Макс фон Кригер: становление гения. Часть 2
1949 год. Рутина
Весь год фон Хоффман занимался своими непосредственными обязанностями: испытания машины, участие в заездах «охотников», записи наблюдений и доработка мелких узлов «Валькирии». Со стороны заметно: инженер начинает скучать. Понятное дело, ведь сфера деятельности сильно ограничена, почти все эксперименты носят прикладной характер и сводятся к конструированию каких-то кронштейнов, усиленных болтовых соединений и прочих мелочей. Короче говоря, трата времени без какого-то роста. Но, если честно, мне даже на руку такой порядок вещей: благодаря нашему с шефом общению, я перенимаю его опыт и некоторые узкоспециализированные хитрости. Надеюсь, и он чему-то у меня учится.
К исходу лета мы заметили, что администрация стала уделять повышенное внимание нашему ангару. Всё больше людей в пиджаках, каких-то проверок и бесед фон Хоффмана с очередным безликим клерком из штаба. Со мной особо никто не говорил, так что я продолжал заниматься своими делами, но вот шефа всё это сильно раздражало. Пока это не выглядело как тотальный контроль, но уж точно не помогало работе.
Тем временем в ящике верстака продолжала расти кипа бумаг с чертежами и набросками: всё-таки инженер не оставлял своих исследований и продолжал что-то придумывать. Но отсутствие привычной работы, невозможность толком пообщаться с женой и дочерью, а также возросшая подозрительность постепенно превращали фон Хоффмана в совершенно невыносимого и брюзжащего типа. Казалось, если ничего не поменяется, то крышку этого медленно бурлящего котла вот-вот могло сорвать.
К счастью для нас всех, наступило 9 декабря. И вот тогда...
1949, 9 декабря. Вилланель
Если фон Хоффман последний год был бочкой с порохом, то Вилланель Рапье, пилот французского звена, стала искрой.
В тот день она фурией влетела в наш ангар и устроила разнос. Разве что стрелять не начала. Рапье с порога заявила, что знает о махинациях шефа с блоком управления «Валькирией», что такое вопиющие нарушением ставит под угрозу весь проект, что полетят все головы, а не только немецкого экипажа.
Мол, если мы, два идиота, не держимся за Альянс и перспективы, которые он может предоставить, то это наше дело. А вот у неё есть совершенно чёткие планы на будущее: закрепиться здесь, сохранить лицо, чтобы не копаться всю жизнь в гайках и мазуте.
Фон Хоффман, которому эта дикая француженка чуть ли не в дочери годилась, за словом в карман не лез и выступил достойным оппонентом. И как только до драки тогда не дошло. Сам я пребывал в ступоре и мог только ошарашенно наблюдать за этой чудовищной руганью. Даже толком не осознавал, что запросто мог попасть под нож за покрывательство и утаивание информации.
В итоге, обвинив нас во всех смертных грехах и пригрозив карами небесными, Вилланель пулей вылетела на улицу. В ангаре остались только мы и бритвенно острый Дамоклов меч Альянса, что угрожающе завис над нами. Фон Хоффман ещё некоторое время орал ей вслед какие-то ругательства, мешая немецкий с комично неубедительным французским.
Осознание всей серьёзности ситуации пришло на следующий день. Головоломка начинала складываться: снующие люди в серых пиджаках, странные разговоры, взгляды исподтишка. Шефа одолевали вопросы. Откуда Вилланель знает? Знает ли Альянс? Если да, почему они ещё не пришли? Что будет с проектом? Да и чёрт с ним. Но что будет с семьёй фон Хоффмана, безопасность которой была одним из условий сотрудничества?
Мирно дремавшая в инженере паранойя окончательно пробудилась. Он был уверен, что со дня на день к нему придут.
1949, 12 декабря. Попытка прояснить картину
Я вызвался поговорить с Вилланель — мол, землячка, знаю подходы. Так сказать, хотел попытаться разузнать побольше. Шеф лишь отмахнулся. Казалось, ему уже было всё равно. Он пропустил утренний заезд, сославшись на недомогание, выглядел истощённым и разбитым.
Визит во французский ангар не принёс результатов. Каким-то чудом я избежал драки с механиком «Арлекина» (он был вдвое больше меня — итог вполне предсказуем). Но опасения фон Хоффмана относительно активности штабистов начали доходить и до меня. Они были похожи на грифов, которые терпеливо кружатся над раненным зверем и ждут его смерти.
