Организуй или проиграешь

Георгий Комаров, Союз Марксистов Москвы

Общий знаменатель

В английском языке есть выражение «the elephant in the room», «слон в комнате» - явление, которое очевидно играет большую роль, о котором все знают и осознают его значение, но молчат или делают вид, что его не существует. Говоря о причинах сегодняшнего своего положения и стратегии будущих действий, марксисты, казалось бы, должны дотошно анализировать все объективные факторы. Сами классики велели. Однако свой слон есть и в кабинетах теоретиков, и в горкомах компартий.

Этот слон - «низовая» организация пролетариата, организация на рабочем месте или в своем районе для отстаивания коллективных интересов на локальном уровне. Да, более низкая стадия развития по сравнению с партией, объединяющей весь классовый авангард, - но оттого ничуть не менее значимая. Критически значимая для успеха левого движения, если быть откровенным. На организованную массу опирались и большевики, и китайские коммунисты, и даже европейские социал-демократы. Организованная масса способна действовать решительно и слаженно, не рассыпаться при первой же неудаче. В сплоченном коллективе в разы легче вести пропаганду, его в разы легче поднять на борьбу.

Но, строя стратегические планы по долгожданному выходу из маргинального «гетто» в мир «большой», массовой политики, редкий левый скажет хоть слово не только про медиа-пропаганду, выборы или уличные акции, но и про профсоюзы или жилищные товарищества. В лучшем случае про них вежливо упомянут, как про какую-то второстепенную деятельность: полезную, но в целом необязательную. Особенно ярко этот «гетто» показала недавняя дискуссия по тактике вокруг голосования по поправкам в Конституцию, где основным аргументом сторонников участия стало «ну это же политическое действие».

И редкий левый сделает акцент на слабости «низовой» организации как ключевом факторе слабости самого левого движения. Велик соблазн объяснить катастрофическую сдачу позиций левых за последние 30-40 лет иными, более очевидными, «более объективными» обстоятельствами. Но будет ли такое объяснение действительно содержательным и исчерпывающим? Вовсе нет.

Да, можно указать на привилегированное положение большинства трудящихся стран капиталистического центра и части трудящихся полупериферии (в т. ч. в РФ). Нет сомнений, что сравнительно высокий уровень жизни, обеспеченный перераспределением части прибавочной стоимости (в т. ч. в виде империалистической ренты), очевидно порождает незаинтересованность в коренных социальных изменениях. Но такое перераспределение в пользу «рабочей аристократии» было описано еще Лениным, а его масштабы в 1950-х - 1970-х были даже значительнее современных, что никак не мешало успеху если не коммунистических, то социал-реформистских сил. Сегодня же, несмотря на неуклонное падение уровня жизни трудящихся даже в «первом мире», оно, за редкими исключениями, не выливается в устойчивый рост левых партий.

Играет ли свою роль углубившаяся неоднородность пролетариата, ловко используемая буржуазной идеологией как в ее консервативном, шовинистическом изводе, так и в либеральном варианте «политики идентичностей»? Конечно, играет, но она играла ее всегда, с того самого времени, как развитие капитализма потребовало увеличения объема и мобильности рабочей силы. Еще Энгельс в «Положении рабочего класса в Англии» описывал различия в уровне и образе жизни рабочих-англичан и рабочих-ирландцев, известна традиционная цеховая и этническая сегрегированность американских профсоюзов XIX - начала XX вв. и т. д. То же касается и различий в уровне дохода: о выделении более и менее привилегированных слоев рабочих писали опять же и Маркс, и Энгельс. Мешало ли это подъему левого движения в Европе и в определенный период даже в Штатах? Отнюдь.

Возможно, дело в опять же буржуазной идеологии индивидуализма, тэтчеровских «индивидах и их семьях» вместо «общества»? Безусловно, но атомизированность пролетариата и есть синоним его неорганизованности, отсутствия стабильных связей и способности к солидарному действию. То же можно сказать и о типичной для неолиберальной политики стран центра деиндустриализации: дело не в «магической силе завода и шахты», а в классовой дезорганизации, разрушении связей. Хотя сам характер организации труда в цехе до известной степени более благоприятен для установления тесных связей в коллективе, он не является ни необходимым, ни достаточным условием: мы знаем примеры как неорганизованных, консервативных и пассивных заводчан, так и классово сознательных коллективов пролетарской интеллигенции.

