Австрийская Экономическая Школа: Обзор

Многие могут задаться вопросом: «А зачем нам это знать?». Ну, по крайней мере, чтобы удовлетворить свое любопытство, иначе бы вы не открывали эту статью, не так ли? А если ответить на вопрос более серьезно, то Австрийская Экономическая Школа (здесь и далее: АЭШ) является своего рода «экономическим обоснованием» либертарианской этики и философии, которая провозглашает свободный рынок с минимальным государственным вмешательством на уровне экономического законодательства (см. минархизм), либо с полным отсутствием государства как такового (см. анархо-капитализм) наиболее предпочтительным социально-экономическим строем для всего человечества. Последователи либертарианства относительно безвредны, в подавляющем большинстве случаев, когда мы говорим о либертарианцах, мы сталкиваемся либо со школьниками выпускных классов, либо студентами от бакалавриата до аспирантуры, но есть и исключения. Несмотря на всё это, либертарианцев в последнее время развелось довольно много, и автор уверен, что читатель хотя бы раз слышал о них хоть что-то. Как и в любом другом политическом движении, между либертарианцами происходят свои споры, они выписывают друг друга из своего движа и вообще ведут активную (или не очень) общественную жизнь. Широкие массы людей в целом и леваков в частности знают об АЭШ и об либертарианстве, в основном, по гиперболизированным стереотипам вроде узаконенной педофилии («Если всё по согласию!») и легализации рабства (Аргументация аналогичная), которые, кстати, имеют под собой реальные основания, достаточно лишь почитать «Этику Свободы» анархо-капиталиста Мюррея Ротбарда. Данная статья призвана познакомить (не)типичного сторонника левых взглядов с Австрийской Экономической Школой, рассмотреть историю становления экономической мысли либертарианства и её развитие, выделить основные постулаты и концепции, а также указать на слабые стороны аргументации и методологии «австрийцев». Словом, сформировать у читателя более или менее цельную картину относительно АЭШ.

Австрийская Школа: Краткая история

Австрийская Экономическая Школа начала свое становление в конце XIX века, став своеобразным ответвлением популярного в те годы маржинализма (см. маржинальная революция), который рассматривал экономическую деятельность с точки зрения отдельно взятого субъекта экономики, провозглашая его бесконечный поиск максимизации собственного удовлетворения главным предметом для анализа экономической действительности. У данного подхода есть свои издержки, ограничения и слабые стороны, но тема статьи заявлена немного иначе. «Австрийцы» в лице Карла Менгера и Ойгена фон Бём-Баверка же продвинулись в теории субъективной стоимости еще дальше, объявив субъективную оценку экономического субъекта (будь то потребитель или производитель) единственным фактором формирования цены того или иного блага. Таким образом, Австрийская Школа внесла значимый вклад в развитие
теории предельной полезности.

Согласно теории предельной полезности, ценность товаров определяется их предельной полезностью на базе субъективных оценок человеческих потребностей. Предельная полезность какого-либо блага обозначает ту пользу, которую приносит последняя единица этого блага, причём последнее благо должно удовлетворять самые маловажные нужды. При этом редкость товара объявляется фактором ценности.

Важно отметить, что теория предельной полезности используется не только
в АЭШ, но и в других экономических школах вроде монетаризма, да и в целом данная теория вошла в экономический мейнстрим, ведь теория спроса и предложения вполне логично из неё вытекает. Прожженный левак сразу обратит внимание на то, что теория предельной полезности базируется на иной аксиоматике, нежели трудовая теория стоимости. Нечего и говорить, что, практически с момента своего появления, «австрийцы» и марксисты были друг с другом «на ножах» из-за коренной разницы в методологическом подходе
и последующих выводах.

В 1920 году Людвиг фон Мизес пишет книжку «Экономические вычисления
в социалистическом содружестве», где обосновывает теоретическую невозможность экономического расчета в плановой экономике, а позднее,
в 1922 году в книге «Социализм, Экономический и социологический анализ» окончательно оформляет свою концепцию, названную калькуляционным аргументом. Его последовательный ученик, Фридрих фон Хайек, продолжил работать в сфере критики социалистической экономики за невозможность ведения рациональной экономической деятельности уже не только чисто теоретически, но и практически. Обо всем этом мы поговорим чуть ниже.

Кроме того, АЭШ отстаивала идеи свободного рынка не только перед марксистами, но менее радикальными сторонниками государственного вмешательства. Так, все тот же Фридрих фон Хайек критиковал Джона Мейнарда Кейнса за его идеи государственного стимулирования экономики,
а в своей книге 1944 года «Дорога к рабству», Хайек выразил свое опасение по отношению к нарастающим в западном обществе «социалистическим» настроениям в виде национализаций предприятий и возрастающей роли государства в экономике, аргументируя это тем, что экономические и политические свободы населения неразрывно связаны друг с другом.
К сожалению для «австрийцев», социал-демократические тенденции продолжились на западе и после войны. Кейнсианский подход в экономической политике возобладал во всех западных странах в период с конца 40-ых и начала 70-ых годов. Этот период в истории экономики называют «Кейнсианской революцией» или «Золотым веком капитализма». Послевоенный экономический и социальный подъем в течении десятилетий на практике подтверждал эффективность кейнсианской экономической модели, а всякие сторонники экономического либерализма воспринимались не более как чудаковатые маргиналы.

В 70-ые годы, когда кейнсианская политика начала сбоить, сторонники свободного рынка, в числе которых была и Австрийская Школа, триумфально вернулись на экономическую арену. В 1974 году Фридрих фон Хайек получает Нобелевскую премию по экономике «За основополагающие работы по теории денег и экономических колебаний и глубокий анализ взаимозависимости экономических, социальных и институциональных явлений». И хотя нельзя сказать, что АЭШ стала новым экономическим мейнстримом (В период с конца 70-ых по нулевые годы это была скорее смесь монетаризма, неоинституционализма и неоклассической школ), в те годы она пережила свое второе рождение. Сейчас у либертарианцев и прочих сторонников свободного рынка есть собственные аналитические институты (например Институт Людвига фон Мизеса, Институт Катона или Общество Мон-Пелерин), в которых экономисты Австрийской Школы всегда могут найти себе благодарную аудиторию и площадку для научной деятельности. Эти организации проводят съезды и семинары, выпускают научные журналы и продолжают бороться за либертарианские идеи в научной среде, благо сейчас не существует превалирующей экономической школы, что создало своеобразный плюрализм в сфере экономических концепций.