В эти дни я начал наконец-то подмечать то, чего никогда не видел в шефе. Он всегда представал безэмоциональной и абсолютной машиной. Казалось даже, что он не способен испытывать что-нибудь, помимо раздражения. Но в тот момент я понял, что шеф — обычный, живой человек. И его защиту можно пробить, причём довольно легко. Нет, он не казался слабым. Скорее разочарованным и опустошённым. Именно так себя чувствует человек, сидящий возле медицинского кабинета в ожидании диагноза. Насколько я мог судить, меньше всего фон Хоффмана интересовала собственная участь — шефа беспокоили судьба его семьи, судьба проекта и людей, которые в нём участвуют, судьба этой чертовки Вилланель и её гориллы-механика. К слову, я так и не понял, почему проступок одного человека должен был сказаться на всём «Стальном охотнике». Но похоже, что шеф убедил себя в этом.
Я должен был что-то сделать: вывести на разговор, поддержать. Но вряд ли фон Хоффман в этом нуждался. Мы просто сидели и ждали.
До конца года так ничего и не произошло. Были заезды, какие-то случайные пересечения со штабистами и всё. Но, вместо того, чтобы немного остыть и успокоиться, фон Хоффман накручивал себя всё сильнее.
1950, 3 января. Конец ожиданиям
Тем январским утром все метания закончились: к нам пришёл человек из штаба. Нет, не очередной безликий клерк — в ангар зашёл Репей. Сразу стало ясно, что история фон Хоффмана закончится здесь и сейчас. А заодно и моя тоже.
Репей обычно был лишь голосом в головных телефонах шефа во время заездов, но все уже давно поняли, что это за человек и для чего его могут подрядить. Я тогда отметил, что на лице шефа отразилось то ли облегчение, то ли смирение. Каким бы ни вышел разговор — ожидание завершилось.
«Вы же не думали, что они пошлют кого-то другого?». Приветственная фраза Репея полоснула ножом и мгновенно убила надежды на благоприятный исход.
«Ты хороший пилот и выдающийся инженер, Макс. Не хочется тебя терять». Ещё одна двусмысленная фраза. А Репей меж тем продолжал: мы за тобой давно наблюдали, мы знаем о твоих хитростях с блоком управления, мы знали то, мы видим это, мы знали, знали, знали…
Он говорил монотонно, как лютеранский священник на отпевании. Помню, что фон Хоффман молча слушал это, размешивая с точно такой же монотонностью утренний кофе. Последний кофе.
Завершив речь фразой «Ты здесь уже упёрся в потолок. Пора наверх», Репей запустил руку куда-то за борт пальто. Вот и он, le final.
Последняя мысль, промелькнувшая тогда, была удивительно нелепой: интересно, это будет «Кольт-1911» или всё ещё его родной «ТТ»?
1950, 3 января, полдень. Заслуженная награда
Репей протянул шефу... конверт, в котором было предложение от высшего руководства Альянса. Приняв его, фон Хоффман мог получить всё, о чём мечтал: собственную лабораторию, мастерскую, безграничный запас ресурсов, лично сформированный штат. Мог, наконец, вылезти из-за рычагов «Валькирии».
Да, это было предложение о работе. То, о котором фон Хоффман мечтал с первого дня в рядах «Охотников». Это была новая ступень. «Новая ступень к совершенствованию», как сказал уже не скрывавший улыбки Репей, привычно заменяя слово «совершенству». Казалось, что всё это представление было подготовлено именно для самого Репея. И им же поставлено. Он хотел проверить фон Хоффмана на психическую устойчивость или же максимально картинно подать благую весть? Как бы то ни было, эффект был достигнут. К чести шефа, он довольно быстро взял себя в руки и вернулся в будничное раздражённо-скептическое состояние. Я знал, что это временное спокойствие — чуть позже стресс даст о себе знать. А пока фон Хоффман читал своё «помилование» настолько внимательно, насколько это было возможно. Так, словно не мог разобраться, хотя бумаги были предусмотрительно составлены на родном немецком.
Ему предложили работать на Альянс — и работать по-настоящему. Неясно, что стало тому причиной: вмешательство в конструкцию танка, проникновение в «святая святых». В тот момент казалось, что или шеф утвердительно кивнёт, или Репей запустит руку уже в другой карман пальто. Почему-то альтернатива виделась именно такой. Фон Хоффман предсказуемо согласился. Мои опасения, что он начнёт выведывать подробности, полезет в заведомо проигрышный спор, опять себя накрутит и даст волю эмоциям, чем полностью испортит момент, не подтвердились. Он просто сказал «хорошо» и нарочито небрежно бросил бумаги на верстак. Пожали руки.
