Нацистский режим и власть капитала: критика адвокатов монополий (на примере А. Штефанова)

Крупный бизнес в нацистской Германии и его соучастие в режиме Адольфа Гитлера, или о современных адвокатах дьявола (на примере исторического блогера Александра Штефанова).
«...При разборе реальных фактов о том, как принимались решения в Третьем рейхе, мы видим, что реальный голос имела армия, партийная верхушка, в свое время — штурмовики, Геринг и его ведомство, лично Адольф Гитлер и люди, приближенные к нему. Но в широком смысле капиталистов "спросить забыли"» — А. Штефанов, как и многие другие «критики» марксистского анализа.

С давних пор сообщество историков ведет споры о том, в какой мере немецкие капиталисты несут ответственность за установление и упрочение нацистского режима, а также за его кровавые практики и развязывание Второй мировой войны. Ввиду соображений объема мы не сможем осуществить здесь сколько-нибудь полный обзор зарубежной и отечественной историографии по теме, осветить различные школы и направления; отметим лишь, что политическая острота проблемы привела к формированию двух принципиально противоположных крайних тенденций, одна из которых предполагала недооценку субъективности нацистской власти, а вторая – неприкрытую апологию немецкого бизнеса, сводящуюся к тезису «Бизнес – такая же жертва режима, как и все остальные, и он не является соучастником преступлений нацизма, как и актором тогдашней политики».
Нетрудно догадаться, что подобные апологетические оценки (как правило, в паре с концепцией «тоталитаризма») можно было встретить в «буржуазной» западной историографии, а их противоположность – в работах марксистских ученых из ГДР, СССР и других стран (укажем, что ведущие марксистские исследователи не впадали в порочные крайности, отмечая как субъектность нацистов, так и роль крупного бизнеса).
Чем ближе подходила к концу Холодная война, тем больше ослабевала полярность точек зрения, накал исторических дискуссий.
Наконец, историческая наука выработала подобие консенсуса, схожее скорее с марксистской интерпретацией взаимоотношений бизнеса и власти в Третьем рейхе, нежели чем с полным отрицанием его сопричастности к нацизму. При этом отголоски былых дебатов и реликты сомнительных концепций дают о себе знать до сих пор. Отсюда, думается, и возникает то ретроградно-апологетическое понимание вопроса, какое предлагают некоторые «заигравшиеся» в антимарксистскую риторику авторы, в частности, популярный исторический блогер-просветитель Александр Штефанов.
Тезисы об истории бизнеса в нацистскую эпоху, высказанные этим автором, являются очень типичными для тех, кто не разделяет марксистскую оценку гитлеровского режима, а потому заслуживают особого рассмотрения.

Итак, в своей попытке «отбелить» немецкий монополистический капитал от грязных страниц его истории и показать «несостоятельность» марксистских положений, Штефанов утверждает (отрывок из видео будет приведен в комментариях) следующее:
«…При разборе реальных фактов о том, как принимались решения в Третьем рейхе, мы видим, что реальный голос имела армия, партийная верхушка, в свое время — штурмовики, Геринг и его ведомство, лично Адольф Гитлер и люди, приближенные к нему. Но в широком смысле капиталистов "спросить забыли"».
Высказывая подобное мнение, Штефанов абсолютизирует политико-экономическую власть НСДАП, отрицает какую бы то ни было политическую субъектность прежней буржуазной элиты и выступает сторонником концепции «примата политики», снимающей ответственность с бизнес-кругов за любые преступления гитлеровского режима. Преувеличение всевластия и самостоятельности нацистской партии при этом сочетается с нетипичным для подобных воззрений упоминанием «армии» в качестве еще одного источника власти; как правило, адвокатские потуги в отношении старой немецкой элиты включают в себя оправдание не только капиталистов, но и генералитета (притом что армия считается некоторыми историками силой, выступавшей на стороне крупного капитала в противовес блоку НСДАП/СС на ранних этапах нацистского режима).
Перейдем, однако, к сути. Устное высказывание Штефанова не содержит каких-либо ссылок на монографии или научные труды, ввиду чего мы имеем право произвольно выбирать источники информации. Самым уместным вариантом для начала, думается, станет обращение к тем историческим исследованиям, о которых сам Штефанов оставлял положительные отклики, посему начнем с содержательной работы британского историка Адама Туза («Цена разрушения») на тему нацистской экономики. В ней можно найти сведения, сразу противоречащие построениям Штефанова:
«...Вместо того чтобы препятствовать политическим изменениям, как это произошло во время первой германской революции в 1918–1919 гг., крупный бизнес активно участвовал во многих ключевых аспектах гитлеровской националистической революции... Практически в любом контексте и даже в условиях, когда можно было бы ожидать определенного сопротивления, агенты режима могли рассчитывать на сотрудничество со стороны немецкого бизнеса. Опорой и источником энергии и для программы автаркии, и для перевооружения и даже для множества новых контролирующих органов служили опытные управленцы, пришедшие на службу режиму из германской промышленности» [1]. Следовательно, предпринимательские круги участвовали в политике режима, сотрудничали с ним и выдвигали своих ставленников в управленческие структуры.