Австрийская Школа: Методологический подход и аксиоматика

Итак, в чем же заключаются основные положения Австрийской Школы? Путь об этом нам расскажут сами «австрийцы», а точнее, Хесус Уэрта де Сото — один из самых известных представителей Австрийской Школы. Стоит отдать человеку должное, столь ёмко и не занудно изложить собственную экономическую школу в одной книжке не более 200 страниц может не каждый. Название этой книги «Австрийская экономическая школа», и посвящена, она сами знаете чему.

В первую очередь, АЭШ подчеркивает свой «социальный» взгляд на экономическую деятельность. Это означает, что экономика — это, в первую очередь, отношения между людьми (ничего не напоминает?), а значит, экономическая наука должна сосредоточиться на том, чтобы изучать поведение людей, экономические аспекты их взаимодействия друг с другом, и всегда держать в уме, то, что человек, как отдельно взятая единица, это самостоятельный экономический субъект, который стихийно взаимодействует с другими такими же людьми.

Важно запомнить эти положения, поскольку именно на них строится фундамент всей Австрийской Школы, на котором строятся все остальные тезисы и выводы.

Если мы ставим во главу угла отдельного человека, то мы неизбежно приходим к субъективистскому подходу, который является не багом, а фичей АЭШ. Австрийская Школа расценивает социальное и экономическое развитие общества как сам собой сложившийся порядок, который чрезвычайно сложно поддается объективному анализу. Человек является уникальным индивидом со своей психологией, своими знаниями и особенностями поведения, что делает полноценный анализ «со стороны» нереализуемым (стр. 40-41).

…мы определим общество как процесс (т. е. динамическую структуру), который можно охарактеризовать так: стихийный и тем самым не являющийся продуктом сознательного замысла; крайне сложный, поскольку он включает миллионы и миллионы людей, отличающихся бесконечным разнообразием постоянно изменяющихся целей, вкусов, оценок и практического знания; и образуемый взаимодействием людей (преимущественно в форме обмена, часто на основе денежных цен и всегда в соответствии с определенными правилами, традициями или нормами поведения). Мотивом и движущей силой всех подобных взаимодействий является энергия предпринимательства, которая непрерывно создает, открывает и передает информацию или знание по мере того, как с помощью конкуренции она вносит согласованность и координацию во взаимно несогласующиеся планы разных людей, благодаря чему позволяет им сосуществовать во все более богатом и сложном окружении.

Экономическая наука должна сосредоточиться на изучении социального процесса, определенного именно таким образом. Экономисты австрийской школы убеждены, что главная задача экономической теории – анализ того, как стихийный порядок общественной жизни позволяет нам использовать гигантский объем практической информации, которая существует не в упорядоченном и консолидированном виде, а рассеяна среди миллионов людей. Предмет экономической науки – изучение этого динамического процесса, обеспечивающего открытие и передачу информации, процесса, чьей движущей силой является предпринимательство, которое согласует и координирует планы людей, чем и делает возможной жизнь в обществе. Это и только это является основной экономической проблемой, что заставляет нас крайне критично относиться к модели равновесия, изучением которой поглощены сторонники господствующей неоклассической парадигмы. Хайек полагает, что это занятие не представляет научного интереса, потому что исходит из предположения, что вся информация дана и, следовательно, основная экономическая проблема уже решена
(Hayek 1948, 51, 91; Хайек 2000, 67, 101).

На этом этапе стоит упомянуть праксиологию как особую методологию «австрийцев» в сфере изучения экономических отношений. Праксиология является методологическим подходом, который опирается на априорные логические доказательства, не проверяемые опытным путем. Считается, что данный метод разработал Людвиг фон Мизес, хотя сам термин появился гораздо раньше (стр. 107-110).

Эти ценностные суждения, связанные с пониманием, человек использует и всякий раз, когда ему нужно предсказать развитие окружающей обстановки, затрагивающее тот вид деятельности, в котором он участвует. Тем не менее Мизес утверждает, что в экономической науке невозможны «научные» предсказания, т.е. предсказания того типа, которые нам знакомы по естественным наукам. Напротив, законы нашей дисциплины исключительно логико-дедуктивны и позволяют только, так сказать, «качественные» предсказания. Они не имеют ничего общего с теми, которые делают ученые в области физики и прикладных наук, и совершенно невозможно дать точное предсказание относительно конкретных будущих событий.

Отдельно следует рассмотреть идею рассеянного знания. Впервые данная идея прозвучала из уст Фридриха Хайека в 1948 году в его труде «Индивидуализм и экономический порядок».

Специфический характер проблемы рационального экономического порядка обусловлен именно тем, что знание обстоятельств, которым мы должны пользоваться, никогда не существует в концентрированной или интегрированной форме, но только в виде рассеянных частиц неполных и зачастую противоречивых знаний, которыми обладают все отдельные индивиды. Таким образом, экономическая проблема общества -- это не просто проблема размещения "данных" ресурсов, если под "данными" понимается то, что они даны какому-то одному уму, сознательно решающему проблему, поставленную перед ним этими "данными". Это, скорее, проблема, как обеспечить наилучшее использование ресурсов, известных каждому члену общества, для целей, чья относительная важность известна только этим индивидам. Или, короче, это проблема использования знания, которое никому не дано во всей его полноте.

Также у Де Сото (стр. 29-30):

Практическое знание рассеяно и эксклюзивно. Это означает, что каждый из участников владеет лишь несколькими «атомами» или «битами» всей созданной в обществе и переданной информации и что, парадоксально, этими битами владеет только он или, иными словами, только он имеет к ним доступ и в состоянии дать им сознательное истолкование. Следовательно, каждый, кто действует и практикует предпринимательство, делает это глубоко личным и неповторимым образом, так как начинает со стремления достичь определенные цели, которые соответствуют видению мира и совокупности знаний о нем, которыми во всем их богатстве и разнообразии нюансов располагает только он и которыми в точно таком же виде не может обладать никто другой. Вот почему знание, о котором мы говорим, не является данным и доступным для всякого, кто имеет доступ к материальным средствам хранения информации (таким как газеты, журналы, книги, статистика, компьютеры и пр.). Напротив, знание, имеющее ключевое значение для человеческой деятельности, является чисто предпринимательским, практическим и строго эксклюзивным и может быть «найдено» только распыленным по умам всех тех, кто, действуя по-предпринимательски, составляет общество и движет его вперед.

Итак, рассеянное знание есть совокупность уникальной экономической информации в голове каждого человека, которое и является двигателем общественного развития и экономической деятельности за счет взаимодействия множества «отдельных» знаний конкретных людей друг с другом. Предпринимательская деятельность есть практическое применение, «воплощение» своего кусочка рассеянного знания в реальной жизни, которое формирует, в конечном итоге, тот самый стихийный порядок капиталистических, рыночных отношений. Именно по этой причине «австрийцы» считают, что математические методы в экономике, как попытка формализовать и «упростить» экономическую действительность, совершенно нецелесообразны для применения (стр. 20-21).

