения.

Затем Ли вспоминает первые годы после Освобождения (победы СТК над Федерацией), и выясняется, что, согласно авторскому замыслу, дальнейшее строительство коммунизма прошло легко и просто: хоть Ли и говорит правильные вещи о множестве горячих точек и о «бандах анархистов и неавторитариев» (вот это хорошая шпилька – неавторитарии именно мятежами в такой ситуации и займутся), но выходит, что для подавления всего этого дела потребовалось лишь несколько лет, после чего и армия стала очень быстро не нужна, и врагов никаких не осталось, и преступность в основном исчезла, а те жалкие остатки задач правопорядка, которые всё-таки сохранились, по большей части замечательно исполняются обычными гражданами, потому что (барабанная дробь!) в школьную программу теперь входят курсы единоборств. На всякий случай прокомментирую, что спортивные единоборства – не для серьёзных столкновений, что если не тренироваться, то даже и от «школьного курса» очень быстро ничего не останется, что вот, например, историю в школе мы уже видели, как учат, что «редкие опасные одиночки» (всё, что осталось от преступности), если уж на то пошло, сами учились в школе на тех же курсах, что нападать они должны отнюдь не на «группы коммунаров», а на одиночек же, что таким одиночкам следует противопоставлять заведомо превосходящих специалистов, чтобы не давать преступникам шансов, что, наконец, преступник – это вовсе не обязательно буянящий на улицах хулиган… Но совсем уж по дореволюционному дедушке Ленину вопрос всё-таки не поставлен. Во-первых, специальная патрульная служба всё равно сохранилась (а стало быть, в наличии не только спецслужба – ОЗ – но и обычная правоохранительная организация – Патруль), во-вторых, «скрутить буйного преступника» – это очень маленький кусочек задач, которые стоят перед правоохранительной системой в сколь угодно коммунистическом обществе, и остатки правоохранительной системы для того и нужны, чтобы их выполнять, проходя по всему правоохранительному циклу, от выявления преступлений до исполнения наказаний. Тем не менее, эти правоохранительные остатки совершенно несерьёзны – и вот в финале Ли отправится валить Леона самостоятельно, так как уверена, что ОЗ с таким мощным противником не справится, а суд не сможет верно оценить степень его опасности для общества и вообще гуманизирован до полного бессилия, а потому приговорит его в лучшем случае ко временной изоляции в комфортных условиях.

Вернёмся к теме. Значит, ситуация 25-летней примерно давности рассматривается в «Рассвете» как момент, когда врагов в мире построенного коммунизма не осталось. Это позволяет Вороне поставить небезынтересный вопрос, а что человечество в такой ситуации будет делать. Но его решение в рамках «Рассвета» она опять рассматривает через какую-то очень специфическую призму. Стандартный взгляд, казалось бы, должен быть таким: коммунистическое государство получило под контроль всю планету, старый мир при этом не сумел даже организовать приличную партизанскую войну и тихо сдулся, стало быть, срезаем основную часть силового блока, перекидываем высвободившиеся ресурсы в гражданские сферы, все прочие государственные (общественные) структуры работают как работали, развиваемся себе дальше, вопросов нет. Ворона, однако, вопрос видит, потому что никуда не девается её исходный пунктик об уничтожении всякого насилия. Ли поэтому рассказывает, как победители придумали себе проблему вида «как заставить людей учиться и работать», местами даже провели провалившиеся эксперименты с пуском процесса на самотёк (мол, пусть люди делают, что хотят – естественно, оказывалось, что люди в основном хотят валять дурака), а ещё некие «сумасшедшие ефремовцы» (это была ещё одна смешная шпилька) написали роман-предупреждение о том, что все помрём, если поголовно будем жить, как каждый индивид пожелает.