Мы уже цитировали в одном из предыдущих постов любопытные фрагменты из работы А. Туза, в которых говорилось о взаимовыгодном сотрудничестве между НСДАП и немецкими капиталистами, обеспечившем высокие прибыли, уничтожение рабочего и профсоюзного движения, а так же торжество принципа «фюрерства» на заводах, означавшее бесправие наемных рабочих при полном господстве работодателей. Этими фактами «крамола» в работе Туза не ограничивается, поскольку он также затрагивает вопрос политического влияния корпораций на нацистскую политику, приведя соответствующий пример: «И с точки зрения того, как распределялось влияние в рамках гитлеровского режима, несомненно, показательно, что двое партийцев, осмелившихся бросить наиболее откровенный вызов интересам деловых кругов — Пауль Вальтер в угольной промышленности и Иозеф Вагнер как комиссар по контролю над ценами — в 1941 г. были бесцеремонно отправлены в отставку» [2]. Штефанов, очевидно, читал работу Туза, но на данные факты внимания не обратил. Предпринимательский класс был лишен субъектности и власти, но отчего-то оказывалось, что партийным функционерам не следует покушаться на его интересы — излишний напор мог стоить карьеры.

Обратимся теперь к другим исследователям вопроса. Видный западногерманский историк Фриц Фишер критиковал тезис об «экономике под принуждением», говоря о том, что новые источники показывают желание крупных промышленников «поставить Гитлера на службу социальным, политико-экономическим целям» своего класса. По его мнению, обе стороны (и бизнес, и нацисты) в равной мере «стремились к сильному государству» при этом среди прочих сил «индустрия сыграла решающую роль в переустройстве государства» [3]. По мнению Фрица Фишера (как и, впрочем, ряда других историков), экспансионистские планы нацистов не блистали оригинальностью, и по сути повторяли более старые «программы» немецких реакционеров и монополистов.
Современный немецкий историк Норберт Фрай считает, что «по крайней мере в первые годы Третьего рейха крупный частный бизнес проникал в политическую систему, а не наоборот», и приводит пример нацистских политических уступок предпринимателям: «Им [промышленникам] не только удалось держать идейных национал-социалистов старого образца подальше от правлений и советов директоров предприятий. Режим, боясь подорвать стремление частного бизнеса к сотрудничеству, готов был даже к уступкам на политической почве: в лице генерального директора страховой компании "Альянс" Курта Шмитта Гитлер в июле 1933 г. сделал представителя крупного бизнеса преемником Гугенберга на посту рейхсминистра экономики, а несколько позже, избавляясь от балласта "сословного государства", заменил своего уполномоченного по экономическим вопросам Вагенера владельцем химических заводов Вильгельмом Кеплером.
Кеплер, с 1932 г. успешно служивший посредником между НСДАП и крупным бизнесом, обосновался прямо в рейхсканцелярии» [4].
Вообще говоря, властвующий симбиоз нацистской партии и крупного монополистического капитала нечасто подвергается сомнению, особенно если речь идет о начальных этапах нацистского режима. Одна из крупнейших узкоспециальных работ (более 700 страниц), посвященных отношениям бизнеса и власти в гитлеровской Германии, — это изданная в 1964 году монография американского экономиста Артура Швейцера «Большой бизнес в Третьем рейхе». В ней автором выдвигается концепция о дуалистической модели власти, при которой в одних сферах общественной жизни правила НСДАП, а в других — крупный капитал, генералитет и юнкерство. Экономика при этом оставалась неприкосновенной вотчиной капиталистов (во всяком случае, на прибыли и собственность никто и не думал покушаться).
Швейцер отмечает, что немецкий бизнес приобрел существенные выгоды в результате нацистской политики:
«Фактически уничтожение профсоюзов не только положило конец их влиянию на предприятиях и рынке труда, но и расширило власть крупного бизнеса над экономической политикой и органами государственной власти. Таким образом, "мир в промышленности" был достигнут за счет доминирования работодателя в сфере производственных отношений. Еще один важный вопрос - влияние программы вооружения на частный капитализм. Нацистский бум перевооружения не только обеспечил рост занятости и прибыльности производства, но и привел к регулированию некоторых частных рынков» [5]. Касаясь двусторонней структуры власти при Гитлере, исследователь пишет: «...В сугубо политической, образовательной, информационной, идеологической и полицейской сферах нацистская партия полностью доминировала, но эта монополия не распространялась на военную и экономическую сферы деятельности. Партийные организации, конечно, существовали и здесь, но они не могли использовать ни насилие, ни партийный указ, ни государственную власть для навязывания своей воли военным или бизнес-лидерам страны...
Три группы германского высшего класса — крупный бизнес, землевладельцы и генералитет — использовали свои силы для сопротивления планам непримиримых нацистов, и в итоге смогли их победить (!).
На первом этапе существования режима существовала коалиция между высшим классом и нацистами. Экономическая власть находилась в основном в руках крупных деловых концернов и землевладельцев, а военная — почти исключительно у генералов регулярной армии. Нацистская партия в значительной степени ограничивалась сферой, в которой ее взаимосвязанные и законспирированные организации обладали монополией на власть. Результатом сосуществования двух блоков стала двусторонняя структура власти, в которой оба носителя имели более или менее равный статус. Неполные квазивоенные и квазиэкономические организации партии были терпимы только потому, что они функционировали как вспомогательные организации, оказывавшие услуги, выгодные ведущим группам верхушки.