Наконец, австрийцы исходят из того, что эмпирические явления подвержены постоянным изменениям, вследствие чего в социальных событиях нет ни констант, ни параметров, а только «переменные», так что традиционная цель эконометрики и любой версии позитивистской методологической программы (от самого наивного верификационизма до наиболее изощренного попперовского фальсификационизма) достижима с большим трудом, если вообще достижима. В отличие от неоклассиков, вдохновляемых позитивистским идеалом, экономисты австрийской школы стремятся развивать свою дисциплину в духе априоризма и дедуктивности. Сюда входит весь арсенал логическо-дедуктивных умозаключений, основанных на самоочевидном знании (аксиомы, подобные самой субъективной концепции человеческой деятельности, основные элементы которых являются плодом либо интроспекции и личного опыта ученого, либо считаются самоочевидными, потому что их невозможно оспорить, не вступая в противоречие с самим собой) (Hoppe 1995; Caldwell 1994, 117–138).

Исходя из всего вышеперечисленного, следует важный вывод, который объясняет неприятие «австрийцами» государственного вмешательства в экономическую деятельность, а если еще точнее, в рыночные отношения.

Для более живой иллюстрации (и только для этого) прибегнем к аналогии. Представьте себе, что вы, как человек разумный, наткнулись на некую самобытную экологическую систему. Вы не знаете всего многообразия взаимодействия живых организмов друг с другом в рамках данной экосистемы, о которых вы можете догадываться лишь в общих чертах путем теоретических умозаключений и логических рассуждений. Вы не можете выразить всю экосистему в математических формулах и умудренных схемах, поскольку логика существования данной экосистемы просто не позволяет корректно этого сделать. В подобных условиях любое искусственное внешнее вмешательство в данную среду становится опасным и вредным, поскольку вы не можете быть уверены, что ваши действия не аукнутся вам в ближайшем или отдаленном будущем. Наиболее оптимальной стратегией будет являться решение: Ничего не трогать, если и так работает, а эффект от вмешательства не определен. Если расширение роли и полномочий государства в экономической жизни общества сравнимо с непредсказуемым вмешательством в сложившуюся экосистему, то читатель поймет, откуда у АЭШ столь резкое отрицание марксизма, который провозглашает национализацию частной собственности и передачу всех экономических рычагов в пользу государства как наиболее оптимальную экономическую систему. Полагаю, с этой точки зрения, марксистов можно сравнить с маньяками-лесорубами, готовые бездумно уничтожить сложившуюся экосистему.

Подведем краткие итоги раздела:
1) АЭШ стоит на фундаменте субъективистского подхода в изучении общества.

2) Стихийно сложившиеся рыночные отношения между людьми благодаря их взаимодействию «знаниями» через предпринимательскую деятельность невозможно познать строго эмпирическим «позитивистским» подходом. Более того, именно подобное естественное взаимодействие является двигателем развития общества.

3) Вмешательство извне в сложившийся порядок вещей крайне нежелателен по причине непредсказуемости и куда чаще вредоносности последствий.

Австрийская Школа: Экономика

Вкратце описав методологию АЭШ и её взгляд на экономическую деятельность, давайте же плавно перейдем к экономической теории Австрийской Школы.
В этом разделе мы более подробно поговорим о теории предельной полезности, теории кредита, а также рассмотрим теорию экономических кризисов с точки зрения АЭШ.

Итак, в чем же заключается суть теории предельной полезности? Предоставим товарищу Де Сото, ссылаясь на Карла Менгера, пояснить это читателю
(стр. 58-59):

По словам Менгера, «если мы располагаем комплементарными благами какого-либо особенно высокого порядка, сначала мы должны преобразовать их в блага предыдущего по номеру порядка и потом поэтапно в блага последовательно все более низкого порядка, пока мы не получим блага первого порядка, которые уже можно непосредственно применить к удовлетворению наших потребностей» (см.: Менгер 2005, с. 81).

Эта плодотворная идея Менгера логически вытекает из его субъективистской концепции, согласно которой каждый человек пытается достичь цели, с которой связывает какую-либо субъективную ценность, так что, ориентируясь на эту цель и подстегиваемый ее субъективной ценностью, он составляет и приводит в исполнение план действий, включающий последовательность этапов, которые он считает необходимыми для достижения цели. Более того, эти этапы обретают субъективную полезность, зависящую от ценности той цели, которую действующее лицо предполагает достичь благодаря использованию экономических благ высшего порядка. Иными словами, субъективная полезность средств, или экономических благ высокого порядка, в конечном счете определяется субъективной ценностью цели, или конечного потребительского блага, достижение которого обеспечивают эти средства. Вот так благодаря усилиям Менгера, впервые в истории экономической мысли, теория встала на точку зрения действующего субъекта и стала вращаться вокруг процесса деятельности, состоящего из ряда промежуточных этапов, которые действующий субъект начинает, разрабатывает и пытается завершить, процесса, ведущего к достижению избранной им цели, или конечного потребительского блага (экономического блага первого порядка).

Говоря иначе, суть теории предельной полезности заключается в том, что тот или иной субъект экономической деятельности расценивает какое-либо экономическое благо с точки зрения его полезности и редкости. Обе эти категории являются субъективными, поскольку, как мы помним, АЭШ не признает объективный характер издержек производства. По мере насыщения своей потребности данным благом, субъективная полезность блага в глазах индивида снижается, пока и вовсе не станет нулевой. Например, если вы голодны, то первая ложка вкуснейшей солянки с долькой лимона будет иметь для вас наивысшую полезность, и с каждой последующей ложкой эта полезность будет снижаться. То же самое, но графически:

Вертикальный ряд (обозначен римскими цифрами) показывает различные способы употребления тех или иных благ (А, В, С - разные блага, удовлетворяющие три различные потребности, например, А - потребность
в хлебе, В - потребность в сыре, С - потребность в бананах). Цифры отражают постепенное снижение конкретной потребности по мере увеличения запаса благ, а также неодинаковую остроту потребностей в благах. Допустим, ценность или полезность, блага А (буханки хлеба) равна 10 ед., тогда полезность второй буханки будет равна 9 ед., третьей - 8 ед. и т.д. Подобным же образом снижается полезность сыра (блага В): полезность первой порции равна 9 ед., второй - 8 ед., третьей - 7 ед. и далее - по убывающей. Аналогично происходит убывание предельной полезности бананов (блага С). Если мы хотим определить предельную полезность пяти бананов, то, согласно таблице Менгера, она равна 4 ед. Предельная полезность четырех порций сыра соответствует 6 ед., и т.д.

