Типология реакционных режимов и тактика левых. Часть 2

Георгий Комаров, Даниил Кожевников

Итак, мы рассмотрели следующие типы буржуазных политических режимов:

1) «Классическую» буржуазную демократию, свойственную странам империалистического центра, особенно в периоды устойчивого экономического роста и ослабления классовой борьбы, и дающую коммунистам широкие возможности для легальной работы;

2) Демократию «восточноевропейского» типа, распространенную в ряде деиндустриализированных стран периферии и жестко ограничивающую политическое участие коммунистов при сохранении политической конкуренции между группировками буржуазии;

3) Бонапартизм, возникающий в ситуации «политического цугцванга», когда классовая борьба обострена, но пролетариат еще не может взять всю полноту власти в свои руки, — а буржуазия обладает определенными ресурсами для популистских уступок, но не способна обеспечить устойчивость своего положения демократически;

4) Режим типа «Нового государства», возникающий, когда национальная буржуазия (в частности, полупериферийная) не в силах обеспечить экономическую и политическую стабильность в условиях внутренней конкуренции, но и классовая борьба недостаточно остра и слабо организована;

5) Фашизм, когда классовая борьба особенно обострена, а у буржуазии не хватает ресурса для уступок пролетариату, что заставляет её идти на крайние террористические меры и загонять коммунистов в глубокое партизанское подполье.

Разумеется, возможны и другие специфические варианты. Например, зависимые коллаборационистские режимы или временные военные хунты, быстро уступающие власть гражданским правительствам. Своеобразны политические системы Турции и Колумбии, где правящий класс долгое время находился в режиме вооруженной борьбы с красными партизанами, но так и не сплотился вокруг одной фигуры или партии. Однако примеры эти достаточно «экзотичны», и подробное их рассмотрение вряд ли поможет нам в понимании ситуации на постсоветском пространстве.

А нас интересует именно это. В первой части мы постоянно обращали внимание на практические выводы из тех или иных характеристик, доводов и фактов. И, разумеется, особенно значимыми для нашей практики будут выводы об условиях, в которых приходится работать нам и нашим союзникам. Поэтому мы должны обратиться к анализу политических режимов РФ и РБ, того, как они развивались со временем, и того, чего нам ждать в перспективе.

ЭВОЛЮЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА В РОССИИ

1) Бонапартистский старт. В России после событий 1993 г. и позорной капитуляции КПРФ на выборах 1996 г. российское левое движение оказалось существенно дезорганизовано и ослаблено. Более того, массовая безработица, обнищание и атомизация 90-х били по его естественной социальной базе, препятствуя организации рабочего класса.

Тем не менее в силу многих причин это не привело к полной маргинализации левых, как в Восточной Европе, и межклассовая напряженность никуда не делась. Напротив, резкое недовольство ультралиберальной политикой режима, его сомнительная легитимность и неспособность справиться с экономической нестабильностью (включая дефолт 1998 г.) позволяли еще в конце 90-х собирать стотысячные акции протеста, проводить стачки (см. шахтерские манифестации, захват Выборгского ЦБК и др.) и даже сформировать т. н. «красный пояс» оппозиционно настроенных региональных правительств.

Эта ситуация и диктовала первые решения Путина на посту президента. Наиболее существенным из них стал пакт правительства с крупной буржуазией: полная свобода экономической деятельности и неприкосновенность итогов приватизации в обмен на повышение налоговой дисциплины, лояльность и невмешательство в политику. Мягко, но настойчиво отстранив олигархию от прямого участия в политике (и затем подтвердив нерушимость пакта «делом Юкоса»), новое правительство перешло к централизации власти. В частности, существенно ограничивалась региональная «вольница»: сначала за счет введения системы федеральных округов (2000 г.), а затем и отменой прямых губернаторских выборов (2004 г.). Всё это закономерно требовало увеличения бюрократического аппарата, и в итоге численность госслужащих выросла с 2000 по 2018 гг. почти вдвое. Парламент же, напротив, стремительно приобретал сугубо декоративные функции.

В публичном пространстве эти меры были поданы (и во многом восприняты) как этапы своего рода «реванша против 90-х». Сохраняя рыночный характер экономики и прямую преемственность путинского правительства от ельцинского, режим усиленно добивался расположения масс. Исчезновение с телеэкранов деятелей «семибанкирщины» и «укрепление вертикали власти» выглядели как восстановление «порядка», престижа и самостоятельности государства после прежней либеральной анархии. Долгожданное замирение Чечни, усиление армии и более жесткая международная риторика — как шаг прочь от национального унижения 90-х (процессы, схожие с милитаризацией и «собиранием земель» при режиме Бисмарка).