В то же время высший класс был вне досягаемости террора, насилия и постоянного шпионажа со стороны нацистских организаций, поэтому в первый период существования режима большинство его представителей не ощущали гнета» [6].

В каких случаях нацистам приходилось сворачивать практическое воплощение своей программы под давлением крупного капитала? Приведем пример из работы Швейцера: «...Экономическая контрреволюция [имеются в виду, напротив, с виду революционные поползновения в области отдельных экспроприаций и т.п. — Кр. Л.] непримиримых нацистов провалилась в городах, цели антикапитализма, корпоративизма и ремесленничества были сорваны крупным бизнесом, которому эффективно помогала олигархическая клика правящей партии... Выступая за национализацию крупных банков и дробление помещичьих хозяйств, за замену корпоративной собственности личной, непримиримые нацисты [выражавшие интересы мелкой буржуазии — Кр. Л.] вели целенаправленную атаку на концентрированную частную собственность — центральный институт современного промышленного капитализма.
Пытаясь заменить картели гильдиями, пропагандируя закрытые рынки и "социалистические", а не капиталистические принципы фиксации цен, нацистские вожди малого бизнеса представили форму рыночной структуры с преобладанием гильдий, которая неявно отрицала особые привилегии, которыми пользовались крупные концерны на картелизированных рынках. ...Малый бизнес претендовал на превосходство... Победа крупного бизнеса была обеспечена четырьмя конкретными причинами. Экономическая мощь крупных концернов (выражающаяся в способности создавать рабочие места, поставлять большой и разнообразный объем промышленной продукции и т.д.) значительно превышала экономическую мощь малого бизнеса. Раскол нацистской партии и последующая чистка непримиримых лидеров СА не только лишили нацифицированные организации малого бизнеса поддержки олигархической клики партии, но и позволили экономической власти крупного бизнеса проявить себя в полной мере. Пожалуй, наиболее существенным было сходство интересов руководителей тяжелой промышленности с интересами генералитета... Распространив свое влияние с предпринимательских концернов и организаций на государственные органы управления экономикой, лидеры крупного бизнеса получили возможность реализовывать свои интересы и продвигать свою идеологию, выступая инициаторами и творцами экономической политики государства» [7].
Швейцер указывает, что к концу 1936 г. «почти все чисто политические посты занимали партийные лидеры, а экономические и военные руководящие позиции находились в руках бизнесменов и генералов» [8]. По той причине, что в экономике сложилась абсолютная гегемония большого бизнеса, нацистские рабочие организации вроде «Трудового фронта» Р. Лея вкупе с мелкобуржуазными структурами не могли покушаться на интересы корпораций: «Вся сеть нацифицированных организаций мелкой буржуазии не смогла навязать свои идеи самоуправляемых гильдий из-за эффективного сопротивления крупного бизнеса. Трудовой фронт предпринял множество попыток либо повлиять на экономическую политику в отношении рабочих, либо установить принцип тотальной организации, но ни одна из этих целей не была достигнута из-за совместного противодействия крупного бизнеса и генералитета» [9]. О том, насколько беспомощно выглядели «могучие» нацистские «профсоюзы» на фоне крупных концернов, пишут и российские исследователи: «Тресты и картели были вне досягаемости Трудового Фронта Р. Лея, докучливо контролировавшего предпринимателей низшего уровня. Крупные предприниматели редко выступали фигурантами в судах чести, иногда подчеркнуто игнорируя авторитет этих органов. Видным бизнесменам было проще найти взаимопонимание с политическим руководством страны» [10]. Швейцер, тем временем, приходит к еще более громкому выводу: «...Высшие нацистские руководители могли лишь эпизодически влиять на экономическую и военную политику режима... Нацисты не смогли проникнуть со своей идеологией, тайной полицией и пропагандой в те сферы жизни, где доминировали военные и крупный бизнес» [11].

По мнению Артура Швейцера, двухсторонняя структура власти в Третьем рейхе претерпела эволюцию после 1936 года, когда нацистами был взят курс на Четырехлетний план по перевооружению и автаркии, а министр экономики Ялмар Шахт (в ноябре 1937 г.) отправился в отставку. Исследователь считает, что впоследствии дуализму власти пришел конец, независимая коалиция бизнеса с генералитетом распалась, и демиургом политической жизни Германии стала НСДАП в союзе с военными и лояльными группами крупных капиталистов.
Необходимо учитывать: Четырехлетний план не означал сокращения участия корпораций в немецкой политике и экономике, он лишь вел к изменению баланса сил внутри монополистического капитала, перераспределение влияния, беспрецедентный рост могущества одних компаний и ослабление других (те фирмы, которые ориентировались преимущественно на экспорт, могли понести убытки. В целом же крупный бизнес выигрывал от перевооружения, что констатируется чуть ли не в любых исследованиях).