Исходя из данной концепции, мы можем описать модель функционирования рыночных отношений в экономическом смысле этого слова. Цена товара на рынке определяется, с одной стороны, субъективной оценкой производителя, который установил на свой товар именно такую цену, а с другой стороны, субъективной оценкой потребителя, который готов выложить за товар определенную сумму денег. Например, если у потребителя есть в кармане
200 рублей, из которых он готов потратить на бутерброд не более половины, он будет искать подходящую цену в 100 рублей и меньше. Если же производитель (или, если быть точнее, продавец) оценил свой бутерброд в 150 рублей, но готов уступить не более 40 рублей в случае торгов, сделка банально не состоится. В то же время, если продавец и покупатель смогли найти точку соприкосновения (потребитель нашел приемлемую для себя цену, либо сумел её выторговать), то будет совершен акт купли-продажи. Всё просто и логично, не правда ли?

Теперь давайте рассмотрим «австрийскую» концепцию ставки процента. Этой концепцией весьма плотно занимался Бём-Баверк, буквально на пальцах (а точнее, на Робинзонах) объясняя суть кредита. Чтобы не захламлять статью излишним цитатничеством, приведем вольный пересказ Де Сото, применимый к современности (стр. 76-80).

Соответственно люди с низким временным предпочтением охотно отдадут настоящие блага в обмен на будущие, ценность которых для них лишь ненамного больше, и заключат сделки, отдавая настоящие блага, то, что можно потребить сегодня, людям, имеющим более высокие временные предпочтения, т.е. тем, кто ценит настоящее намного сильнее, чем они. Присущие предпринимательству бдительность и творческая энергия порождают процесс, ведущий к установлению рыночной цены на настоящие блага в отношении к благам будущим. С точки зрения австрийской школы, ставка процента — это рыночная цена текущих благ, выраженная через будущие блага.

Таким образом, ставка процента — это цена, установленная на рынке, где поставщиками или продавцами настоящих благ являются те, кто сберегает; т.е. те, кто относительно больше готов отказаться от немедленного потребления ради более ценных благ в будущем. Покупателями настоящих благ выступают те, кто немедленно потребляет товары и услуги (будь то рабочие, собственники природных ресурсов, капитальных благ или какого-то сочетания того и другого). Рынок настоящих и будущих благ, на котором устанавливается ставка процента, охватывает всю производственную систему общества. Здесь те, кто делает сбережения, или капиталисты, отказываются от немедленного потребления и поставляют настоящие блага владельцам первичных факторов производства (рабочим и владельцам природных ресурсов) и собственникам капитальных благ в обмен на право полной собственности на предположительно более ценные потребительские (и капитальные) блага в будущем, когда они будут произведены.

Как видите, теория процента Австрийской Школы вполне следует в духе субъективистского подхода. Оценивая предполагаемую полезность будущих благ выше благ настоящих, люди готовы сберегать и ограничивать собственное потребление уже здесь и сейчас ради будущей выгоды.

Наконец, давайте плавно перейдем к теории экономических кризисов. В целом, её можно схематично отобразить на данной картинке:

Впервые данную теорию описал Людвиг фон Мизес во множестве своих работ, которые ныне можно найти в общем сборнике, если погуглить «Теория экономического цикла», не забыв упомянуть фамилию автора. Если вкратце, то происхождение экономических кризисов связано с, так называемой, «кредитной экспансией» Центрального Банка, наивно полагающего, будто бы накачивание экономики необеспеченными деньгами приведет к более высокой деловой активности и экономическому росту.

Те сделки, которые не являются прибыльными (и, следовательно, не заключаются) при ставке кредита 5%, могут быть выгодными при ставке 4%. Таким образам, снижая ставку, банки могут увеличить спрос на кредиты. Затем, удовлетворив этот спрос, они могут увеличить количество фидуциарных средств в обращении. Если признать это, то рушится главный тезис банковской теории — что фидуциарные средства обращения не влияют на цены.

Речь идет не просто о влиянии на цены кредита вообще, а о конкретном воздействии на цены «расширения кредита», или «кредитной экспансии». Нужно проводить четкое различие между: 1) таким кредитом, когда банк предоставляет в долг собственные средства или средства, доверенные ему вкладчиками, так называемым товарным кредитом, и 2) кредитом, который предоставляется за счет создания фидуциарных средств, то есть не обеспеченных деньгами расписок и вкладов, — этот феномен мы называем «фидуциарным кредитом». На цены всех товаров и услуг непосредственно влияет исключительно фидуциарный кредит.

Подобное закачивание денег в экономику ведет к необоснованному, искусственному занижению процентной ставки, из-за которой столь же необоснованно растут инвестиции и занятость в период мнительного экономического бума, надувая экономические пузыри. Разумеется, иллюзия процветания рано или поздно заканчивается, банки перестают давать кредиты, предприятия разоряются, увлекая за собой и финансовый сектор, растет безработица, наступает кризис. По мере выравнивания процентной ставки, экономическая активность перезапускается снова, но потребность в очередном ускоренном росте приводит к очередным виткам кредитной экспансии. Таким образом Мизес конкретно указал на вред государственного вмешательства в экономику, на примере кредитной стимуляции экономической активности.

Кризис начинается только тогда, когда поведение банков резко меняется: когда они прекращают выпуск новых фидуциарных средств обращения, переставая занижать «естественную ставку процента». Они могут даже предпринимать шаги, направленные на ограничение кредитной экспансии. Вопрос о том, когда и почему они делают это, нуждается в изучении. Однако прежде всего нужно дать ответ на вопрос: «А могут ли банки не прекращать экспансию?» Могут ли они непрерывно вбрасывать в обращение все новые и новые фидуциарные средства и постоянно предоставлять кредиты по ставке ниже той, которая сложилась бы на рынке в отсутствие их вмешательства, выразившегося в создании дополнительного объема фидуциарных средств? Если бы банки могли действовать так постоянно, то они, вероятно, смогли бы обеспечить длительное процветание. Но может ли бум продолжаться вечно?

Когда наступает кризис, кредитные ставки резко подскакивают, потому что оказавшиеся под угрозой предприятия согласны на очень высокие ставки по кредитам — лишь бы получить средства, которые, как они надеются, их спасут. Позже, после того, как паника улеглась, в результате ограничения кредитной экспансии и попыток распродажи крупных товарных запасов складывается ситуация, когда постоянное снижение цен приводит к появлению отрицательной ценовой премии. Ставка процента, уменьшенная на величину ценовой премии, в течение некоторого времени сохраняется даже после того, как цены перестали падать и основания для существования отрицательной ценовой премии исчезли. В итоге «денежная процентная ставка» оказывается ниже «естественной». Однако из-за того, что недавний горький опыт приучил всех дуть на воду, это не стимулирует предпринимательскую активность в той степени, как это было бы в нейтральной ситуации. Должно пройти достаточно долгое время для того, чтобы воздействие предложения капитала, увеличившегося в результате накопленных в период стагнации сбережений, на ставку процента по кредитам привело к возобновлению предпринимательской активности. Когда это происходит, это означает, что «дно» пройдено и начался новый бум.