Также государство постепенно наращивало номинальный объем социальных выплат (включая периодические, хоть и в основном незначительные, индексации пенсий и пособий), с 2005 г. запустило «нацпроекты», направленные на улучшение ситуации в образовании, здравоохранении и жилищном строительстве, с 2007 г. ввело «маткапитал». Помимо этого правительству удалось сохранить отдельные нормы советского трудового законодательства и несколько ужесточить контроль за их исполнением, что тоже можно считать уступкой трудящимся. Всё это вместе с общим ростом благосостояния в 2000-х дополнительно создавали власти практически «народный» имидж на мнимом контрасте с «реформаторами» 90-х.

Нетрудно увидеть, что здесь есть все ингредиенты бонапартистского блюда:

• контекст возникновения (массовое, но недостаточно организованное недовольство правящим классом);
• отстранение буржуазии от прямого участия в политике;
• постепенное превращение демократических институтов в декорации, ограничение политического участия масс (в т. ч. и уличного);
• разрастание бюрократии и силового аппарата, причем последнее — вместе с игрой на национальной гордости и реваншизме;
• «социальный» популизм, а также незначительные уступки трудящимся при вполне либеральной экономической политике.

Не будет большим преувеличением сказать, что Путин стал Луи Бонапартом для Кавеньяков 93-го.

2) От бонапартизма к «салазаризму». Однако, «стал» еще не значит «остался». Несложно увидеть, что бонапартистское «лавирование» удается российской власти с каждым годом все хуже.

Причины этого просты. Удачное сочетание экономического подъема и социального популизма 2000-х попросту не оставило поводов для развития независимого рабочего движения. Атомизированное трудоспособное население, в целом удовлетворенное ростом своего благосостояния, не видело смысла в протесте. В итоге левая (и в особенности «несистемная») оппозиция уже по итогам первого путинского срока оказалась уделом либо стариков, либо маргиналов, а либеральная растеряла массовую поддержку и того раньше. Менее, чем за 10 лет, не осталось ни одной организованной силы, которая могла бы хоть в какой-то мере возглавить пролетариат. А это значило, что с пролетариатом можно уже особо не считаться — особенно в условиях затяжного экономического кризиса.

Уже в 2009-2013 гг. социальные расходы бюджета в реальном выражении (т. е. с поправкой на инфляцию) перестают расти, а с 2014-2015 г. — и вовсе снижаться. Тогда же начинается (даже по официальной статистике!) падение располагаемых доходов населения в целом. К 2014 г. относится и запуск «оптимизаций» здравоохранения и образования, пришедших на смену забуксовавшим «нацпроектам» и серьезно ударивших по уровню жизни масс. В свою очередь, реализация «майских указов» — пожалуй, последней популистской меры, призванной хоть немного смягчить последствия реформ, — оказалась половинчатой, незаконченной, а местами и вовсе сорванной. Пенсионная реформа 2018 г. и пренебрежимо малые объемы прямой социальной поддержки во время локдауна весной-летом 2020 г., кажется, окончательно убеждают, что на популистской социальной политике в РФ поставлен крест.

Вместе с прекращением популистских мер постепенно уходит и популистская риторика: скажем, лет двенадцать назад пресловутые «денег нет», «идите в бизнес» и «государство не просило вас рожать» были бы просто немыслимы. Впрочем, уже череда показательных явлений «медведевского» периода, таких, как реакция на разрушительные пожары 2010 г. или грубые фальсификации на выборах 2011-2012 гг. вскрыли нежелание и неспособность госаппарата учитывать интересы пролетариата и промежуточных слоев хотя бы «для галочки». С тех пор положение дел лишь усугубилось — и говорить о типично бонапартистских «лавировании» и «уступках» в такой ситуации уже не приходится.

С другой стороны, интересы крупного капитала отстаиваются всё более ревностно и открыто. В то же время введение всё новых налогов и сборов — и одновременно поэтапное снижение ставки налога на прибыль, — ставят монополистов в значительно более выгодное положение, чем мелких собственников и тем более неимущие слои населения. Периодические девальвации рубля также выгодны именно сырьевым монополиям, но не массам и не производителям, ориентированным на внутренний рынок. Ту же роль сыграло и вступление России в ВТО в 2012 г. Фактически играет на руку крупному бизнесу и «ползучая» (по меньшей мере с 2006 г.) приватизация государственных активов, т. к. ей подлежат преимущественно рентабельные промышленные и инфраструктурные активы (добывающие компании, энергетика, транспорт), в то время как государству остаются в основном не слишком выгодный «балласт» (ЖКХ, учреждения культуры, образования и т. д.).