После этого новое коммунистическое человечество, встревожившись, изобрело велосипед и ввело: 1) всеобщее стандартное среднее образование, 2) часы обязательного труда в виде Службы, а через этот обязательный труд – 3) централизованное плановое хозяйство, скрепляющее планету в единое общество. По этому поводу я хочу сказать, что «насилие» (в данном случае правильнее говорить – принуждение) от множества произнесённых слов и от переименования концепций (стандартное образование тоже носит своё специальное название – Экзамен Зрелости), во-первых, никуда не делось, во-вторых, и правильно, что не делось, в-третьих, в адекватном мире даже и вопрос так не стоит, чтобы куда-нибудь делось, потому что с какой стати его нужно куда-нибудь девать? Не только всякое общество есть в том числе принуждение (нельзя жить в обществе и быть от него свободным), но в пределе всякая человеческая жизнь есть в том числе принуждение (не будешь усилием воли и мускулов питать свой организм – организм очень быстро перестанет существовать). Ну и если проверить ситуацию на реалистичность, то после революционной войны, когда все суровы, когда вокруг океаны срочных дел, никто вменяемый даже шёпотом не задаст ничего подобного такому вопросу («а не позволить ли каждому жить полностью как он хочет?»), а если задаст, то к нему немедленно присмотрятся на предмет его психического здоровья. И никакие романы ефремовцев для вывода человечества на верную дорогу в этой ситуации вовсе не нужны.

Но ладно – попетляли умственно в чём-то достоевском и затем всё же вновь вышли на стандартное образование, обязательный общественно полезный труд и плановое хозяйство. Всё хорошо? Нет, нехорошо – Ли немедленно озвучивает престранный вывод, будто всего это уже самого по себе достаточно, чтобы всё росло и цвело и чтобы люди не порывались изменить систему и опять пойти куда-то не туда. Поэтому идеологию свернули, партию ликвидировали, ибо ничего этого не надо, всё и так прекрасно работает, люди и так едины, сознательны, полны энтузиазма и всё имеющееся принуждение поддерживают сами, поэтому оно как бы и не принуждение. Как Ворона себе всё это представляет, я понять не в силах. Если у вас нет даже элементарных (я уж не говорю – сложных) представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, зачем всё вокруг существует и куда мы идём, если никто не поддерживает в вас эти представления и не поясняет всякие тонкие места (а всё это – зона ответственности идеологии) – то ваше общество разрушится в кратчайшие сроки, особенно если оно только вчера с трудом выползло из эксплуататорских формаций. Что мы, собственно, в романе и наблюдаем – при тех вводных, что нам даны, перестройка начнётся буквально вот-вот и не начинается лишь авторским произволом. А партия, согласно советским воззрениям, должна не «отменяться» в пользу Советов, а сливаться с Советами – то есть не коммунисты становятся не нужны, как в мире «Рассвета», а все активные граждане становятся коммунистами. Ну а когда коммунисты становятся не нужны, то… во-первых, ещё раз смотрим на вышесказанное, а во-вторых, вспоминаем, кто, когда и зачем размахивал лозунгом «Советы без коммунистов!». Рей там шутит про Ли как «злобную партбюрократку», но по факту-то ведь это он шутит, а в обществе неавторитарные воззрения победили, партийцев в самом деле стали рассматривать как злобных бесполезных бюрократов и убрали на вечное хранение в музейные запасники.

Ещё более не в силах я понять, зачем Ворона вообще вставила всё это в свой мир; видимо, из того же соображения – «принуждение надо свести к нулю». Но ведь обществу недостаточно одних лишь желудочных сигналов для правильного развития, в чём мы уже убедились на собственном опыте; а всякими институционалистскими заходами обычно промышляют американофилы (идея «давайте организуем плановое хозяйство, и за его счёт будет самоподдерживаться всё устройство общества победившего коммунизма» ничем не отличается от «давайте скопируем для Либерии американские общественные институты, и там сразу станет так же клёво, как в США»). В жестокой реальности успех любого дела решают кадры, а в формировании кадров огромную роль играет идеология. Структуры и институты важны, но по сравнению с кадровым наполнением – вторичны. «Эй, критик, ты идеалист, что ли, куда ты девал экономический детерминизм?!», – закричит на этом месте вульгарный марксист. А ему я напомню, что постэксплуататорские формации общество создаёт во многом сознательно (в отличие от эксплуататорских, развивавшихся стихийно); это искусственные механизмы, и обслуживать их тоже нужно сознательно – людьми, понимающими, что, к чему и зачем в этих механизмах.

Кстати, в книге есть и экономический момент, вызывающий полный ступор. В 5-й главе Станислав смотрит новости Солнечной системы и комментирует про себя: «В Системе всё ещё играют роль такие древние понятия, как выполнение и перевыполнение плана». То есть – что? Как? Я не ослышался? А на Земле у нас и плановую экономику за ненадобностью отменили, что ли, план не надо выполнять, всё само собой цветёт и колосится? Я понятия не имею, что хотела сказать тут Ворона, но это, чрезвычайно мягко говоря, посильнее фигурировавшего ранее частного бизнеса через 30 лет после революции. Так что получается, что даже и централизованное плановое хозяйство, долженствующее служить, как нам только что сказали, основой стабильности и развития общества «Рассвета», на самом деле не такое уж плановое – Служба есть, а чего там народ выслуживает, вроде и неважно. Возвращаясь к напечатанному, то-то и граждане на работе бухают!