Также невозможно удовлетворительно объяснить слабость левого движения и рассмотренным «в вакууме» перерождением коммунистических и социал-демократических партий в последней трети прошлого века. Оно не происходило само по себе, в отрыве от изменения степени организованности класса в целом. Ни прямое предательство и соглашательство Мильерана, Эберта или МакДональда не смогло уничтожить потенциал французского, немецкого и английского рабочего движения соответственно, ни самые жестокие репрессии против левых и профсоюзных активистов - вплоть до физического уничтожения как в Германии или Японии. Ничего не брало мировое рабочее движение, а неолиберальный поворот взял, и сломал ему хребет?

Ни империалистический подкуп, ни экспорт капитала, ни сегрегация слоев пролетариата, ни буржуазная пропаганда, ни предательство вождей компартий не стали сами по себе той метафорической соломинкой для левого верблюда. Они лишь проявили свой вредоносный потенциал, как прежде неопасные микробы проявляют себя на фоне ослабленного иммунитета. А «иммунитетом» пролетариата служила именно способность к стабильной долгосрочной организации для классовой борьбы во всех ее формах. Способность, к сожалению, сильно подорванная тепличными условиями западного «социального государства» и режимов Варшавского блока.

Подчеркнем, способность именно к стабильной, долгосрочной и даже не обязательно собственно политической низовой организации. Как показывает практика, краткосрочная «чисто политическая» мобилизация (электоральная или уличная) приносит заметный эффект лишь как «вишенка на торте», когда класс уже организован в тех или иных формах. Более того, исторически развитие неполитических форм «низовой» классовой организации всегда предшествует возникновению мощных политических движений трудящихся, - или, во всяком случае синхронно ему и до известной степени первоначально от него независимо. Мы можем даже спросить себя прямо: есть ли у нас хоть какие-то основания полагать, что может быть иначе? Обоснованность этого вопроса хорошо видна на исторических и современных примерах, к которым мы обратимся далее.

Роль организованной социальной базы

Так, история рабочего движения в Российской империи началась еще до широкого распространения марксизма и отчасти даже до того, как на рабочих обратили внимание народники. Уже в 1860-х существовали достаточно многочисленные локальные объединения (уральские горнозаводские товарищества и т. п.), кассы взаимопомощи, возникали первые стихийные стачки. Первые вполне организационно оформленные рабочие союзы, «Южнороссийский» и «Северный», которые испытывали сильное политическое влияние народничества изначально, были достаточно быстро разгромлены. Таким образом, в 1880-е рабочее движение вступило лишенным явного политического руководства - но, тем не менее, набирающим силу. Число стачек медленно, но уверенно росло, несмотря на репрессии: 159 за 1869 - 1876 гг., 194 за 1877 - 1884 гг., 324 за 1885 - 1894 гг. Полагаем, не будет преувеличением сказать, что уже ко времени создания «Союза освобождения» тема классовой борьбы в ее «экономической» форме уже стояла на общественной повестке дня, а многие рабочие коллективы если и не были организованы полуподпольно или подпольно, то были готовы организоваться в любой момент. Именно поэтому рабочий класс России был готов щедро поставлять такие кадры, как Халтурин и Бабушкин.

Легализация профсоюзов в начале XX вв. привела к еще большему, экспоненциальному росту участия в классовых организациях, и далеко не все из них были связаны с РСДРП и вообще политическими силами. Ко времени революционного подъема 1905 г. марксисты уже имели «питательную среду» для своих идей: не аморфных разрозненных рабочих, но рабочих, по большей части организованных, и потому обладавших достаточным классовым сознанием. История во многом повторилась «в сокращенном виде» и в 1917 г., когда изначально независимые Советы стали благодатной почвой для большевиков.

В Китае Компартия возникала тоже не в вакууме. Если в 1919 году «Движение 4 мая» было в основном интеллигентской инициативой, выдвигавшей скорее общедемократические, нежели левые лозунги, то вскоре ситуация изменилась. И именно серия политических стачек дала толчок не только радикализации и выделению революционно-марксистского крыла, но и росту его поддержки в массах. Компартия смогла достаточно быстро стать заметной политической силой только опираясь на организованных рабочих. Более того, даже в период, когда китайские коммунисты были вынуждены вести борьбу преимущественно в аграрных районах страны, КПК все равно имела конкретную организованную базу - на сей раз в виде крестьянской общины. Аналогичным образом крестьянская община стала опорой для большинства левых освободительных движений в странах третьего мира, и остается таковой до сих пор в случае, например, индийских наксалитов.