При этом окончательно сложившаяся к концу 2000-х связка чиновничества с крупным капиталом свела на нет первоначальную «антиолигархическую» риторику, использовавшуюся ранее для устранения нелояльных бизнесменов (Березовского, Ходорковского и т. п.) и повышения рейтингов. Более того, практически прекратилось и вмешательство правительства в дела, касающиеся «социальной ответственности бизнеса», даже на уровне единичных демонстративных шагов. Если, скажем, в 2009 г. глава правительства лично ездил в Пикалёво обеспечивать компенсации жертвам массовых сокращений, то волна сокращений 2017-2020 гг. осталась по сути без внимания.

Также крупнейшие работодатели успешно и с минимумом последствий обходят проверки надзорных органов (см. недавнюю норильскую катастрофу), законодательные ограничения на заемный труд, сокращения и задержки зарплат (см. прошлогодние бунты на стройках «Газпрома», сокращения на УВЗ) и т. д. И даже масштабные проекты 2010-х, в отличие от «нацпроектов» 2000-х, направлены всё больше на привлечение инвестиций либо обогащение подрядчиков, нежели на создание общественных благ.

Всё это поразительно напоминает отношения «нового государства» Салазара и португальских монополистов (см. в первой части статьи). Однако экономикой сходство вовсе не ограничивается: наблюдается оно и в сфере публичной политики. «Закручивание гаек» хорошо заметно даже по сравнению с 2000-ми, когда «несистемные» силы потеряли возможности для полноценного политического участия, а парламент перестал быть «местом для дискуссий».

Начиная с 2012 г. постоянно сокращаются возможности для проведения публичных акций: их согласование становится фактически невозможным, а любое нарушение порядка этого согласования ставит активистов под угрозу уголовного преследования. Так, с 2012 по 2020 гг. было принято по меньшей мере пять нормативных актов (№ 65-ФЗ от 2012 г., № 258-ФЗ от 2014 г., № 497-ФЗ и № 541-ФЗ от 2020 г., а также принятый в этом году в третьем чтении законопроект № 1060689-7), всё сильнее ограничивающих проведение шествий, митингов и пикетов. Организаторы акций и даже просто участвующие в них активисты подвергаются систематическому преследованию — иначе невозможно трактовать практику правоприменения по ст. 20.2 КоАП и 212.1 УК.

Существенно сужены по сравнению с 2000-ми и возможности публичной агитации. Речь уже не только о цензуре крупных СМИ: ограничения Роскомнадзора затрудняют даже блогинг. А недавний законопроект о «просветительской деятельности» может ударить в т. ч. по кружкам, дискуссионным клубам и пропаганде на Youtube. Более того, бесконечно растяжимая трактовка «экстремизма» позволяет фабриковать уголовные дела даже за высказывания в соцсетях.

Усиливается контроль даже над «системными» партиями. Если в 2012-м представители думских партий могли прийти на заседание с белой лентой, то сегодня любое отклонение от «генеральной линии» оборачивается уголовными делами (см. случаи Фургала, Грудинина, Бондаренко и т. д.). Представители КПРФ, ЛДПР или СР допускаются к чиновничьим постам только на условии абсолютной лояльности и готовности тесно работать с функционерами ЕР.

При этом показательно, что важна именно лояльность, встроенность в чиновничью «вертикаль», а не идеологическая ориентация. Уже не первый год проходят точечные репрессии как против правых (Тесак, нацболы, Немцов, Навальный), так и против левых (Удальцов, «Сеть», Платошкин и др.). Причем власть проводит их, даже не дожидаясь действительно угрожающих режиму мер вроде вооруженных восстаний или индивидуального террора.

Особенно характерна судьба партии З. Прилепина «За правду», попытавшейся организовать собственные «штурмовые отряды» на основе де-факто фашистской идеологии. Не прошло и полутора лет, как «прилепинцев» принудительно слили с безусловно лояльной СР, тем самым застраховавшись от угрозы возникновения плохо управляемого радикально правого движения. Всё это опять же напоминает скорее португальский подход, чем французско-имперский.

Таким образом, если первые два срока Путина ещё можно характеризовать как бонапартистские, то уже с конца 2000-х логичнее говорить о дрейфе к «салазаризму». Бонапартизм по сути своей призван поддерживать баланс между сильными левым и правым флангом публичной политики. Но если левый фланг теряет всякую поддержку, дееспособность и организованность, то исчезает и нужда в межклассовом «лавировании». Зато появляется необходимость максимально укрепить госаппарат, основательно «зачистив» политическое поле, чтобы ничего не мешало «ручному управлению» в интересах капитала на фоне затяжной и глубокой стагнации.

В итоге, учитывая всё вышесказанное, характеризовать российский режим последних лет как бонапартистский, на наш взгляд, уже невозможно.