Но в общем, каким образом общество «Рассвета» прикатило к чему-то околоперестроечному, становится по-настоящему ясно именно после разговора Ли, Стаса и Рея. То, что в первых главах собиралось в порядке читательских наблюдений, здесь открыто проговаривают главные герои. И это хорошо – пусть далеко не всякий читатель поймёт причины кризиса местного общества даже и по прочтении 10-й главы, но прописаны они в любом случае открытым текстом, что-то домысливать даже не очень требуется. Кризис, однако, надо ещё разглядеть – ведь сама Завацкая нарисованный ею мир как «неправильный» не рассматривает, а если уж сам автор не видит в системном кризисе кризиса, а видит в лучшем случае отдельные непорядки, то читателю увидеть кризис ещё сложнее.

Наконец, в конце романа имеется несколько небольших разговоров, вертящихся вокруг Леона и акции по его убийству. Эти происходят большей частью с участием Марселы, и она, если не считать уставшей Ли – чуть ли не единственный разумный человек в галерее персонажей «Рассвета». Сначала она кратко и по делу откомментировала книгу Цзиньши (ну наконец-то хоть кто-то это сделал!). Потом Ли сообщает своим молодым компаньонам, что ОЗ – это сплошная любительщина и что, хотя книжка давно известна ОЗ, но автора никто искать и не думал – «а зачем, очередной сетевой бред, большое дело» (а я делаю вывод, что, значит, в сети много кто бредит подобным образом). На это Марсела совершенно логично отвечает, что Первый Союз так уже развалили – очевидно, лишь из уважения к Ли не продолжая словами «давайте Второй развалим, чё». Но Ли проявляет поразительное легкомыслие, словно перевоплощаясь из старой большевички в новое беззаботное начальство: она утверждает, будто за Леоном «не стоит никакой класс», поэтому всякий контрреволюционный трёп «как перчик в супе, никому не повредит» (угу, видим мы, как очередной перчик никому не повредил). На самом деле это, разумеется, не так – классовое сознание человека не обязательно соответствует его фактическому классовому статусу, и более того, сознание гораздо чаще более реакционно по отношению к факту, чем наоборот. Поэтому за Леоном стоит весь класс бывших собственников, потерявших в результате Освобождения свой статус, вся воспитанная ими смена (а такие ребята блестяще воспитывают себе смену), а также интеллигенция типа Дикого, воображающая себя элитой и страшно угнетённая невозможностью возвыситься над окружающими – и это наверняка не всё. Более того, недовольство в любом обществе возникает не только на классовой почве: вот в данном случае у нас есть множество наивных ослов типа Станислава, которым жалко всех убитых когда-то контрреволюционеров, а также антисистемных типчиков вроде Ерша, готовых свинячить при любых порядках, а также отсталых гламурных девиц типа Евы, воображающих себя королевами, и так далее, имя им легион. А их противник безоружен, он отказался от идеологии, от права применять сколько-нибудь организованное насилие, да ещё и уверил себя, что никаких врагов вокруг больше нету, применять насилие не к кому. Доиграется этот мир? Разумеется; спасёт его только автор своим авторским произволом, а отнюдь не активные граждане, вооружённые приёмами тхэквондо.

Действия Ли, тем не менее, обнуляют все её рассуждения: она совершенно справедливо считает Леона настолько опасным, что полагает необходимым его убить. И убивает. Автор подаёт нам это под таким соусом: «человек старой формации принимает на свою душу, которой уже всё равно, последние грехи старого мира; и в новый мир без насилия новые люди пойдут с чистого листа». Это, конечно, ерунда – как я только что обосновал, подобных Леону плохишей в этом мире наверняка немало. Ли на них на всех не напасёшься. Ну и, кроме того, а книга Цзиньши-то, оказывается, права: в этом мире без закона действительно можно просто взять и кого-то убить, потому что кто-то так решил, и практически без последствий, потому что народ убийство поддержал. Этика по Синей Вороне. Занавес.

[окончание следует]

Автор: Александр ХайфишВремя написания: весна — осень 2021 года
216 views·1 share