Сам Швейцер свидетельствует о первостепенной роли крупнейшей немецкой химической корпорации I. G. Farben в разработке и организации Четырехлетнего плана: «...Директор Карл Краух, второй по рангу в I.G. Farben, вошел в штат Геринга [Геринг был уполномоченным по Четырехлетнему плану — Кр. Л.]. В качестве официального лица Краух вел переговоры о заключении решающих контрактов на производство синтетики со своими коллегами из I.G. Farben. Краух также играл ведущую роль в разработке первоначального Четырехлетнего плана. Таким образом, сложилось тесное сотрудничество между нацистской партией и теми отраслями промышленности (химической, алюминиевой, авиационной и синтетического текстиля), которые ожидали значительных выгод от расширенной военной программы... Геринг получил полную поддержку со стороны I. G. Farben, а позднее также Круппа и Рёхлинга. Новый союз между нацистскими лидерами и их пособниками по бизнесу энергично готовился к тому, чтобы взять на себя руководство экономикой» [12].
В другой своей работе Швейцер указывает на то, что новое устройство власти и экономический вектор не могли возникнуть без участия кругов монополистического капитала:
«Тот факт, что нацистское экономическое лидерство могло быть достигнуто только при содействии одной группы генералов и одной группы капиталистов, является указателем на новый политический альянс, который начал действовать незадолго до того, как новая политическая директива Гитлера была провозглашена законом. Этот новый союз был основан на сходстве интересов всех трех партнеров в деле экономической мобилизации для войны» [13].

Немецкий историк Д. Петцина, автор классических исследований по истории Четырехлетнего плана, пишет: «...В политике автаркии были заинтересованы прежде всего крупные предприятия химической и тяжелой промышленности. Важнейшим связующим звеном между НСДАП и химической промышленностью до 1933 г. был директор компании I. G. Farben Генрих Гаттино... Изначально одна из самых последовательных сторонниц свободной мировой торговли, в 1933 г. крупнейшая немецкая компания стала выступать за экономическую самодостаточность перед лицом падения внешнего спроса и угрозы убытков» [14]. При описании политико-экономического содержания Четырехлетнего плана, Петцина констатирует усиление роли крупного монополистического капитала в управлении экономикой и соответствующими государственными органами:
«...Экономический порядок, представленный Четырехлетним планом, демонстрирует характеристики как (долиберальной) меркантилистской, так и позднекапиталистической (монополистической) экономической системы. Особенно характерны две особенности. Во-первых, уважение национал-социалистического руководства к частной собственности в принципе, в результате чего даже государственные компании, созданные в рамках Четырехлетнего плана, были организованы в форме частных предприятий и органично интегрировались в частнокапиталистическую систему. Это соответствовало высокому пиетету нацистского руководства к предпринимателю, который идеологизировался в качестве прототипа «деятеля эффективности»; и в этом отношении мог стать моделью для развития новых форм порядка в государстве фюрера. С этим тесно связана вторая особенность нового порядка, а именно сотрудничество государства и крупного бизнеса в реализации планов автаркии. Политические интересы национал-социалистического руководства в области внутренней милитаризации и экономической подготовки к войне совпали с интересами важной, а в конечном счете самой сильной и влиятельной части немецкой экономики (бизнеса), которая стремилась к созданию новой прибыльной промышленности не без помощи влияния на государственную политику...
Вопреки немецким административным традициям, промышленники и их представители стали важными чиновниками в экономической политике, а предпринимательская деятельность в целом превратилась в квазигосударственное дело...
Слияние промышленного и государственного секторов в кадровом и материальном отношении вело одновременно к проникновению частного сектора в экономическую политику, к ее "приватизации" в пользу крупных монополистических групп, так что государство могло быть разложено на две части — режим и крупный бизнес — и разделено на отдельные властные группы. "Государство" качественно изменилось в сфере экономической политики, где доминировал Четырехлетний план, и стало больше похоже на союз режима с частью крупного бизнеса, чем на традиционный суверенитет...» [15].
Таким образом, Четырехлетний план не ослабил, но лишь видоизменил и усилил господство крупных корпораций над политикой и экономикой нацистской Германии. Представители частного бизнеса занимали все больше административных и чиновничьих постов, вследствие чего имело место переплетение государственного и частнокапиталистического секторов; в экономической политике — ее «приватизация» в пользу крупных монополий.
Одним из главных бенефициаров новой экономической доктрины был гигант химической промышленности I.G. Farben, который в лице своих представителей вступил в активное сотрудничество с нацистами и направил «план» в выгодную для себя сторону (огромные инвестиции, посты в государственных органах, дележ оккупированных территорий и проч.).
Автор фундаментальных работ по истории нацистской военной экономики Дитрих Эйххольц пишет в этой связи: «...Концерн I.G. Farben занял доминирующее положение в Четырехлетнем плане. С самого начала планирование производства, инвестиции в рамках Четырехлетнего плана, а также его реализация были в значительной степени монополизированы представителями I.G. Инвестиции в химическую промышленность составляли 91,5% от общего объема инвестиций. В первом 1936/37 гг. на долю концерна приходилось 66,5% от общей суммы промышленных инвестиций... Роль этой крупнейшей немецкой компании в истории и предыстории Четырехлетнего плана является прямым свидетельством, относящимся к ключевой проблеме всей довоенной и военной истории: об отношении немецких монополий к войне и о военных целях, преследуемых ими. Прямые связи с нацистской партией, которые Карл Дуйсберг и Карл Бош [руководители концерна — Кр. Л.] установили еще до 1933 г. через своих "молодцов", таких как Ильгнер, Гаттино и Бютефиш, после перехода власти к гитлеровской клике были расширены до прочной сети корпоративного влияния. Бош, находившийся "в непосредственном контакте с правительством в Берлине", консультировался с Гитлером в течение нескольких недель (начиная с мая-июня 1933 г.), и принес компании соглашение Федер-Бош в декабре 1933 г. как непосредственный плод своих активных политических усилий» [16].