Даже Куба и Никарагуа, где партизанским движениям на первый взгляд удалось добиться победы без массовой и активной базы поддержки в виде организованного крестьянства и/или пролетариата, по факту имели как минимум долгую традицию «низового» сопротивления наемных работников. И даже если и считать этот фактор «недостаточным», то уже боливийский опыт ясно говорит об обратном. Когда Че Геваре так и не удалось заручиться надежной поддержкой шахтеров и сельских общин, авантюра закономерно обернулась крахом. О том же говорит и опыт перуанских сендеристов, потерявших лояльность индейцев. О печальной судьбе совершенно оторванных от организованных масс «городских партизан» вроде бразильской ALN или западногерманской RAF, и говорить не приходится.

Мы увидим те же тенденции, если заговорим и о реформистских левых. Практически везде мы видим, что сильная социал-демократия возникала если не на «готовой базе» существующего рабочего движения (как английские Лейбористы, опиравшиеся на традицию, идущую еще от чартистов), то как минимум вместе с его подъемом (как немецкая или шведская СД партии). И уж точно везде, где социал-демократия добивалась успехов, она опиралась на те или иные формы низовой организации трудящихся. Например, немецкие профсоюзы играли огромную роль в организованной поддержке СДПГ со времен ее создания и вплоть до 1930-х. Более того, известное противостояние старых и влиятельных «эсдековских» и новых, менее массовых, «красных» профсоюзов сыграло свою фатальную роль в снижении политического потенциала как СДПГ, так и немецких коммунистов.

Шведская социал-демократия - пожалуй, наиболее успешная из всех, - опиралась не только на профсоюзы, но и на так называемые рабочие ассоциации. Крайне примечательно, что те или иные формы объединений рабочих вплоть до последней четверти XX в. охватывали подавляющее большинство шведского пролетариата (до 13% всего населения страны, включая детей и пенсионеров). Стоит ли удивляться, что социал-демократы фактически удерживали монополию на власть в течение долгих десятилетий (с 1932 до 1976 гг.) - ровно до тех пор, пока «избалованные» прогрессивной по меркам капстран социальной политикой профсоюзы не превратились в сугубо бюрократические структуры, потеряв организующую роль?

Пример обратного - отсутствие достаточной поддержки Сальвадора Альенде со стороны профсоюзов, ставшая, как известно, важной вехой в печальной истории падения социалистического режима в Чили. Фактическая потеря профсоюзной поддержки боливийским президентом Моралесом тоже, очевидно, сыграла свою роль в его неспособности организовать сопротивление недавнему правому перевороту.

И даже на примере безрадостных траекторий сегодняшних умеренно-левых отлично видна роль поддержки тех же профсоюзов. Даже ослабленные по сравнению с серединой XX в. профструктуры все еще вносят заметную лепту. В частности, кампании Корбина в Британии и Сандерса в США, где те боролись за лидерство в Лейбористской и Демократической партиях соответственно, имели много общего с организационной точки зрения. Так, и первому, и второму удалось «достучаться» до молодежи и некоторых нацменьшинств своей традиционной социал-демократической риторикой, а также собрать штат молодых и активных волонтеров-агитаторов. Однако, если Корбин заручился лояльностью ряда влиятельных профсоюзов, в т. ч. Unite и лично его лидера Лена МакКласки, то Сандерс такой поддержки не получил. В результате Корбину удалось дважды выиграть во внутрипартийной гонке, а Сандерс проигрывает уже вторые праймериз. Авторитет лидеров мнений в США оказался на стороне Байдена, в то время, как авторитет Unite направил тысячи голосов в карман левого крыла Лейбористов.

Показательно и то, что стабильная деполитизация крупнейшей французской профсоюзной конфедерации CGT, в 1990-х отказавшаяся от поддержки деградировавшей Компартии, сочетается с крайней организационной и электоральной слабостью французских левых. Широкая коалиция «Непокорная Франция» Жан-Люка Меланшона, даже объединив большинство групп левее Соцпартии, стабильно уступает центристам. При этом, например, столь же идейно аморфная греческая СИРИЗА (поддержанная рядом профсоюзных объединений) еще 5 лет назад наслаждалась триумфом. Впрочем, недолго: ровно до потери организованной поддержки.

То же справедливо и в отношении других марксистских и вообще левых сил Европы: чем более они оторваны от тех или иных низовых объединений, тем меньше их шансы на успех. Сравните, например, тесно связанную с профсоюзами компартию Португалии и маргинальных левых Польши, где со времен «Солидарности» крупные профсоюзы тяготеют скорее вправо. Очевидно, что даже сегодняшние, - в целом неуклонно слабеющие, - западные профсоюзы все еще могут обеспечить куда более организованную электоральную поддержку, чем атомизированные сторонники. Верно и обратное: там, где рабочее движение слабо, там крайне уязвимы и левые - хрестоматийным примером тут может служить Украина.