Подведем краткие итоги раздела:

1) АЭШ придерживается теории предельной полезности, суть которой заключается в субъективной оценке индивида того или иного блага исходя из его редкости и полезности.

2) Цена на товар формируется исходя из субъективных оценок товара со стороны продавца и покупателя.

3) Живительная сила предпринимательства состоит в том, что люди готовы сберегать и инвестировать настоящие блага для увеличения профита в будущем.

4) Экономические кризисы происходят в результате сознательной, но неверной политики ЦБ в сфере регулирования банковской ставки процента.

Австрийская Школа: Критика марксизма Часть I. Ойген фон Бём-Баверк vs Карл Маркс

Как уже было упомянуто ранее, «Австрийцы» и марксисты не переносят друг друга по причине аксиоматических расхождений в методологии и первоначальных выводах. Теперь давайте конкретнее разберемся с тем, какие именно аргументы против марксизма были выдвинуты представителями АЭШ. Для удобства мы разобьем их на две части. И в первой части речь пойдет о критике марксистской теории Ойгеном фон Бём-Баверком.

Ну что ж, поехали.

В данном пункте речь пойдет о непосредственной критике экономической теории Карла Маркса. Бём-Баверк критиковал марксизм в таких книгах, как «Капитал и процент», а также «К завершению марксистской системы». Благо, всю аргументацию в одном месте любезно собрал (и своим языком пересказал) наш старый знакомый Хесус Уэрта де Сото:

Не меньшее значение имеет сокрушительная критика, направленная Бём-Баверком против марксистской теории эксплуатации, или прибавочной стоимости, вошедшая в первый том книги «Капитал и процент» (Bohm-Bawerk 1959a; Бём-Баверк 1909).

Бём-Баверк выдвинул против марксистской позиции следующие аргументы. Во-первых, не все экономические блага являются продуктом труда. Природные ресурсы редки и полезны для достижения людских целей, а потому представляют собой экономические блага, хотя не являются плодом труда. Более того, два блага, воплощающих равное количество труда, несомненно, могут иметь разную рыночную цену, если различаются необходимые для их производства периоды времени.

Во-вторых, ценность благ субъективна, потому что, как мы уже объяснили, ценность — это всего лишь оценка, формируемая действующим человеком и проецируемая им на средства, оцениваемые им по их важности для достижения определенной цели. Таким образом, блага, заключающие в себе большое количество труда, на рынке могут стоить очень мало или вовсе ничего, если действующий субъект позднее поймет, что они бесполезны для достижения любой цели.

В-третьих, сторонники трудовой теории ценности виновны в неразрешимом противоречии и в совершении ошибки, порождающей порочный круг умозаключений: идея, согласно которой, с одной стороны, труд определяет ценность экономических благ, а с другой — ценность труда определяется ценностью экономических благ, необходимых для его воспроизводства и поддержания производительная способности рабочего, представляет собой пример порочного круга, потому что остается неясным, что именно определяет ценность.

И, в-четвертых, Бём-Баверку ясно, что сторонники теории эксплуатации не имеют никакого представления о законе временного предпочтения и соответственно о концепции, согласно которой при прочих равных настоящие блага всегда ценятся дороже будущих. Эта ошибка заставляет их настаивать на том, чтобы рабочие получали больше, чем они действительно произвели, потому что приверженцы этой теории доказывают, что денежная оплата труда рабочего должна быть равна всей стоимости произведенной продукции, полный цикл производства которой требует периодов времени разной продолжительности. Здесь есть только две возможности: рабочие могут решить, что будут ждать окончания полного производственного цикла и станут в итоге полными собственниками конечной продукции (как в кооперативах), либо они останутся на положении наемных работников и тогда получат авансом текущую стоимость конечной продукции (ее конечную стоимость, дисконтированную по ставке процента). Но требовать, чтобы рабочие сейчас получали полную стоимость продукции, производство которой будет окончено только в некоем отдаленном будущем, очевидным образом несправедливо, поскольку тогда рабочие будут получать больше, чем они в действительности произвели.

Кроме всего прочего, Бём-Баверк написал статью, посвященную демонстрации логических противоречий и непоследовательности Маркса, попытавшегося в третьем томе «Капитала» разрешить ошибки и противоречия первого тома своей работы (Bohm-Bawerk 1962b, 201—302; Бём-Баверк 2002, 3—135).

Если все вышеперечисленные пункты должны быть понятны товарищу леваку, то на противоречии между первым и третьим томом «Капитала» стоит остановиться более подробно. В марксистской политэкономии утверждается, что товары обмениваются друг на друга исходя из общественно необходимых затрат труда. В третьем томе «Капитала», Маркс оперирует таким понятием как средняя норма прибыли. Суть этой самой нормы прибыли заключается в процентном отношении полученной прибыли минус текущие издержки, деленные на затраты на основной капитал за некоторый предыдущий период времени. Например, если вы надумали купить квартиру в центре Москвы за 900 000 рублей, чтобы затем сдавать её в аренду по цене 10 000 рублей в месяц, с учетом коммунальных платежей в 500 рублей в месяц, то норма прибыли будет высчитываться следующим образом:

Рента - коммунальные платежи и налоги в этом месяце / деньги, потраченные на покупку квартиры

10 000 - 500 / 900 000 = 0, 010 месячная норма прибыли. Годовая же норма прибыли составит чуть более 12%.

В рамках межотраслевой конкуренции капиталист постоянно переводит капитал в ту отрасль, которая сулит ему большую прибыль, выводя капиталы из невыгодных отраслей. Разумеется, такой процесс, в силу рыночной конъюнктуры, происходит бесконечно, на основе чего и выделяется средняя норма прибыли, которая является усредненным показателем нормы прибыли, характерной для всех отраслей. Далее, Маркс обращается к такой категории, как цена производства, которая является суммой издержек производства и средней прибыли. Схематично:

Какое же противоречие между первым и третьим томом «Капитала» обнаружил Бём-Баверк?