Эйххольц указывает на то, что случившаяся перестановка сил вовсе не означала ослабления политического влияния бизнеса как такового:
«...Огромный рост государственной и монопольной власти концерна I.G. Farben и его явно доминирующая роль в группировке Четырехлетнего плана компенсировалась утратой позиций других монополий и монополистических групп. Переход к Четырехлетному плану был сопряжен с ожесточенной конкуренцией внутри государственно-монополистического сектора. Но было бы ошибкой переоценивать эти споры и перестановки сил. Все крупные монополии извлекали выгоду из оружейного бума: подготовка к военной экспансии и агрессии поддерживалась всеми важнейшими группами германского монополистического капитала, а также связанными с ними государственными структурами...
В 1936 году произошла смена руководства среди государственно-монополистическими группировок, как это часто бывает при смене политического курса. В этом году концепция перевооружения группировки Шахта/Тиссена/Томаса, которая была также специфической внешнеполитической и военной концепцией, была заменена концепцией группы Геринга/I.G. Farben, известной как "Четырехлетний план" и поддержанной вмешательством Гитлера.
Причинами такого перераспределения сил внутри правящего класса были, в долгосрочной перспективе, различия в экономических интересах корпоративных групп, а в краткосрочной — необходимость для германского империализма принимать острые альтернативные решения, имеющие наибольшее политическое и экономическое значение.
Однако в 1938 году курс господствующей теперь государственно-монополистической группировки не только стабилизировался, но и сама эта группировка укрепилась. В ходе внутренней экспансии (прежде всего через "ариизацию") и начавшейся внешней экспансии (Австрия, Чехословакия) активность корпоративных групп, изначально оттесненных с передовых позиций, также возросла; они частично восстановили свое влияние еще до начала войны. Расстановка сил в государственно-монополистическом механизме и, прежде всего, его внутренняя структура, которая теперь была в большей степени приспособлена к непосредственной подготовке к войне, оставались неизменными» [17].
Немецкий историк также отмечает и другие компании, вошедшие в «группу Четырехлетнего плана»: «В начале 1938 года Вальтер Функ, человек, сильно зависевший от Геринга, занял место Шахта в рейхсминистерстве экономики в качестве нового министра. В государственно-монополистическую группировку Четырехлетнего плана, ядром которой был блок интересов Геринга/I.G. Farben, теперь входило большинство крупнейших немецких компаний: Deutsche Bank и Dresdner Bank, Flick, Krupp, Mannesmann, Röchling, Siemens, авиационные компании, Preußag и Viag, конечно же, "Герман-Геринг-Верке" и даже группа по производству синтетического бензина (Knepper) из группы Vereinigten Stahlwerke» [18]. Четырехлетний план был планом подготовки к агрессивной войне в условиях экономической блокады, ввиду чего активное соучастие I.G. Farben вполне можно трактовать, как заинтересованность в войне (само по себе соучастие концерна в разжигании и ведении Второй мировой войны, в разграблении оккупированных территорий и использовании рабского труда — факт, как и другие чудовищные преступления, о которых мы уже писали в предыдущей статье): «...Гитлер подготовил свой меморандум о Четырехлетнем плане, ключевой документ нацистско-империалистической агрессии, в тесном сотрудничестве с концерном I.G. Farben (через Геринга-Крауха). В отличие от более осторожных и сдержанных голосов, корпорация I.G. Farben выступала за стратегию блицкрига и план экономической "самодостаточности" и автаркии. Четырехлетний план был не чем иным, как концепцией экономического блицкрига. Замысел и направленность планов не оставляла никаких сомнений в том, что война, которая готовилась экономически, должна была быть направлена не только против Советского Союза, но и против тех империалистических государств, которые могли бы устроить экономическую блокаду против германского империализма, в частности, путем блокирования жизненно важных для военных действий сырьевых ресурсов — нефти и каучука. Это должно было быть очевидно для любого здравомыслящего человека. План был экономическим объявлением войны западным империалистическим государствам, включая США, и, таким образом, обнажал основную экспансионистскую направленность германского монополистического капитала и монополистической группировки, связанной с "Четырехлетним планом". Ориентированность крупнейшей немецкой корпорации на войну сразу и безошибочно проявилась в 1938 году, когда по инициативе и при ведущем участии этой корпорации изменилась концепция и организационная структура "Четырехлетнего плана".
Первоначальные планы, направленные на самообеспечение, были заменены задачами непосредственной подготовки к мобилизации, что означало переход от сравнительно широкой концепции планирования к концентрации на нескольких продуктах, важных для военных действий» [19].

О том, что Четырехлетний план лишь усилил и без того серьезное влияние бизнеса на нацистскую политику, писали и другие историки. Немецкий исследователь Кристоф Гнау говорил о том, что в результате реализации Четырехлетнего плана «экономическая жизнь Германии полностью перешла под контроль крупных корпораций», владельцы и менеджеры которых с удовольствием готовились к завоевательной войне [20].