Более того, основанные на модных концепциях «горизонтальности» и децентрализации альтернативы профсоюзам и партиям оказываются и вовсе политически беспомощны. Кануло в Лету движение «антиглобалистов», рассосавшееся Occupy Wall Street сменили надежды на «внутрисистемную» победу Сандерса. С другой стороны, сравнительно успешные французские «желтые жилеты» не только «вступили в симбиоз» со все теми же профсоюзами, но и постепенно обретают оргструктуру. Попытки выстроить альянс с профсоюзными и гражданскими инициативами характерны и для части активистов нашумевшего движения Black Lives Matter.

Как бы то ни было, у нас нет ни одного надежного исторического примера, когда вообще возможно вести классовую политику без классовой организации на «низовом» уровне. Всюду политический авангард либо находит опору в виде неполитических организаций (рабочих объединений, крестьянских общин, коммун), либо остается глубоко маргинальным. И, с другой стороны, рост организованности трудящихся неизбежно находит себе политическое руководство в лице если не в последовательно марксистских, то хотя бы реформистских или анархистских сил, в то время как дезорганизацию и упадок невозможно компенсировать никакими популистскими слоганами или играми с буржуазно-демократическими институтами.

Спорит ли это с ленинским тезисом о «внесении политического сознания извне»? Нисколько. Это лишь говорит, что в начале прошлого века организованность класса принималась как данность. Но такой роскоши сегодня у нас нет: чтобы что-то внести, нужно, чтобы было, куда вносить. Возможности для внесения политического сознания прямо пропорциональны степени организованности пролетариата, потому что именно эта организованность и создает ту самую благодатную почву для политической работы.

Не «что», а «как»

Итак, опыт свидетельствует о том, что нам, как левым, нужна опора в виде организованных, но не собственно политических структур. Однако, сказав о неизбежной роли такой опоры, мы должны сказать и о специфике форм, которые она может принимать.

Исторический опыт подсказывает нам, что наиболее очевидной из них является профсоюз. Но, во-первых, мы не случайно, посвятив столько слов профсоюзам, упомянули и другие формы «низовой» (и даже, как в случае с крестьянами, не собственно пролетарской) организации трудящихся.

Профсоюз в его привычном виде - лишь одна, вполне исторически обусловленная форма объединения трудящихся. Форма, важная и удобная постольку, поскольку позволяет обеспечить регулярную долгосрочную совместную деятельность рабочего коллектива, причем направленную прямо против интересов капиталиста и обладающая ясным юридическим статусом. Форма далеко не единственно возможная и даже не всегда оптимальная.

Во-вторых, мы как марксисты должны понимать всю ограниченность и реформистскую сущность тред-юниона и опасность вульгарного экономизма. Не только истины, изложенные в ленинской «Что делать?» и других классических работах, но и живая практика убеждает нас, что фетишизировать профсоюзы не стоит. Активисты Союза Марксистов, имевшие опыт профсоюзной работы, не раз ощущали на своей шкуре, к чему приводит излишнее потакание экономизму, чем оборачивается излишняя робость во внесении классового сознания, какое сопротивление политической работе может оказать верхушка профбюрократии. Мы не спорим с азбукой марксизма и не призываем строить иллюзии, будто сама по себе профсоюзная работа (или работа с иными «низовыми» организациями) - это некий самодостаточный Священный Грааль.

Но плюс к этому следует иметь в виду и существенные различия в разных подходах к профсоюзной организации. «Есть профсоюзы и профсоюзы». Даже если вынести за скобки «желтые», де-факто лояльные работодателю имитационные структуры, разница может быть огромной. Исторически ранние формы рабочих союзов и товариществ - узкопрофессиональные и закрытые, еще цеховые по сути, - не то же самое, что межотраслевые федерации. «Боевые» и достаточно политизированные сети вроде американской IWW - не то же, что послевоенные европейские профсоюзы с разросшейся бюрократической верхушкой, ориентированной на «классовое партнерство». Польская «Солидарность» бесконечно далека от испанской CNT.