Вместе с тем Маркс оказывается перед тем знаменитым великим подводным рифом своей теории, преодоление которого стало важнейшим спорным пунктом в марксистской литературе последних десяти лет. Его теория требует, чтобы капиталы равной величины, но неодинакового органического состава доставляли различную прибыль. Действительный мир яснее ясного показывает нам, что в нем господствует закон, согласно которому капиталы одинаковой величины. независимо от каких-либо различий их органического состава, дают равную прибыль. Предоставим Марксу формулировать это противоречие своими собственными словами: «Мы показали, таким образом, следующее: в различных отраслях промышленности господствуют различные нормы прибыли, соответствующие различию в органическом составе капитала и внутри данных границ также и различиям периодов оборота; поэтому даже при равной норме прибавочной стоимости только по отношению к капиталам одинакового органического состава, — предполагая равенство периодов оборота, справедлив тот закон (в общей тенденции), что прибыли относятся между собой, как величины капиталов, и, следовательно, равные капиталы в равные промежутки времени дают равные прибыли. Развитые нами соображения покоятся на базисе, который до сих пор был базисом всего нашего исследования, — что товары продаются по их стоимостям. С другой стороны, не подлежит никакому сомнению, что в действительности, отвлекаясь от несущественных, случайных и взаимно уничтожающихся различий, в разных отраслях промышленности не существует различия между средними нормами прибыли, да и не может существовать без разрушения всей системы капиталистического производства. Итак, по-видимому, теория стоимости несогласуема с действительным процессом, несогласуема с фактическими явлениями производства, и потому в данном случае приходится вообще отказаться от надежды понять эти последние» 029 .

Это осуществляется, коротко говоря, за счет того предположения, из которого Маркс до сих пор всегда исходил, а именно, что товары продаются по своим стоимостям. Теперь Маркс попросту отбрасывает это предположение. Что означает этот отказ для системы Маркса, об этом мы далее составим свое критическое суждение. Пока же я намерен прорезюмировать ход мыслей Маркса, и притом на примере таблицы, положенной также и Марксом в основу своего изложения (табл. 1).

Как же пытается сам Маркс разрешить это противоречие?

Далее Бём-Баверк демонстрирует приведенные Марксом таблицы, которыми он пытается схематично изобразить свою идею.

Как вытекает из таблицы, различным отраслям производства, при одинаковой эксплуатации труда соответствуют, в зависимости от различного органического состава капитала, весьма различные нормы прибыли. Но эти факты и числа можно рассматривать еще и с другой точки зрения. «Общая сумма капиталов, вложенных в пяти сферах, = 500; общая сумма произведенной ими прибавочной стоимости = 110, общая стоимость произведенных ими товаров = 610. Рассмотрим 500 как один-единственный капитал, по отношению к которому I— V являются только отдельными частями (как, например, это происходит в хлопчатобумажной фабрике, в различных подразделениях которой — чесальне, подготовительной мастерской, прядильне, ткацкой мастерской — существует различное отношение между постоянным и переменным капиталом, и среднее отношение для всей фабрики получается только путем вычисления). B этом случае средний состав капитала 500 был бы 390с + 110v, или в процентах 78c + 22v. Каждый из капиталов в 100, рассматриваемый лишь как 1/3 всего капитала, имел бы своим составом этот средний состав 78c + 22v ; равным образом, на каждые 100 приходилось бы 22 в качестве средней прибавочной стоимости; поэтому средняя норма прибыли была бы 22%» 030 . По каким же ценам должны быть проданы теперь товары, чтобы каждый из пяти частичных капиталов действительно получил одинаковую среднюю норму прибыли? Это показывает следующая таблица (табл. 2). В нее как промежуточный член введена рубрика «издержек производства», под которыми Маркс понимает ту часть стоимости товара, которая возмещает капиталисту как цену потребленных средств производства, так и цену примененной рабочей силы, но которая не содержит никакой прибавочной стоимости или прибыли, следовательно, равняется сумме v + потребленное с.

Как видно на данной таблице, для математического достижения равной нормы прибыли Маркс показывает, что цены товаров и их стоимость не совпадают друг с другом, что и является важнейшим противоречием первого и третьего тома его знаменитого труда.

В каком же отношении находится это учение третьего тома к знаменитому закону о стоимости первого тома? Содержит ли оно ожидавшееся с таким нетерпением разрешение этого «кажущегося» противоречия? Содержит ли оно доказательство, как «не только без нарушения закона стоимости, но скорее на основе этого закона может и должна образовываться равная средняя норма прибыли»? И не содержит ли оно, правильнее сказать, как раз противоположное, именно — констатирование действительно неразрешимого противоречия и доказательство, что равная средняя норма прибыли может образоваться только в том случае и потому, что мнимый закон стоимости не действует?

Я думаю, что не может долго сомневаться тот, кто беспристрастно и трезво относится к этому вопросу. В первом томе с чрезвычайно большой энергией утверждалось, что всякая стоимость основана на труде и только на труде, что стоимости товаров относятся друг к другу как рабочее время, необходимое для их производства. Эти положения были выведены и отдистиллированы непосредственно и исключительно из меновых отношений товаров, которым они «имманентны». Нас учили, что нужно исходить «из меновой стоимости, или менового отношения товаров, чтобы напасть на след скрывающейся в них стоимости» 049 ; стоимость объяснялась нам как то общее, «что выражается в меновом отношении товаров» 050 . В виде необходимого и категорического вывода, не допускающего никакого исключения, нам говорили, что приравнивание двух товаров в обмене означает, что в них существует что-то «общее одной и той же величины», к чему каждый из обоих товаров «должен быть сведен» 051 . Поэтому, отвлекаясь от временных, случайных отклонений, которые «являются нарушением закона товарного обмена» 052 товары, в которых овеществлено одинаковое количество труда, должны постоянно и принципиально обмениваться друг на друга. А теперь, в третьем томе, нам ясно и сухо заявляют, что в действительности нет и быть не может того, что должно быть согласно учению первого тома, что отдельные товары, и не случайно и преходяще, а необходимо и постоянно, обмениваются и должны обмениваться в совершенно ином отношении, чем в отношении овеществленного в них труда.

Я не могу иначе думать, но я не вижу здесь никакого разъяснения и разрешения этого спорного пункта, — я вижу здесь лишь одно голое противоречие. Третий том Маркса отвергает первый. Теория средней нормы прибыли и цен производства несовместима с теорией стоимости. Таково впечатление, которое, по моему мнению, должен получить всякий логически мыслящий человек.

Соответственно, противоречие всего учения Маркса заключается в том, что либо продукты обмениваются соответственно количеству заложенного в них труда, и тогда никакого выравнивания прибыли на капитал не может быть; либо же выравнивание прибыли на капитал делает невозможным обмен товаров по заложенному в них труду.

Подведем итоги. Каков был тот тезис, который Маркс попытался доказать? Он гласил: «Закон стоимости управляет ценами производства», или, применяя другой способ выражения: «Стоимости определяют цены производства в последней инстанции». Или, если мы включим в эту формулу то содержание стоимости и закона стоимости, как их Маркс определил в первом томе, то это утверждение сведется к следующему: цены производства управляются «в последней инстанции» тем принципом, что количество труда есть единственное обстоятельство, которое лежит в основе меновых отношений товаров.