ЭВОЛЮЦИЯ РЕЖИМА ЛУКАШЕНКО

Политическая траектория Республики Беларусь демонстрирует как сходства, так и примечательные отличия от российской. Как и другие постсоветские государства, Беларусь начала 90-х не избежала ни запуска рыночных реформ (в т. ч. приватизации госсобственности), ни последовавшего за ними роста инфляции и безработицы, ни закономерной реакции на это в виде забастовок и митингов. Противостояние масс, лишь проигравших от распада СССР и рыночных реформ, и национал-либералов, поддержанных довольно узкой прослойкой «приватизаторов» и частью интеллигенции, выглядит вполне закономерным.

Однако в дальнейшем развитии событий решающую роль сыграло специфическое экономическое положение республики. Промышленность и аграрный сектор страны, будучи достаточно развитыми, тем не менее, могли найти рынки сбыта практически только в РФ. Белорусскую продукцию в Европе никто не ждал. То, что предлагали нацлибы — «шоковое» внедрение свободного рынка и разрыв связей с РФ при сближении с ЕС — означало бы попросту гибель большей части производств. Для достаточно многочисленной переродившейся бюрократии, т. н. «красных директоров», это было неприемлемо. Изначально не слишком сопротивляясь приватизации и либерализации как таковым, принести себя в жертву «национальной сознательности» они были, разумеется, не готовы. Как говорится, плох тот менеджер, что не мечтает стать собственником — но кому выгодно быть собственником пепелища?

В результате еще толком не оформившийся правящий класс республики почти сразу же оказался расколот. Попытки председателя верховного совета Шушкевича обеспечивать компромисс между интересами сторон были откровенно неудачны. Именно на этом фоне внезапную и беспрецедентную популярность приобретает Лукашенко. В недавнем прошлом сам директор совхоза, поначалу рьяно и небезуспешно внедрявший рыночные механизмы на своем предприятии, на выборы 1994 г. он шел уже как адепт отказа от либеральных реформ. Заслужив репутацию «крепкого хозяйственника», болеющего душой за спасение отечественного производства, критика коррупции и горячего сторонника реинтеграции с Россией, он оказался кандидатом, удовлетворившим как «красных директоров», так и уставших от либеральных экспериментов трудящихся.

И действительно, Лукашенко фактически сразу же заморозил дальнейшие рыночные преобразования. Конечно, ни о какой ренационализации уже приватизированного или возврата к плановому хозяйству речи идти не могло. Однако большая часть промышленных активов осталась формально в государственной собственности. Инфляция начала снижаться, восстановление тесных связей с РФ позволило остановить и падение промпроизводства. Это позволило хоть и не без потерь, но в целом без катастроф пережить 90-е, а в 2000-х, на фоне укрепления российского нефтяного благополучия, значительно повысить уровень реальных доходов населения и валовый доход страны в целом. Система социального обеспечения также осталась в основном нетронутой.

Не стоит, однако, обольщаться и полагать режим Лукашенко чуть ли не социалистическим. Даже выросшие реальные доходы всё равно остались низкими по сравнению не только с европейскими, но и с российскими. И белорусский правящий класс охотно этим пользуется. Общий рост экономики вместе с дешевизной рабочей силы привел к возникновению новых производств, в особенности в сферах услуг, торговли, потребительских товаров и IT. Более того, некоторые такие отрасли пользуются существенными налоговыми льготами: можно сказать, что по отношению к частному бизнесу Лукашенко ведет себя, как ревностный либерал.

Но и «старые» промышленные и аграрные предприятия работают по-рыночному, как акционерные общества. Высокая доля госсобственности в них означает лишь то, что бо́льшая часть изъятого прибавочного продукта оседает в карманах чиновничества и топ-менеджмента, по своему положению аналогичного топ-менеджменту российских государственных монополий вроде РЖД и Газпрома. «Красные директора» окончательно эволюционировали в чиновников-буржуа, и именно эта прослойка является основным выгодополучателем существующего режима.

Конечно, Лукашенко стремится держать этот слой под контролем или, во всяком случае, создавать такую видимость. Во-первых, в отличие от России, госпредприятия в РБ не объединены в гигантские корпорации, и за счёт этого «госбуржуазия» остается недостаточно консолидированной. Во-вторых, высшее руководство республики то и дело прибегает к «показательным поркам» тех топ-менеджеров, действия которых вызвали особенное недовольство рабочих. Тем не менее, ни первое, ни второе не подрывает положения технократов. Разобщенность не мешает им получать прибыли, а популистские «порки» после рабочих выступлений обычно не приводят к кадровым перестановкам — зато почти всегда приводят к репрессиями против выступивших профсоюзных лидеров. Беспроигрышная схема: видимая «народность» для масс плюс реальная защита положения «госбуржуазии».