Как марксисты, мы должны признать, что конкретная форма профсоюзной организации (и вообще организации трудящихся), во-первых, исторически обусловлена, а во-вторых, неизбежно выражает интересы тех или иных прослоек трудящихся. И господствовавшая прежде модель профсоюза все менее адекватна нуждам большинства пролетариев. Такая модель полагает «эталонной» единицей профсоюза ячейку на большом производственном предприятии, делегирующую своему руководству представительство своих интересов в переговорах с работодателем и лишь в крайнем случае решающаяся на остановку работы. Но это, как указывал еще Ленин, инструмент прежде всего «рабочей аристократии», наиболее привилегированных прослоек пролетариата, наслаждающихся соцпакетом и сравнительно высокими зарплатами. Тех самых прослоек, которые стремительно тают на протяжении последних десятилетий по мере углубления глобального экономического кризиса, с каждым годом выбрасывающего все больше рабочей силы в дикий мир нестабильной занятости.

Уже антипрофсоюзная политика Тэтчер и Рейгана показала крайнюю ограниченность такой традиционной модели, и чем дальше, тем больше тому свидетельств. Типичные для Европы однодневные «забастовки» протеста все реже приносят результат. Профсоюзное членство стабильно снижается, массы перестают видеть в профбюрократах эффективных выразителей своих интересов. Атомизация пролетариата, перетекание рабочей силы в сферу услуг, где высока доля малых предприятий, распространение т. н. «нестандартной» занятости и вообще «либерализация» трудового законодательства требует иного подхода.

К сожалению, независимое рабочее движение в России (а до определенной степени и в других странах бывшего СССР и Варшавского блока), и без того слабое и немногочисленное, за редкими исключениями либо воспроизводит подобную «послевоенную европейскую» модель, либо вовсе стихийно, либо в худшем случае пытается встроиться в давно переродившиеся «желтые» федерации вроде ФНПР, где в основном закономерно сходит на нет. И даже руководство изначально «боевых» объединений вроде МПРА в последние годы бюрократизируется и демонстрирует заметный крен в сторону превращения из лидеров коллективной борьбы в поставщиков «услуг» для ограниченного круга работников. Яркими примерами тупиковости такого крена могут служить довольно печальный конец профдвижения всеволожского «Форда» и стагнация на калужском «Фольксвагене». Такие прецеденты показывают, что подобные тенденции не играют на руку не только интересам коммунистов в рабочем движении, но даже неполитизированным трудящимся.

Авангардом экономической борьбы трудящихся в сегодняшней ситуации становятся не привычные, во многом замкнутые на себе заводские первички, а скорее такие организации, как МПРЗ «Действие» - возникающие в «нетипичных» отраслях и объединяющие сравнительно небольшие коллективы, сплоченные, тем не менее, межрегиональной солидарностью. Это, как и рост числа стихийных, не связанных ни с КТР, ни с ФНПР трудовых протестов, неизбежно ставит вопрос о выборе другого принципа организации профсоюза. Не «европейского», исторически порожденного усилением позиций привилегированных рабочих в ныне не существующем «социальном государстве», а «американского» или «азиатского», ориентированного на прямое коллективное действие и в условиях неолиберального гнета.

Возможно, это и вовсе вопрос выбора других форм «низовой» классовой организации: межотраслевых сетях солидарности, инициативах по взаимопомощи, иногда даже объединений не по производственному, а по территориальному принципу (советы жителей района, экологические и градозащитные инициативы и т. п.). Мы видим, что именно такие инициативы в последнее время возникают все чаще и выступают все решительнее. Один лишь пример Шиеса, возможно, значит для движения трудящихся больше, чем все статьи о природе СССР и митинги 7 ноября вместе взятые. Не стоит отрицать возможности возникновения «низовых» объединений и по другим принципам, которые пока вне нашего фокуса внимания.

Более того, следует понимать, что на фоне атомизированности пролетариата неразвитости его классового сознания, «ядром» организованных инициатив могут и вовсе стать непосредственно политические активисты. Пока что мы видим, что в зарождении и создании как большинства независимых профсоюзов, так и многих гражданских инициатив самое активное, если не определяющее участие играли и играют именно политические (или по меньшей мере политизированные) активисты. Нет оснований ожидать, что эта тенденция не продолжится.

В любом случае, какая бы именно форма организации ни была выбрана в конкретных случаях, ее задача (даже с точки зрения чисто экономических интересов пролетариата) проста и однозначна. Стать «цементом» для атомизированных работников. Стать их орудием для солидарного сопротивления произволу со стороны связки капиталистов и чиновничества, с которыми уже практически невозможно ни «договориться по-хорошему», ни призвать к ответу чисто «бумажными» методами. И совершенно логично, что соответствуя кровным интересам пролетариата, такие коллективы поспособствуют и задачам коммунистов, а именно завоевания авторитета изнутри их организованной социальной базы, что, как мы видели выше, критически важно для обеспечения реального политического влияния.