Видный немецкий историк Ганс-Эрих Фолькманн пишет, ссылаясь на другого автора (в контексте более раннего периода нацистского режима): «...Историк экономики Келленбенц подчеркивает, что Гитлер осознавал зависимость своей политики от доброй воли крупных бизнесменов и их аппарата, вследствие чего «гораздо осторожнее [...] проводил Gleichschaltung [фактически это означает нацификацию — Кр. Л.] в их сфере, по сравнению с фермерами и средним классом». «Влияние, которым пользовались отдельные представители деловых кругов, например Крупп фон Болен унд Гальбах и Тиссен, на самого Гитлера и на Геринга, помогало смягчить ситуацию» [21].
Затрагивая более позднюю историю нацистского режима, Фолькманн также акцентирует внимание на укреплении позиций бизнесменов в условиях нарастающего бесправия трудящихся: «Четырехлетний план 1936 г. и назначение Заукеля генеральным уполномоченным по вопросам труда в 1942 г. стали решающим поворотным пунктом в трудовом законодательстве. Устранение полномочий рейхсминистерства труда выразилось, как показывает исследование Кранига, в том, что «с 1936 г. формирование трудового законодательства все больше подчинялось задачам вооружения и военной экономики»... Хотя влияние работодателей сохранялось и даже росло, особенно после вступления в силу "Четырехлетнего плана", когда руководители частных предприятий заняли важные административные посты, а НСДАП и государство получили возможность оказывать влияние на рынок труда, заработную плату и условия труда, можно отметить прогрессирующее бесправие рабочих» [22].
Фолькманн, подвергнув анализу специализированную работу другого немецкого историка, приходит к выводу о влиянии I.G. Farben на управление государством и экономикой, а также на руководство НСДАП и Вермахта:
«В работе Штратманна... трезво констатируется, что директор I.G. Farben Краух был доминирующей фигурой в Четырехлетнем плане и мог представлять интересы химической промышленности и своих предприятий с политически сильных позиций, и даже разрабатывать экономическую политику европейского масштаба в смысле нового национал-социалистического порядка. Кроме того, приводятся доказательства, что в конфликтных ситуациях компания уклонялась от государственных требований и запросов, если они вступали в противоречие с ее деловыми интересами...
Штратманн отмечает, что химическая промышленность способствовала формированию политики автаркии в своих интересах...
Важность химической промышленности в реализации программ перевооружения и ее "ключевая роль в снижении зависимости Германии от зарубежного импорта" также обеспечили ей "высокую степень влияния на государственное экономическое управление, руководство национал-социалистической партии и управления Вермахта"» [23].
Итак, I.G. Farben мог не только воздействовать на политику правящей партии, но и отказываться подчиняться государственным требованиям в случае, если они сулили убытки.
Американский историк Дж. Боркин пишет о беспрецедентной роли концерна в организации войны: «Карл Краух стал символом вклада I. G. в укрепление военной мощи Германии... Когда война началась и войска вермахта заполнили всю Европу, Гитлер лично вручил Крауху награду, предназначавшуюся только для героев — "Железный крест", — и назвал его "человеком, одержавшим поразительные победы на поле боя германской промышленности".
Никогда ранее в истории войн промышленник и промышленный концерн не играли такой решающей роли в военном планировании и в подготовке к большой войне. Это было военно-промышленное партнерство в его чистейшей форме» [24]. Он отмечает, что «даже частичный перечень продукции, изготовлявшейся I.G. для целей перевооружения Германии, ясно показывает, насколько необходим был I.G.: он выпускал почти все синтетическое горючее (непосредственно и по лицензии), синтетический каучук, отравляющие газы, магний, смазочные масла, взрывчатые вещества, метиловый спирт, сыворотки, пластификаторы, красители, никель и тысячи других видов продукции, необходимых для германской военной машины» [25].
Разумеется, что экономическое могущество конвертировалась в политическое. Мы снова процитируем Фолькманна, но уже другую работу:
«…Как уже было сказано, немецкий крупный бизнес играл важную роль в формировании экономической политики национал-социалистов. Особые отношения крупной промышленности с государством и партией в Третьем рейхе возникли из-за совпадения внешнеполитических целей, сочетавшегося с экономическим подъемом за счет перевооружения, уничтожением рабочих организаций и гарантией частной собственности. В связи с этим возникает понятие поликратии, то есть вопрос о том, в какой степени крупная промышленность смогла продолжать играть в Третьем рейхе ту важную политическую роль, которую она унаследовала от Веймарской эпохи.