Таким образом, поддержав Лукашенко, руководители предприятий «купили» возможность стабильно и без риска извлекать прибавочную стоимость в обмен на уступку права формальной приватизации и отказ от прямого участия в политике. На последнее до поры до времени соглашались и большинство частников. Некоторые из них даже прямо поддерживали президента (как, например, владелец гигантского холдинга «Трайпл» Юрий Чиж). Очевидно, что без карт-бланша от большинства группировок правящего класса Лукашенко не смог бы уже в 1994-1996 гг. провести ряд законов и два референдума, резко увеличивающих собственные полномочия, а затем и вовсе заменить неподконтрольный Верховный совет сугубо декоративным Нацсобранием.

В результате, как и в РФ, режиму удалось выбить почву из-под ног оппозиции. Уже с середины 90-х и вплоть до 2020 г. протесты национал-либералов оставались немногочисленными, лишенными поддержки большей части правящего класса. Акции сравнительно легко разгонялись, а их организаторы арестовывались. Левой же оппозиции как субъекта в республике и вовсе не сформировалось: настолько быстро Лукашенко привлек симпатии той части общества, для которых нацлибы были неприемлемы. Достаточно немногочисленные и разрозненные группы анархистов, марксистов и социал-демократов никакой погоды уже не делали.

Учитывая всё сказанное выше, Беларусь вполне можно назвать республикой победившего бонапартизма, эталонно сочетающей отдельные уступки и популистские жесты в адрес пролетариата и отчуждение правящего класса (как связанного с государством, так и частного) от любого непосредственного политического участия. Такая модель настолько проникла в плоть белорусского политического процесса, что даже либеральная оппозиция в прошлом году щедро прибегала к популистской риторике. Например, делая акцент, что масштабная приватизация якобы повысит уровень жизни рабочих.

Но, как и всякому бонапартистскому режиму, режиму Лукашенко присуща врожденная неустойчивость. Начавшаяся вместе с 2010-ми экономическая стагнация резко сузила возможности для «лавирования» (как и в РФ). Прибыли буржуазии, особенно частной, стали снижаться, а вместе с ними — уровень жизни трудящихся и доходы бюджета.

Это вынудило правительство республики с середины прошедшего десятилетия вводить всё новые непопулярные меры: неолиберальную контрактную систему, пенсионную реформу, нашумевший «закон о тунеядцах». Они были призваны переложить бремя затяжного кризиса на плечи трудящихся, существенно урезав их трудовые и социальные права и повысив налоговую нагрузку — тем самым спасая положение как государственных функционеров, так и частного бизнеса. Это, однако, не только вызвало недовольство масс, но и не удовлетворило даже сам правящий класс. Фактически череда протестов 2020 г. стала разрывом «трехстороннего пакта» между буржуазией, трудящимися и президентом.

Если Лукашенко удастся удержать власть — что вполне вероятно, учитывая затухание протеста, — то единственным выходом из политического кризиса для него станет углубление неолиберального курса последней пятилетки. Он будет вынужден идти на всё новые уступки в сфере экономического регулирования, вполне возможно, даже ценой приватизации части государственных активов. Только это позволит лишить национал-либеральную оппозицию большей части еще остающейся поддержки со стороны частников и сохранить политическое поле зачищенным.

Такой курс, разумеется, потребует также продолжения (а то и усиления) «закручивания гаек», уже выразившегося в череде арестов и похищений оппозиционеров. В итоге Лукашенко, которому прежде удавалось сохранять бонапартистский «баланс», придется и дальше идти «путинским путем». Белорусский режим, если только он желает сохранить свои позиции, будет вынужден двигаться в том же фарватере «салазаризации» все сильнее ограничивая политические, трудовые и социальные права в угоду экономическим интересам буржуазии.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ И СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ЗАДАЧИ КОММУНИСТОВ

1) Реальная автократия. Итак, российский и белорусский режимы в большей (РФ) или меньшей (РБ) степени демонстрируют дрейф от бонапартизма к «салазаризму». Их, безусловно, невозможно поставить на одну доску с бесспорными буржуазными демократиями, как делает, например, профессор Попов, в упор не видящий реакционного характера конституционных поправок. Невозможно считать их и наоборот, фашистскими и даже в полном смысле бонапартистскими.

Что это значит для тактики коммунистов? Во-первых, даже при сохранении бонапартистского характера режимов для них были бы фактически закрыты электоральные возможности. Ограничительная политика Минюста, сугубо декоративная функция федеральных и местных парламентов, масштабные фальсификации — всё это не позволяет эффективно использовать выборы и парламент в качестве пропагандистской трибуны по меньшей мере уже с середины 2000-х. Нынешний тренд на «закручивание гаек» даже для «системных» партий это печальное положение дел лишь усугубляет. Поэтому надежды некоторых левых (особенно ориентирующихся на поддержку КПРФ) на выборы выглядят в лучшем случае наивными.