В условиях крайней слабости, неразвитости организованного рабочего движения, первейшей задачей марксистов должна быть всесторонняя помощь в создании «боевых» профсоюзных, «квазипрофсоюзных» и иных «низовых» объединений. Мы должны отчасти взять на себя ту задачу, которую в прошлом и позапрошлом веке во многом выполнял сам исторический процесс: организацию класса не только для политической, но и для экономической борьбы. В награду же мы получим авторитет и даже политическое руководство организованной частью пролетариата. Это трудная задача, но без ее выполнения о качественном росте мечтать не приходится.

Но такой ли тактики придерживается большая часть российских и, шире, постсоветских левых?

Возрастные болезни…

Возвращаясь к нашему исходному тезису, мы вынуждены констатировать, что левое движение сегодня склонно выбирать иную тактику. Его представители зачастую демонстрируют симптомы если не пресловутой «детской болезни левизны», то другой крайности: «старческой болезни» формализма, граничащего с оппортунизмом (в словарном, а не ругательном смысле).

И те, и другие, однако, сходятся в своей слепоте к необходимости обеспечить себе организованную базу поддержки. «Педиатрические пациенты» склонны полагать вопросы практической организации класса на уровне экономической борьбы избыточными. И это далеко не только анархисты и иные адепты «революционной спонтанности», очевидно полагающие, что народ организуется как-нибудь сам собой. Это может выражаться и в другой крайности. Немалая часть марксистов, сосредотачиваясь на «развитии теории» в отрыве от всякой работы «в поле», склонна вести себя так, будто самого по себе изучения трудов классиков будет достаточно, чтобы в «час X» убедить массы сплотиться в «железные батальоны», ведомые светом учения классиков.

Опыт, однако, показывает, что это - лишь интеллигентская иллюзия, фетишизация «чистого знания». И свидетельство тому - не только список примеров, который мы привели. И даже не только бесславная история раскритикованного Лениным «органического централиста» Бордиги. Тут сгодятся и банальные житейские ситуации, в которых даже самые многознающие, но лишенные поддержки и авторитета ученые оказываются бессильны против предрассудков неорганизованной массы (взять ту же панику и конспирологию вокруг коронавируса). Выучив наизусть хоть все 4 тома «Капитала», такие ревностные марксисты упорно отказываются открыть учебник социальной психологии и познакомиться со словами «убеждение» и «групповая динамика». Если, конечно, они не планируют действовать исключительно активом теоретических кружков, по-бланкистски, без поддержки масс - но тогда все совсем печально.

«Геронтологические пациенты» не столь самонадеянны, но все равно надеются как-нибудь избежать организации долгосрочной коллективной борьбы. Большинство делает ставку сразу на участие в выборах. Предполагается, что выборы станут этаким суррогатом долгосрочной коллективной мобилизации. Общение кандидата с избирателями и депутатская деятельность видятся достаточным условием для формирования авторитета партии/организации в массах, хотя бы на локальном уровне.

Сторонники такого подхода, однако упускают, что в реальности, как мы видели, формирование организованной базы поддержки всегда предшествует электоральному успеху. Сначала немецкие рабочие союзы поддержали СДПГ, и лишь затем Бебель и Либкнехт смогли пройти в Рейхстаг. Сначала традиция классовой солидарности десятилетиями формировала сообщества в рабочих кварталах Лондона, и лишь затем кандидаты, подобные Джереми Корбину, смогли рассчитывать на почти безусловную поддержку на выборах в Вестминстер. Примеры обратного редки. Либо они ограничены единичными, очень локальными победами, такими, как победа троцкистки Савант в американском Сиэтле (и тогда говорить об успехе именно организации в целом нельзя, тем более в долгосрочной перспективе). Либо порождены специфической политической коньюнктурой, как победа опиравшегося на армию Чавеса в Венесуэле (и тогда они неприменимы в российском контексте).

Разумеется, игнорируя эту неудобную закономерность, сторонники постановки выборов в приоритет то и дело пеняют на Ильича, закрывая глаза на то, что Ленин рассматривал использование институтов буржуазной демократии не просто в конкретно-историческом контексте, но именно как пропагандистской трибуны. Как, если угодно, «вишенки на торте», позволяющей расширить существующую организованную базу за счет новых зарегистрированных рабочих (см. выше).