Петер Хюттенбергер в свое время выдвинул тезис о том, что "отношения во власти в 1933 году можно описать как пакт между крупным бизнесом, рейхсвером и национал-социализмом". Однако он считал, что ситуация во время войны были "другой" и "еще не подвергалась систематическому исследованию". Уже сейчас предельно ясно одно: немецкий крупный бизнес не может быть освобожден от ответственности за содействие в формировании программы экономической политики национал-социалистического режима и за его политическую организацию ни в мирное время, ни во время войны. Напротив! Мы попытались продемонстрировать [в исследовании, посвященном немецкой военной экономике в 1939-1945 гг. — Кр. Л.], как крупная промышленность все больше брала на себя ответственность за экономическую политику и как военно-государственные учреждения пришли к надежде, что частная инициатива и ответственность большой индустрии сделает военную экономику эффективнее, чем при административном контроле. Более того, крупный бизнес и поддерживаемые ею т.н. органы самоуправления все больше превращались в административные структуры. Но и это еще не все: исследовательские институты, поддерживаемые крупной промышленностью и ее объединениями, участвовали в разработке политических решений, а во многих областях крупный частный бизнес выступал в качестве доверенного лица политического режима и военной оккупационной власти во внешнеэкономической политике, ограничивая компетенцию и сферу действий традиционных ответственных ведомств — министерства иностранных дел и рейхсминистерства экономики (!). Совпадение интересов режима и бизнеса в экономике превратилось в причастность последнего к власти. Даже там, где государство пыталось сознательно вмешиваться с помощью регулирования, крупный бизнес сохранял пространство для маневра, выходившее порой за рамки закона. Это касается таких сфер, как установление заработной платы и цен...
Размывание границ между государственным управлением экономикой и частной экономической сферой, неуклонное следование общей экономической концепции со стороны режима и крупного капитала, подмена государственного регулирования частной инициативой — все это указывает на моральное и практически-политическое соучастие старой немецкой элиты, крупного бизнеса, в национал-социалистическом режиме…
В том, что касается политики большого масштаба, государство и крупный бизнес работали рука об руку... В заключение можно сказать, что крупная промышленность была опорным столпом Третьего рейха. Преднамеренное переплетение частных экономических интересов и государственных функций не только характеризовало отношения между национал-социализмом и крупным бизнесом, но и фактически составляло сущностную черту нацистского режима» [26].

Были ли случаи притеснения интересов крупного капитала со стороны нацистской партии? Специалист по истории немецкого бизнеса А. Швейцер пишет об этом следующее:
«Когда крупный бизнес объединялся, как, например, в борьбе за рентабельность, нацисты приносили в жертву свои идеи, согласно которым покрытие себестоимости единицы продукции и удовлетворительная норма прибыли являются необходимыми условиями экономической деятельности. Реагируя на давление бизнеса, нацисты приняли и принцип себестоимости, и принцип прибыли в качестве непременного условия для частных предприятий. Однако принцип прибыли не заставил нацистов отказаться от нерентабельных, но политически желательных экономических проектов. Либо субсидии из казны, либо льготы, налагаемые на производителей менее необходимых товаров, были средствами, с помощью которых нерентабельные проекты нацистского правительства сразу же превращались в выгодные инвестиции частных концернов. Увеличение объема государственных инвестиций сопровождалось, таким образом, исключительно высоким уровнем прибылей, получаемых частными фирмами...
Навязывание распоряжений силой, как в случае с отстранением г-на Ройша от должности управляющего Gutehoffnungshfitte A.G., было настолько редким исключением для крупного бизнеса, что приходится считать его нетипичным для системы государственного капитализма» [27]. Немецкий историк Н. Фрай отмечает, что нацисты не покушались на самостоятельность бизнеса и в сфере военного производства:
«…Частная собственность осталась неприкосновенной, право предпринимателей распоряжаться на предприятиях не понесло большого урона даже в отраслях, важных для обеспечения автаркии и военных целей, поскольку в государственных управленческих конторах сидели промышленники» [28].
P.S. Дополнительные сведения о том, как немецкие монополисты участвовали в планах по разграблению оккупированных территорий СССР можно прочесть здесь, а о взаимовыгодном характере сотрудничества нацистов и бизнеса, военных сверхприбылях — здесь (упомянутый Адамом Тузом громадный рост прибылей в результате военных действий и перевооружения, к слову, противоречит другому тезису Штефанова о том, что «немецкие капиталисты оказались в убытке задолго до поражения Германии»).
Наконец, Адам Туз признает, что раз немецкий бизнес мог в то время добиваться намеченных целей, то «в широком смысле германская промышленность обладала властью и при Третьем рейхе» [29].

Подведем итоги.

Классический тезис антимарксизма, высказанный историческим блогером А. Штефановым, гласит: крупный капитал в Третьем рейхе не обладал властью, а всю политику вершили волюнтаристы из НСДАП, считаясь исключительно со своими доктринами и бредовыми идеями мирового господства да расовой чистоты. Крупные предприниматели же являются такими же жертвами режима, как и все остальные слои общества, они не извлекали выгоду из нацистской диктатуры.
В то же время мы, опираясь почти исключительно на зарубежные (в основном американские и немецкие) исторические исследования специалистов по рассматриваемому вопросу, показали, что:
1. В действительности крупный бизнес в Рейхе являлся составной частью правящей верхушки, занимал руководящие посты в государственных структурах и органах управления экономикой (в особенности с началом Четырехлетнего плана), принимал участие в разработке экономических программ и политики в целом, а также соучаствовал в разрешении политических вопросов (историк Фолькманн указывает, что бизнес «влезал» и во внешнюю политику).