А что показывает проверка отдельных звеньев хода доказательства? Она показывает, что цена производства прежде всего слагается из двух слагаемых. Первое слагаемое, затраты на заработную плату, является результатом двух факторов, из которых один — количество труда — однороден с субстанцией стоимости Маркса, второй же — высота заработной платы — не однороден с ней. Что же касается второго слагаемого, начисляемой суммы средней прибыли, то связь его с законом стоимости сам Маркс смог вообще утверждать только лишь путем насильственного извращения этого закона, считая его действующим там, где вовсе не дано меновых отношений. Но, не считаясь даже с этим, все же фактор «совокупная стоимость товаров», который Маркс хочет вывести из закона стоимости, при определении последующего звена — совокупной прибавочной стоимости ? должен поделить свою роль с «высотой заработной платы», с фактором, уже не однородным с законом стоимости; при определении средней нормы прибыли «совокупная прибавочная стоимость» должна была поделить свою роль с совершенно чуждым элементом — величиной общественного капитала и, наконец, при определении величины суммы прибыли средняя норма прибыли делит свою роль с отчасти чуждым элементом — затратами на заработную плату. Фактор «совокупная стоимость всех товаров», который с весьма проблематичным оправданием связывается с марксовым законом стоимости, действует поэтому только после троекратного гомеопатического разжижения своего влияния и естественно, соответственно этому разжижению, принимает соответствующее этому незначительное участие в определении средней прибыли и даже цены производства. Более трезво положение дела можно было бы формулировать следующим образом: количество труда, которое, согласно марксову закону стоимости, должно было бы целиком и безраздельно управлять меновыми отношениями товаров, фактически является лишь одним из оснований наряду с другими, определяющими цену производства. Оно имеет сильное и довольно непосредственное влияние на одно из слагаемых цены производства, состоящее из затрат на заработную плату, и значительно более отдаленное, более слабое и по большей части 086 даже проблематическое влияние на второе слагаемое — среднюю прибыль.

Я спрашиваю теперь: подтверждает или опровергает это фактическое положение дела утверждение, что в последней инстанции закон стоимости определяет цены производства? Я полагаю, что ответ ни на одно мгновение не может вызвать сомнения: закон стоимости претендует на то, что только количество труда определяет меновые отношения: факты показывают, что не одно только количество труда или однородные с ним факторы определяют меновые отношения. Эти оба положения относятся друг к другу как «да» и «нет», как утверждение и отрицание. Кто признает второе положение — а теория цен производства Маркса содержит это признание, — фактически отрицает первое. И если Маркс действительно думал, что он не противоречит ни себе, ни своему первому положению, то он ошибался благодаря грубому недосмотру. Он не замечал, что совершенно не одно и то же, проявляет ли какой-нибудь фактор, связанный с законом какого-либо рода, влияние в какой-нибудь степени, или сам закон проявляет свое господство.

Подведем краткие итоги раздела.

1) Почти с самого начала своего существования Австрийская Школа оппонировала марксистской политэкономии. Впервые объемную критику марксистской экономической теории предоставил Ойген фон Бём-Баверк.

2) Бём-Баверк выдвинул ряд аргументов против марксистской политической экономии, наиболее известным из которого было обнаруженное противоречие между первым и третьими томом «Капитала» Карла Маркса, суть которого состоит в том, что цена производства и её роль в третьем томе нивелирует закон стоимости в первом томе «Капитала».

Австрийская Школа: Критика марксизма Часть II. Калькуляционный аргумент

В чем же состоит суть калькуляционного аргумента? По какой-то причине многие товарищи левые слышали об этом самом аргументе только в его «хайековской» трактовке, который в те времена воевал со сторонниками плановой экономики с примесью обширного применения математического моделирования (погуглите труды Оскара Ланге, не стесняйтесь):

Поскольку в централизованно управляемой экономике исполнитель конкретного плана был бы лишен права по собственному усмотрению заменять одно благо на другое, вся эта огромная масса разнородных единиц обязательно должна была бы включаться в классификацию планирующих органов отдельно друг от друга. Очевидно, что чисто статистическая задача их перечисления превосходит что бы то ни было в подобном роде, предпринимавшееся до сих пор. Но и это еще не всё. Информация, которая понадобилась бы центральным планирующим органам, должна была бы включать полное описание всех имеющих значение технических характеристик каждого из благ, в том числе стоимость транспортировки в любое другое место, где оно могло бы использоваться с большей выгодой, стоимость его возможного ремонта или усовершенствования, и т.д.

Но все это ведет к другой, еще более важной проблеме. Обычные теоретические абстракции, используемые для объяснения равновесия в конкурентной системе, включают предположение, что определенный набор технических знаний является "данным". Конечно, это не означает, что все лучшее техническое знание сконцентрировано где-то в одной голове, но что в наличии будут люди со всеми разновидностями знаний и что из конкурентов в каком-то конкретном деле, вообще говоря, преуспеет тот, кто даст своим техническим знаниям наиболее подходящее употребление. В централизованно планируемой экономике отбор из известных технических методов наиболее подходящих будет возможен, только если все такое знание можно будет использовать в расчетах центральной власти. На практике это означает, что такое знание должно быть сконцентрировано в голове одного человека или в лучшем случае в головах узкой группы людей, которые действительно сформулируют уравнения, подлежащие решению. Вряд ли надо оговаривать, что эта идея абсурдна даже для случая, когда речь идет о знании, про которое можно буквально сказать, что оно "существует" в любой момент времени. Но большая часть реально используемого знания никоим образом не "существует" в такой готовой форме. В основном оно воплощается в приемах мышления, позволяющих отдельному инженеру быстро отыскивать новые решения, как только он сталкивается с новым стечением обстоятельств. Чтобы допустить практическую осуществимость таких математических решений, нам придется предположить, что концентрация знаний у центральной власти включает также способность к изысканию всех мелких усовершенствований подобного рода.