Механически проецировать ленинские строки на ситуацию, в которой нет ни реальной трибуны, ни организованной базы - то ли глупость, то ли лукавство. Внимание к выборам (помимо разве что президентских) стабильно низкое. Даже пресловутое голосование по поправкам потребовало массированной рекламы в СМИ, «сгона» бюджетников, а местами и «рисования» явки. Освещение в медиа парламентских и тем более местных выборов также традиционно скорее недостаточно. И даже когда за счет протестной активности оно достаточно, это все равно не обеспечивает должного внимания масс, ярким примером чего служат прошлогодние выборы в Мосгордуму.

Более того, дело тут не только в недостаточном освещении в СМИ или в недостаточных ресурсах несистемных левых. Сами по себе особенности избирательного законодательства де-факто убивают шансы на выдвижение независимых кандидатов даже на местном уровне. Из-за жестких требований минюста выдвиженцы вынуждены идти на сделку с системными партиями, выдвигаясь (разумеется, зачастую не «за просто так», а на определенных весьма компромиссных условиях) от КПРФ, СР, а то и «Яблока». Какая уж тут «трибуна»…

При этом и сбор подписей, и финансирование кампании, и привлечение внимания СМИ могли бы быть посильны независимому левому кандидату даже несмотря на компромиссы и ограниченность ресурсов, имей он значимую организованную базу поддержки - но, как уже указывалось, такой базы нет. В идеальном случае мы имеем некоторую группу поддержки кандидата из числа, к примеру, местных социальных активистов, но чаще - не имеем и её, что уж тут говорить о массовой популярности. В итоге мы получаем лишь замкнутый круг, «уловку-22», когда выборы призваны мобилизовать базу поддержки, но для предвыборной кампании уже нужна эта самая база поддержки. Иными словами, в современных российских условиях игры в «использование инструментов буржуазной демократии» просто не дают плюсов в виде «трибуны» и тем более реального плацдарма для действий.

Что ещё хуже, неизбежным следствием позиции, объявляющей в сегодняшних обстоятельствах «уводом масс от политики» акцент на «низовую» организацию вместо выборов и митингов, будет вовсе не ленинская линия, а соглашательство. Это будет оппортунизм в самом буквальном смысле слова, «как по учебнику». Почему? Да просто потому, что не имея дееспособной, организованной классовой опоры, «политические политики» будут вынуждены идти на компромиссы - и даже не только с системными партиями, но с «системой» в целом. Поскольку радикальная антикапиталистическая позиция будет вызывать ожесточенное сопротивление правящего класса, она потребует организованной защиты. А если защищать ее некому (так как нет организованного класса), то волей-неволей придется соглашаться на условия капиталистов и стоящего на страже их интересов силового аппарата. Сколько раз мы видели, как вчерашние «радикалы», опустив голову, брели на поклон к банкирам и чиновникам, как в той же Греции? Так что, как бы ни хотели «электоральные фетишисты» прикрыться ленинской фразой, но наиболее полно и последовательно их стратегию реализуют всевозможные Платошкины и Удальцовы, открыто призывающие к самому травоядному и половинчатому реформизму и союзу с частью буржуазии.

…и их осложнения.

Впрочем, далеко не все левые столь сконцентрированы на выборах и митингах. В качестве альтернативы либо дополнения к электоральной активности многими рассматривается и помощь в экономической борьбе рабочих. Но какая это помощь? Почти исключительно «бумажная», «сервисная». По сути своей это та же тактика, что и с выборами. Как депутат призван решать проблемы за избирателей, так и составитель жалоб в Трудинспекцию решает проблему за работника. Спору нет, и депутатский запрос, и прокурорская проверка - такое «реальное дело», которым легко похвастаться, удобно заткнуть скептика и критика. Однако, вот парадокс: сколько бы ни было претензий к профсоюзам, сделавшим ставку на коллективное действие (МПРА, «Действие» и др.), они так или иначе смогли выжить и продолжать борьбу. Чего не скажешь о массе «бумажных» профсоюзов, рассыпавшихся после первого же судебного спора - и не важно, рассыпавшихся удовлетворенно в случае выигрыша, или уныло после проигрыша.

Как давно и уверенно показали классики марксистской психологии (Выготский, Леонтьев др.), сознание формируется деятельностью. Не стоит думать, что Ленин называл профсоюзы «школой коммунизма» просто так, ради красного словца. Коллективная борьба с капиталистом неизбежно «подрастит» классовое сознание, заронит семена веры в равенство и братство рабочих и настрой на долгую, но нужную борьбу. А деятельность по делегированию ответственности должностному лицу или юристу не сформирует бойца. Она сформирует сутягу, надеющегося на буржуазное государство. Государство, которое рано или поздно обязательно ярко покажет ему свою истинную классовую сущность.