Во-вторых, как мы видели, все новые запретительные и репрессивные меры, свойственные «салазаризму», ограничивают также пространство для организации массовых акций и публичной агитации. Опыт «навальнистских» митингов января-февраля ярко показывает готовность власти решительно пресекать всякую уличную активность. Несложно понять, что в ближайшей перспективе заведомо менее многочисленные уличные акции левых (к которым призывает, например, ряд членов «Левого фронта») тем более обречены на провал. Они поставили бы крест на перспективах развития коммунистического движения, задушив его в зародыше. Разумеется, полностью отказываться от акций не следует — но следует трезво оценивать, когда и как мы можем их себе позволить.

В-третьих, не подпадая вполне под критерии фашистских, российский и белорусский режимы всё же оставляют пока ряд лазеек для организованной работы вне глубокого подполья. В этой связи не вполне понятны призывы вообще не касаться практики, — либо ограничившись теоретической подготовкой, либо отдавая все силы выстраиванию конспиративных сетей.

Ставка на подпольные партизанские методы, которую отстаивает ряд левых групп, особенно опасна. Даже буржуазные демократии скоры на расправу над подобными структурами (чего стоят только примеры RAF или ИРА), а авторитарная диктатура и вовсе получит карт-бланш на разгром «террористов». Уход же в подполье без применения радикальных мер попросту обрубит еще остающиеся, пусть и ограниченные, возможности для агитационно-пропагандистской и организационной работы с массами. В качестве стратегии выживания и развития при «салазаризме» и то, и другое невыгодно.

Но это про день сегодняшний, но к чему готовиться в будущем? В краткосрочной перспективе нам, очевидно, стоит ожидать только усиление репрессивного характера интересующих нас режимов: в частности, углубление «салазаризма» в России и дальнейшее его становление в Беларуси. Однако по мере углубления экономического и социально-политического кризиса положение политической верхушки в РФ и РБ будут становиться всё менее устойчивым. Почтенный возраст «национальных лидеров» вместе с растущей их непопулярностью может поставить вопрос о транзите власти уже в ближайшие годы. Приблизить смену правящей верхушки будут рады и крупнейшие западные империалисты, явно неудовлетворенные претензиями нынешнего российского режима на роль «малого империалиста» / субимпериалиста, а белорусского - хотя бы на относительную автономию от Запада.

Такой транзит гипотетически может пройти по одному из трех сценариев: сохранению «салазаризма», фашизации и демократизации. Первое будет означать продолжение политики «закрученных гаек», возможно, незначительной либерализации. Это потребует от левых адаптации к «полулегальной» работе, предполагающей агитацию «эзоповым языком»: онлайн и «из рук в руки», попыткам низовой организации трудящихся через работу в рабочих коллективах и неформальных инициативных группах, периодическим структурным реорганизациям. Другого пути «салазаризм», повторимся, не оставляет.

Сценарий фашизации представляется крайне маловероятным. Конечно, ситуация может измениться, если углубление кризиса всё-таки вызовет взрывной рост политизации трудящихся, коммунисты каким-то чудом обойдут запреты и избегут репрессий, а государство проворонит рост влияния ультраправых группировок. Такой сценарий очень затруднительно представить в обозримой, даже среднесрочной, перспективе. Куда реалистичнее, что к концу путинского правления рабочее движение ведущей организованной силой так и не успеет стать. Таким образом, в обозримой перспективе не будут оправданы ни уход в подполье, ни тактика «народного фронта».

2) Призрачная демократия. Но что с третьим гипотетическим сценарием? Каковы перспективы демократизации?

Установление в РФ режима восточноевропейского типа также видится не слишком вероятным сценарием. Разумеется, совсем исключать его нельзя, учитывая общую пассивность, раздробленность и неорганизованность российских трудящихся. Тем не менее против такого сценария играют массовый запрос на социальную политику, негативное отношение большинства к неолиберальным реформам и если не позитивное, то нейтральное — к опыту СССР.

Идея национальной независимости также ассоциируется скорее с СССР, нежели с антисоветскими проектами, и потому успешный «патриотический антикоммунизм» в РФ представить довольно сложно. Еще более фантастическим выглядит сценарий территориального раскола на «условно просоветские» и «условно антисоветские» регионы, который правящий класс мог бы использовать по украинскому образцу, для легитимации неолиберальной и антикоммунистической политики.

