Отчуждён– значит разоружён

Сегодня принято задаваться вопросом, почему большинство россиян не вырабатывает собственного отношения к спецоперации и вообще отстраняется от политики. Почему универсальным ответом на ухудшающиеся условия жизни выступает инертность, апатия и безволие? Почему реакцией на наступление прав и свобод оказывается иррациональное стремление спрятаться в футляр и забаррикадироваться в крохотном мирке на манер премудрого пискаря?

Объяснения этому феномену часто даются абстрактные. Кто-то говорит, что всему виной «тоталитарное» советское прошлое и удушенная лагерными практиками потребность в свободе. Кто-то видит причину в путинском режиме и планомерном выключении простых смертных из политики. Кто-то ссылается на русскую ментальность и вспоминает сказки про Емелю.

И почти никогда не звучит слово «отчуждение», особенно в его философском понимании.

Это понятие активно разрабатывалось в западной интеллектуальной традиции, начиная с эпохи Просвещения. В самом широком смысле отчуждение можно толковать как утрату человеком субъектности, как подчинение его враждебным силам, как подмену его личных желаний и интересов чужими. В идеалистической философии наиболее глубоко отчуждение изучил Гегель. В «Феноменологии духа» он рассматривал процесс, где субъект отчуждает себя в объекте, чтобы затем узнать себя в инобытии и вернуться к себе с усложненными представлениями о мироустройстве.

А затем пришел Маркс и, как обычно, все переосмыслил.

Отчуждение разбирается молодым Марксом в труде «Экономическо-философские рукописи 1844 года». Мыслитель отмечает, что при капиталистическом способе производства отчуждение происходит на трёх уровнях.

Во-первых, рабочий отчуждает себя в продукте труда. Пролетарий ставит собственное физическое существование в прямую зависимость от произведённого продукта. Его производство становится образом жизни. Труд превращается в чуждый и враждебный предмет, порабощающий человека. Маркс наблюдает поразительную закономерность:

«Чем больше рабочий выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чужой для него предметный мир, создаваемый им самим против самого себя, тем беднее становится он сам, его внутренний мир, тем меньшее имущество ему принадлежит».

Во-вторых, рабочий отчуждает себя не только в продукте, но и в самой трудовой деятельности. Продавая свою рабочую силу (а это главный и почти всегда единственный товар, который способен предложить рабочий на рынке), пролетарий продает вместе с тем свое время и здоровье. Рабочий, соглашаясь на чужие правила, вынужден заниматься делами, которые зачастую не развивают его, не приносят ему удовольствия, отнимают самые продуктивные часы, месяцы и годы жизни. При описании такого труда Маркс не стесняется в формулировках:

«Как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут, как от чумы. Внешний труд, труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, самоистязание».

В-третьих, в капиталистическом обществе человек отчуждается от самого себя, противостоит собственной родовой сущности. По Марксу, сущность эта состоит в переработке предметного мира. Человек устанавливает прочные связи с другими людьми, объединяется с ними для преобразования окружающей среды, что можно сравнить с творческим подходом к действительности. При капитализме же это преобразование неизменно сопрягается с требованием выгоды. Человека заставляют конкурировать с другим человеком за рабочие места и лучшую зарплату. Человек противостоит другим людям и самому себе, своим намерениям и ценностям. Его духовная сущность отчуждается от него, и человек становится прежде всего средством для извлечения прибыли.

В ХХ веке теорию отчуждения развивали представители Франкфуртской школы: Адорно, Хоркхаймер, Маркузе, Фромм. Маркузе, к примеру, в «Одномерном человеке» говорит об опасностях, которые подстерегают рабочий класс в связи с улучшениями, пусть и незначительными, социальных условий. Пролетарий, соблазненный мелкими благами, начинает идентифицировать себя с тем образом жизни, который ему навязывается, отождествляет себя с персонажами из рекламы и прочих форм буржуазной пропаганды. Новая ступень отчуждения заключается в том, что рабочий отвергает собственную классовую сущность и классовую природу общества в целом:

«Если рабочий и его босс наслаждаются одной и той же телепрограммой и посещают одни и те же курорты, если макияж секретарши не менее эффектен, чем у дочери ее начальника, если негр водит «кадиллак» и все они читают одни и те же газеты, то это уподобление указывает не на исчезновение классов, а на степень усвоения основным населением тех потребностей и способов их удовлетворения, которые служат сохранению Истеблишмента».

Представители Франкфуртской школы отмечают, что отныне не только способ организации труда производит отчуждение человека, но и его досуг выполняет те же задачи. Если классическое искусство восставало против существующего порядка вещей, то культурная индустрия ХХ века делала все, чтобы примирить субъекта с его положением и внушить ему отсутствие альтернатив капиталистическому раю. Адорно и Хоркхаймер в труде «Диалектика Просвещения» показывают, как массовая культура даже в самых аполитичных и нейтральных, казалось бы, проявлениях закладывает поведенческие паттерны и как это коррелирует с другими формами отчуждения:

«Ныне не только лживый язык диктора на радио прочно отпечатывается в мозгу в качестве имиджа языка и препятствует общению людей между собой, не только реклама пепси-колы заглушает рекламу разрушения континентов, не только призрачная модель киногероев предвосхищает объятия подростков и адюльтер. Прогресс буквально разлучает людей. Маленькое окошко в вокзальной кассе или банке предоставляло служащему возможность пошептаться с коллегой и поделиться с ним убогими секретами; стеклянные окна современных бюро, огромные залы, в которых вместе располагаются бесчисленные служащие и где так легко за ними наблюдать как публике, так и менеджеру, более не допускают ни приватных бесед, ни идиллий. И в учреждениях налогоплательщик защищен теперь от бесполезной траты его времени теми, кому платят тут жалованье. Ныне они изолированы в коллективе».

Продуктом такой политики оказывается фрустрированный субъект. Его раздирают противоречия и угнетает чувство бессилия. С одной стороны, он злится из-за неспособности наладить свою жизнь, а с другой, тайно или не очень тайно гордится выстраданным знанием об устройстве мироздания. Будучи худо-бедно адаптированным под капиталистическую действительность, он изо всех сил защищает представление о незыблемости её устоев. Он защищает свое право быть отчужденным и право господ его угнетать. Адорно и Хоркхаймер дают этому субъекту следующую характеристику:

«Бюргер, чья жизнь расщеплена на сферу бизнеса и частной жизни, чья частная жизнь расщеплена на сферу репрезентированности в обществе и интимную, чья интимная жизнь расщеплена на угрюмое брачное сожительство и горькое утешение полного одиночества, разлада с самим собой и со всеми, виртуально уже является нацистом, одновременно и воодушевленным и все и вся поносящим, или же сегодняшним обитателем большого города, способным представить себе дружбу только в виде "социального контакта"».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что человек, лишенный возможности реализовать свои амбиции, влиять на своего работодателя и тем более определять политический курс страны, возбуждается от роликов Юрия Подоляки или жарких дебатов в студии у Владимира Соловьева. Такие пропагандистские продукты порождают у зрителя обманчивое ощущение причастности к великим стратегическим планам и историческим свершениям. Пролетарию отводится пассивная роль, а в качестве компенсации предлагается иллюзия, будто именно он, простой зритель, и есть субъект истории. Главное, чтобы зритель этот не задался вопросом: а что значит по-настоящему быть субъектом истории?