И как только это произойдет, как только череда судов будет проиграна, а сотый депутатский запрос подряд ляжет под сукно, - электорат условного депутата Бондаренко превратится в тыкву, а вдохновленный условным профессором Поповым «профсоюз» станет стоить меньше, чем бумага, на которой напечатан его устав. Потому что вместо сплоченного коллектива, способного вместе пережить трудности и выступить как единое целое - лишь разрозненные индивиды, привыкшие единоразово проголосовать или обратиться с просьбой. И примеров тому великое множество. Как одинокий активист, пишущий петицию за петицией, не решается объединить единомышленников и перейти к более решительным мерам. Как одинокие рабочие бьются о череду проигнорированных жалоб, как муха о стекло. Как понадеявшиеся на депутата люди удивляются, почему его запросы не решили их насущной проблемы. А еще больше - как многие вовсе разочаровываются в борьбе, даже не догадываясь, что можно подойти к делу иначе.

Выборы, протестные голосования, петиции и жалобы не решают задачи сплочения рабочего класса вокруг левых, не решают даже задачи политического «тормошения» трудящихся. Они лишь потворствуют переводу борьбы в русло «бумагомарания», написания петиций и жалоб, укреплению, а в совсем запущенных случаях - и иллюзорной надежды на «доброе государство». Классики писали о парламентском кретинизме (который впору уже расширить до «юридического кретинизма») не из каких-то абстрактно-теоретических соображений, а очень отчетливо понимая, чем он грозит.

Более того, та же логика во многом применима и к «протестным голосованиям». Несмотря на часто звучащие аргументы, что «это хоть какая-то активность», практика показывает, что их решительно недостаточно для долгосрочной политической мобилизации, не слишком-то эффективно они «отрывают с дивана». Ярче всего это показало затишье - несмотря на явные признаки недовольства масс, - после голосования по поправкам. Но даже те случаи, когда «протестное голосование» выливалось в протестные акции (как в 2013, 2018, 2019), волна митингов и пикетов достаточно быстро сходила на нет, не приводя к формированию какого-то хоть сколько-то организованного и постоянно активного движения; исключением (и то с оговорками) можно назвать разве что пресловутую «Болотную». В целом же такой протест оказывается каким-то фактором реального сплочения в основном для тех, кто и так уже сплочен - для политактивистов. Для большинства же это не более, чем «фига в кармане», а то и лишний стимул к все тому же «юридическому кретинизму» (что эксплуатирует, например, Платошкин).

Все сказанное выше, конечно же, не значит, что юридической поддержке профсоюза нет места в арсенале наших методов. Совсем наоборот, она полезна и даже необходима как дополнительная «страховка», если она не подменяет собой коллективные действия, а сопровождает их.

Не значит это и огульного отрицания всякой возможности участия в выборах даже в отдаленной перспективе. Такое отрицание было бы неумным, ребяческим максимализмом. Тем более не отменяет она возможности критической поддержки «протестных голосований» при должном стечении обстоятельств. Мы вовсе не призываем слепо закрывать для себя всякие возможности работы в электоральном поле, мы лишь призываем честно оценивать, когда эти возможности действительно открыты, а их использование оправдано.

Даже более того, как мы уже писали выше, мы допускаем, что в текущих обстоятельствах рабочее движение и вовсе может «кристаллизоваться» вокруг политического актива. Сидеть и ждать, пока сами собой сложатся нужные объективные условия мы вовсе не призываем. Не нужно лишь ставить телегу впереди лошади, играть в «большую политику», не имея организованного лояльного электората, в «борьбу», не имея субъекта борьбы и в «руководство классом», не имея руководимых.

Потому Союз Марксистов призывает всех трудящихся организовываться, а всех сознательных коммунистов - присоединяться к нам в деле практической организации пролетариата. Как бы соблазнительны не были «теоретические» замки из слоновой кости, депутатские корочки, письма в ГИТ или красивые фото с митингов, без организованной социальной базы мы обречены на очередной проигрыш. Да, методичная организация атомизированного, пока еще зачастую апатичного и несознательного пролетариата - очень трудный и во многом неблагодарный путь. Это путь, который не принесет мгновенного результата и быстрого удовлетворения. Но это тот путь, который необходимо пройти, если только мы стремимся к действительной классовой политике, а не ее имитации.

Одобрено ЦС Союза Марксистов 10.07.2020