В то же время заведомо неустойчива здесь будет и демократия «западного» типа. Однозначная поддержка гипотетического нового демократического режима штыками НАТО маловероятна. Для бизнес-элит РФ слишком соблазнителен статус субимпериалиста/«малого империалиста», претендующего на самостоятельность хотя бы в региональном масштабе. В массах же зависимость от Запада неизбежно вызовет реваншистские настроения.

А без поддержки извне демократия неизбежно будет требовать ресурсов для систематического империалистического подкупа рабочих. Российский капитал их уже не имеет, как ярко показала недостаточность «антиковидных» мер и не останавливающиеся «оптимизации». Даже если предполагать, что мировой экономике удастся выйти из рецессии в сжатые сроки, темпы восстановления обещают быть скромными. Россия явно не станет исключением из общего правила, хотя бы в силу экспортного, зависимого характера её экономики. Так что повторения быстрого роста «с низкого старта», как в начале 2000-х ждать не приходится.

Если же не надеяться на повторение нефтяного чуда двадцатилетней давности, то надежда только на структурные реформы, которые могли бы стимулировать рост внутреннего потребления. Но они для российского крупного капитала также неприемлемы, т. к. потребовали бы этот самый капитал по меньшей мере обложить более суровыми налогами, а скорее — и вовсе национализировать. Таким образом, демократическое буржуазное правительство не сможет выполнить запрос масс на повышение уровня жизни и «социалку» — а значит, опять же столкнется с недовольством «снизу».

Таким образом, правящий класс «прекрасной России будущего» неизбежно окажется перед лицом той же нестабильности: как собственно экономической, так и внутри- и внешнеполитической. Это значит, что спасать положение вновь придется «бонапарту», а скорее «салазару». И положение коммунистов к этому неизбежному моменту будет зависеть от того, насколько эффективно они смогут воспользоваться краткой «демократической передышкой». Точнее даже, воспользуются ли они ей эффективнее, чем буржуазные силы.

А вот для Беларуси «восточноевропейский» сценарий выглядит более вероятным. Крайний национализм с прославлением коллаборантов вряд ли сможет снискать массовую популярность среди потомков партизан — РБ всё-таки не Венгрия, помнящая 1956-й и даже не Украина, играющая на теме сепаратизма. Однако бросить тень на коммунистов может эксплуатация Лукашенко советской эстетики и риторики. Это, вместе с популистскими обещаниями переориентации внешнеэкономического и политического курса на ЕС, а не на объективно менее развитую РФ, в свою очередь может добавить очков национал-либеральным силам.

Если к моменту падения Лукашенко левые не смогут нарастить влияние в публичном поле, Беларусь имеет шанс во многих аспектах повторить судьбу той же Польши, хоть и, скорее всего, в более «мягком» варианте.

3) Что делать? В любом случае, и краткая «передышка между диктаторами», и установление режима восточноевропейского типа вряд ли принесут левым щедрые плоды. Скорее всего коммунисты не успеют воспользоваться буржуазно-демократическими механизмами для усиления своего влияния раньше, чем наступит очередной неизбежный виток «закручивания гаек». Исключения возможны только в том случае, если им удастся заранее, до масштабной демократизации, существенно упрочить свои позиции и значимо увеличить базу поддержки.

В противном случае левые смогут выжить только превратившись в леволиберальный придаток правого консенсуса. Это хорошо иллюстрирует эволюция украинских «антиавторитарных левых» во время и после Майдана, и есть основания полагать, что по тому же пути постепенно следуют белорусский «Справедливый мир» и российские РСД, СА и AltLeft.

Парадоксальным образом, здесь «антиавторитарные левые» смыкаются с самыми, что ни на есть «авторитарными» (в частности, маоистами). Первые готовы на союз с частью буржуазных сил во имя грядущих «демократических плюшек», вторые — ради «широкого фронта против фашизма». Но как мы видим, ни оценка российского режима как фашистского, ни надежды на стабильное демократическое будущее не имеют под собой надежных оснований.

Это значит, что рассчитывать левым придется исключительно на себя и бросать все силы прежде всего на наращивание собственной численности и собственного авторитета в массах. Тогда, даже если мы не сумеем единолично возглавить демократическое движение, то во всяком случае, сможем оказывать давление на буржуазные партии, не позволяя тем наступать на гражданские права совсем уж беспардонно.

Но это в любом случае потребует от коммунистов адаптации к «салазаристским» реалиям как минимум в ближайшей перспективе. Ожидаем ли мы относительно скорого демократического транзита или существенно отложенного, готовиться к нему придется, находясь в «серой зоне» — т. е. уже сейчас накапливая силы и постепенно увеличивая влияние через «низовые» механизмы.