Здесь Хайек указывает на сложность практической реализации плановой экономики и централизованного планирования с точки зрения извлечения информации с мест, а также обработки всей поступающей информации и её верстки в единый план. На это вполне справедливо отвечают, что рост вычислительных мощностей, более продвинутые математические модели и развитие информационных систем могут решить поставленные Хайеком проблемы (примерами такой аргументации является эта, а еще вот эта, ну и вот эта статья). Однако калькуляционный аргумент заключается не только в практической, но и в теоретической стороне вопроса, с чего изначально, кстати говоря, он и начинал формулироваться Людвигом фон Мизесом. Приведем еще одну длинную цитату Хайека, который поясняет
суть теоретической стороны вопроса:

Попробуем представить себе положение социалистического общества. Там функционируют тысячи и тысячи предприятий. Меньшая часть из них производит конечные блага, большая часть выпускает производительные блага и полуфабрикаты. Все эти предприятия тесно связаны. Каждое из производимых благ до своего превращения в потребительское благо проходит через ряд таких предприятий. И при непрерывном напоре всех этих процессов экономическое руководство будет дезориентировано. У него не будет возможностей удостовериться, что данная работа действительно необходима, что труд и материалы не расходуются впустую. Как оно смогло бы выбрать из двух процессов производства наилучший? Самое большее -- оно могло бы сравнить количество производимой продукции. Но только в исключительных случаях ему удалось бы сопоставить расходы на сравниваемые производственные процессы. Оно бы точно знало (или воображало бы, что знает), что именно хочет производить. А значит, ему следовало бы поставить задачу достичь желаемого с наименьшими расходами. Но для этого нужно иметь возможность считать. Эти расчеты могут быть только стоимостными. Они не могут быть просто техническими, они не могут быть вычислениями объективных потребительных ценностей (полезностей) продуктов и услуг; это настолько очевидно, что не нуждается в дальнейших доказательствах.

В условиях частной собственности на средства производства шкала ценностей является результатом действий каждого независимого члена общества. Каждый играет двойную роль в ее создании - как потребитель и как производитель. Как потребитель он вырабатывает оценку конечных потребительских благ. Как производитель он использует производительные блага так, чтобы они давали наибольшую отдачу. Таким образом, все блага высших порядков ранжируются в соответствии с существующими условиями производства и требованиями общества. Взаимодействие этих двух процессов обеспечивает соблюдение принципа целесообразности как в производстве, так и в потреблении. В результате и возникает система точных цен, которая позволяет каждому формировать свой спрос с учетом экономических реалий.

При социализме все это неизбежно отсутствует. Управляющие экономикой могут точно знать, какие именно товары нужны в наибольшей степени. Но это только половина проблемы. С другой половиной - с оценкой наличных возможностей производства - они справиться не в состоянии. Они могут установить ценность всей совокупности средств производства. И очевидно, что она будет равна ценности того, что с их помощью можно произвести.

Рыночный механизм, рассеянные знания и стихийный порядок функционируют благодаря предпринимательству (как механизм, позволяющий раскрыться человеческому таланту) и рыночному (то есть децентрализованному) ценообразованию. Если учесть, что в плановой экономике отсутствует и то и другое, то ведение экономической деятельности становится практически невозможным:

Предположим, например, что социалистическое общество задумало построить новую железную дорогу. Нужна ли новая железная дорога? А если да, то по какому из множества возможных путей ее следует проложить? В условиях частной собственности на средства производства ,мы можем использовать денежные расчеты для ответа на эти вопросы. Новая дорога удешевит транспортировку некоторых товаров, и, отталкиваясь от этого, мы можем посчитать, окупит ли сокращение транспортных расходов затраты на сооружение и эксплуатацию дороги. Эти расчеты могут быть проведены только в денежных единицах. Мы не можем сравнивать различные виды расходов и сбережений в натуральных единицах. Если уж нет никакой возможности свести к общему измерителю количества разнородного квалифицированного и неквалифицированного труда, железо, уголь, строительные материалы разного рода, машины и все остальное, что необходимо для строительства и поддержания железной дороги, то нельзя и сделать их предметом экономических расчетов. Систематическое экономическое планирование становится возможным, когда все подлежащие учету товары могут быть выражены в деньгах. Конечно, денежные расчеты не полны. Конечно, у них есть глубокие недостатки. Но у нас нет ничего лучшего для замены. При наличии надежных денег они вполне подходят для практических целей. Если мы отказываемся от денег, экономические расчеты делаются совершенно невозможными.

Из всего этого не следует, что социалистическое общество будет пребывать в состоянии постоянного недоумения. Оно примет решение за или против предложенного проекта и издаст декрет. Но такое решение в лучшем случае будет основано на туманных оценках. Оно не сможет опереться на точное исчисление ценностей.

Стационарное общество может, конечно, обойтись без вычислений. Здесь экономические решения просто повторяют сами себя. Так что если мы предположим, что социалистическая система производства сохранит хозяйство в том виде, в каком оно его наследует у свободного общества, и не будет изменять, тогда можно вообразить вполне рациональный и экономичный социализм. Но все это только в теории. Стационарную экономическую систему можно создать только мысленно. Мир непрерывно меняется, и стационарное состояние есть просто теоретическое построение, не имеющее соответствий в реальности, хотя и необходимое для выработки наших представлений об экономичности. Кроме того, поддержание экономики в том виде, в каком она досталась социализму, окажется невозможным, поскольку переход к социализму с его уравниванием всех доходов неизбежно перестроит всю структуру потребления и производства. И уж после этого социалистическому обществу придется пересекать целый океан всех возможных и мыслимых хозяйственных комбинаций, не имея такого компаса, как экономический расчет.

Все экономические изменения, таким образом, будут включать процессы, последствия которых нельзя оценить ни заранее, ни задним числом. Все решения будут осуществляться как прыжок в неизвестность. Социализм есть отказ от рациональной экономики.

Социалистическая экономика неспособна вести рациональное планирование по причине отсутствия рыночных цен, ведь сам принцип ценообразования требует наличие рыночных отношений для установления цен на те или иные товары и услуги.

Если вкратце, то максимум, что сможет сделать социалистическое государство, это сохранить уже ту экономическую базу, которая у них имеется, но без возможности дальнейшего развития. О каком «догоним и перегоним» может идти речь?..

Подведем краткие итоги раздела:

1) Калькуляционный аргумент является главным аргументом против социалистического экономического устройства общества, который в свое время поднял мощные дебаты с участием многих экономистов и математиков тех времен.

2) Суть калькуляционного аргумента заключается в том, что без рыночных цен плановая экономика не сможет получить необходимую информацию для составления плана и ведения экономической деятельности, поскольку рыночная цена служит служит сигналом, координирующим экономическую деятельность в капиталистической экономике.

3) Фридрих фон Хайек развил аргументацию Людвига фон Мизеса, указав на то, что даже если допустить теоретическую возможность сбора всей необходимой для планирования информации, то объем обрабатываемых данных и фактор местных условий будет столь велик, что создать качественный план не представляется возможным.

Послесловие

Австрийская Школа представляет из себя весьма оригинальное направление экономической мысли, которая имеет как свой собственный методологический подход к изучению экономической деятельности так и собственную концепцию, которая провозглашает государственное невмешательство в экономику с целью сделать рынок как можно более свободным, ведь свободный капиталистический рынок, с точки зрения АЭШ, является наиболее оптимальным экономическим строем для всего общества.