2. В действительности нацистская политика привела к укреплению могущества капиталистов в экономике, поскольку в ее результате была устранена «Красная угроза», независимое профсоюзное и рабочее движение, а также установлен принцип «фюрерства», означавший диктат предпринимателей на заводах и фабриках. Нацистское «перевооружение» вкупе с уничтоженным рабочим сопротивлением обеспечило взлет и стабильность прибылей, независимость от прежних коллективных договоров и безраздельное господство собственников над рабочими.
3. Интересы крупного бизнеса и нацистской верхушки совпадали в ключевых вопросах – перевооружение, экспансия, разграбление оккупированных территорий, применение принудительного труда и концлагерей (подробнее об этом см. тут), антикоммунизм и ликвидация профсоюзов.
4. Давление «безвластного и беспомощного» крупного бизнеса вынуждало нацистов отказаться от выполнения ряда пунктов из своих изначальных программ: отказаться от укрепления позиций мелкой буржуазии в ущерб концернам, вычистить «левое крыло» из партии, приструнить нацистский «Трудовой фронт» и выдавить из политики «непримиримых» партийных функционеров и вождей, твердо уважать принцип частной собственности (кроме еврейской, которую немецкие монополисты охотно разделили) и не вмешиваться в самоуправление бизнеса.
5. Крупный немецкий бизнес (в особенности это касается корпорации-гиганта I.G. Farben) является соучастником нацистского режима и его правящего аппарата, а следовательно, несёт ответственность за бесчисленные преступления против человечества.
Таким образом, марксистская интерпретация взаимоотношений бизнеса и власти нацистов оказывается гораздо ближе к истине (и куда в большей мере соответствует выводам специализированных трудов авторитетных западных историков), нежели чем попытки Штефанова и других «ниспровергателей догм» выгородить монополии и снять с них ответственность за варварство национал-социализма.

Примечания:

1. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. Пер. с англ. М.: Издательство Института Гайдара, 2019. С. 190-191.
2. Там же. С. 711.
3. Мерцалова Л. А. Германский фашизм в новейшей историографии ФРГ. Воронеж, 1990. С. 101 // Fischer F. Zum Problem der Kontinuitaet in der deutschen Geschichte von Bismarck zu Hitler // Nationalsozialistische Diktatur, 1933-1945: Eine Bilanz. Düsseldorf: Droste Verlag, 1983. S. 771-782.
4. Фрай Н. Государство фюрера: национал-социалисты у власти: Германия, 1933-1945. М.: РОССПЭН; ГИИМ, 2009. С. 58-59.
5. Schweitzer A. Big business in the Third Reich. Bloomington: Indiana University Press, 1964. P. III.
6. Ibid. P. 43-44.
7. Ibid. P. 197, 237.
8. Ibid. P. 51.
9. Ibid. P. 291.
10. Кутарев О. Ю. Германские элиты в эпоху становления нацизма. СПб.: Алетейя, 2013. С. 101.
11. Schweitzer A. Op. cit. P. 507.
12. Ibid. P. 538-539, 545.
13. Schweitzer A. Foreign exchange crisis of 1936 // Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft. Bd. 118, H. 2. (April 1962). P. 275-276 (там же — о роли концерна в Четырехлетнем плане).
14. Petzina D. Autarkiepolitik im Dritten Reich. Der nationalsozialistische Vierjahresplan. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1968. P. 27.
15. Ibid. P. 196-197.
16. Eichholtz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939-1945. Band I. 1939-1941. München: K. G. Saur, 2003. P. 39.
17. Ibid. P. 48-49.
18. Ibid. P. 50.
19. Ibid. P. 43.
20. Pauwels J. Big Business and Hitler. Toronto: James Lorimer & Company, 2017. P. 63 // Gnau C. Die deutschen Eliten und der Zweite Weltkrieg, Cologne, 2007. S. 84.
21. Volkmann H.-E. Zur nationalsozialistischen Aufrüstung und Kriegswirtschaft. Politik und Ökonomie im Nationalsozialismus // Militärgeschichtliche Mitteilungen, № 47, 1990. P. 137 // Kellenbenz H. Deutsche Wirtschaftgeschichte. Bd. II: Vom Ausgang des 18. Jahrhunderts bis zum Ende des Zweiten Weltkriegs. München: C. H. Beck, 1981. P. 372.
22. Ibid. P. 146.
23. Ibid. P. 160 // Stratmann F. Chemische Industrie unter Zwang? Staatliche Einflußnahme am Beispiel der chemischen Industrie Deutschlands 1933-1949. Wiesbaden, Stuttgart: Steiner, 1985. (Zeitschrift für Unternehmengeschichte. Beih. 43). S. 77 etc.
24. Боркин Д. Преступление и наказание И.Г. Фарбениндустри. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1982. С. 116.
25. Там же.
26. Volkmann H.-E. Zum Verhältnis von Großwirtschaft und NS-Regime im Zweiten Weltkrieg / Nationalsozialistische Diktatur 1933-1945: Bilanz der Forschung / Karl Dietrich Bracher u. a. (Hrsg.) Düsseldorf, 1983. P. 99-101.
27. Schweitzer A. Business power under the Nazi regime // Zeitschrift für Nationalökonomie. Bd. 20, H. 3/4 (1960). P. 430.
28. Фрай Н. Указ. соч. С. 78.
29. Туз А. Указ. соч. С. 166.