Разумеется, сделать это, сидя в «башне из слоновой кости» (как предлагают, например, адепты «научного централизма») нельзя. Чтобы увеличить свое влияние, его надо увеличивать на практике. Нельзя, повторимся, и заигрываться в «партизанщину», одновременно сужая спектр возможностей для практики и привлекая лишнее внимание госорганов. В то же время, губительно и переоценивать пространство для публичной политической работы, устраивая «смотры сил» прежде, чем этих сил достаточно для хоть сколько-нибудь успешного открытого противостояния.

Основной упор мы должны сделать на собственную «низовую» работу. На организацию инициативных групп (экологических, жилищных и т. д.), независимых профсоюзов, сетей солидарности - или по меньшей мере активное участие в их деятельности. На агитацию и пропаганду в тех формах, которые еще не полностью зарегулированы. На постепенное расширение сети контактов всеми доступными средствами.

Используя такие методы, мы получим возможность постепенно завоевывать авторитет и повышать уровень классового сознания и организованности по крайней мере отдельных отрядов пролетариата — и по мере этого повышения переходить ко всё более решительным действиям. Это не означает полного отказа, например, от уличных акций, но совершенно точно означает отход от практики выхода на улицы по любому поводу и без оглядки на риски и целесообразность.

Чтобы это обеспечить, нам понадобится и соответствующая оргструктура. Она должна быть достаточно централизованной, чтобы эффективно координировать свои действия, допуская достаточную автономию первичных организационных единиц, чтобы точечные репрессии против руководства не парализовали всякую работу «внизу». Она должна быть в целом достаточно открытой, чтобы расширять кадровую базу, но местами и достаточно законспирированной, чтобы максимально снизить риски для актива.

Источники

1. Резолюция VII конгресса Коминтерна от 20.08.1935 http://hrono.ru/dokum/193_dok/1935inter.html
2. N. Cantor "Fascist political prisoners" https://www.google.com/url?sa=t&source=web&rct=j&url=https://scholarlycommons.law.northwestern.edu/cgi/viewcontent.cgi%3Farticle%3D2629%26context%3Djclc&ved=2ahUKEwiFjIDtn6nvAhVhl4sKHbn6A60QFjAAegQIARAC&usg=AOvVaw0UE5FNs_ZGQ4Bmc-VvLwbo&cshid=1615500490166
3. J. R. White "Introduction to the Early Camps" https://www.google.com/url?sa=t&source=web&rct=j&url=https://www.ushmm.org/online/camps-ghettos-download/EncyclopediaVol-I_PartB.pdf&ved=2ahUKEwicu9-eyKvvAhWC2aQKHd07CDMQFjABegQIBhAC&usg=AOvVaw3zENyDjmtz61y5dTxP0pPF
4. https://theorangefiles.hu/the-horthy-era-1920-1944-long/
5. А. Н. Тарасов «Фашизмов много» https://scepsis.net/library/id_523.html
6. Ф. Энгельс «Военный вопрос в Пруссии и немецкая рабочая партия» http://1917.com/XML/Bqz54+HQB2I6EPVxM8L5I24ETtg
7. https://www.booksite.ru/fulltext/1/001/008/128/772.htm
8. Е. В. Тарле «Континентальная блокада : Исследование по истории промышленности и внешней торговли Франции в эпоху Наполеона I» https://ru.m.wikisource.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B8%D0%BD%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D0%B4%D0%B0_(%D0%A2%D0%B0%D1%80%D0%BB%D0%B5)/%D0%93%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%B0_1
9. К. Маркс «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», гл. II https://www.marxists.org/russkij/marx/1852/18_brumaire/02.htm
10. К. Маркс «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», гл. I https://www.marxists.org/russkij/marx/1852/18_brumaire/07.htm
11. https://www.researchgate.net/publication/264548662_The_victims_of_Salazar_s_dictatorship_Dealing_with_victims_and_perpetrators_in_democratic_Portugal
12. https://magazines.gorky.media/nz/2018/4/novoe-gosudarstvo-v-portugalii-formirovanie-evolyucziya-krah.html
13. https://pt.m.wikipedia.org/wiki/Partido_Socialista_Portugu%C3%AAs
14. https://pt.m.wikipedia.org/wiki/Partido_Republicano_da_Esquerda_Democr%C3%A1tica
15. https://www.forbes.ru/biznes/381485-goskapitalizm-vmesto-oligarhov-chto-proizoshlo-s-ekonomikoy-za-dvadcatiletku-putina
16. https://www.vedomosti.ru/politics/articles/2017/12/08/744578-tretii-srok-putina
17. https://svpressa.ru/persons/aleksandr-lukashenko/
18. https://m.by.tribuna.com/tribuna/blogs/editors/913291.html