«А ты умеешь создавать монстров... Альянсу такие нужны». Прощальную фразу Репей произнёс с такой странной интонацией, что я задумался: имеет ли он в виду «Валькирию», или же то, в кого едва заметно стал превращаться сам фон Хоффман.
Следующая встреча была назначена на 5-е число, а 4-го, то есть завтра, нас снимали с заезда. Этот ход Альянса потом оценили и шеф, и я — день тишины, чтобы отдышаться и перевести дух.
1950, 11 января. Начало новой жизни Макса фон Хоффмана
Не знаю, как прошла встреча с новым начальством, но результат был ошеломительным — целую неделю шло обустройство новых площадей в одном из корпусов главного здания штаб-квартиры Альянса.
Признаться, было очень приятно получить наконец постоянное место работы: бесконечные перемещения между тремя полигонами «Охотника» выматывали. А вот фон Хоффман весьма лояльно относился к смене места — время в пути было единственной возможностью побыть наедине со своими мыслями. Бóльшую часть рабочих блокнотов шеф исписал в купе поезда или в кресле самолёта. Летать он почему-то не любил — о причинах я не интересовался.
Да, как вы уже поняли, я остался при фон Хоффмане, что было особенно приятно. Он доверял мне, я — ему. Ну и меня не нужно было чему-то обучать — это тоже плюс.
В эту сумбурную неделю в мои обязанности добавились изучение личных дел технического штата Альянса, отбор возможных кандидатов в команду и изложение моих соображений фон Хоффману. Забегая вперёд, скажу, что следующие полтора года мы работали с шефом вдвоём. Конечно, мы прибегали к услугам других по мере надобности, но держать работников на постоянной основе пока не было смысла. Много времени отводилось теории и конструированию, до воплощения идей в металле дело ещё не дошло.
Получив в своё распоряжение чуть ли не все мощности Короны и заокеанских друзей, шеф сел за чертёжный стол и начал каталогизировать свои знания. Из разрозненных листков с идеями последних лет аккуратно выстраивалась система. Конкретной цели пока не было. Репей сообщил, что у нас есть время обжиться, а потом нам назначат куратора, который и сформирует фронт работ. Сам же Репей вернулся на старую должность в «Охотника», недвусмысленно намекнув, что вряд ли это наша последняя встреча.
Наша мастерская и вправду выглядела потрясающе: новейшее оборудование со всего мира, в том числе и немецкое, вывезенное при дележе добычи сразу после войны. Ещё бóльшую ценность представляла библиотека, которую некий прозорливый член Альянса бережно сформировал из действительно ценных практических руководств, словарей и учебников. Был ещё архив чертежей, который стал результатом той же послевоенной реквизиции, но до него руки пока не дошли.
Шеф ждал техническое задание. Безусловно, он хотел бы работать на себя. Создавать то, что хочет он, а не то, что ему скажут. Но этими амбициями пока можно было поступиться — никто не дарит такие мастерские, библиотеку и ресурсы просто так. Мы оба это понимали и лишь гадали, насколько безумным может оказаться запрос англичан. Хотя к тому моменту Альянс уже полностью размыл свою национальную принадлежность, собрав под свои широкие крылья людей чуть ли не со всей планеты.
1950, 27 января. Дело всей жизни фон Хоффмана
Именно с этого момента начинается самая странная, неоднозначная и многогранная часть нашей истории.
С 22 января шеф пропадал с представителями Альянса на складах и запасниках, а 27 числа вернулся уставший, даже как-то постаревший, но довольный. В его руках была толстенная папка — наша первая работа и главное проклятие фон Хоффмана. Совсем скоро она получит индекс WT E 110. Но пока это был лишь многостраничный набор из бумаг, фотографий, номеров телефонов, адресов складов и расписаний поездов. Именно это потом станет тем самым Ваффентрагером.
Всё, что я знал на тот момент, — фон Хоффман нашёл платформу под свой «Гунгнир». Теперь он мог доработать свою технологию на нормальном оборудовании, оживить платформу для орудия и собрать всё это воедино. Он всё время говорил про инструмент сдерживания, про то, что его оружие — и не оружие вовсе. Мол, создание такого образца и его качественная подача инструментами пропаганды навсегда отобьют желание у кого бы то ни было оказаться напротив этой штуки.
«Чем совершеннее оружие, тем меньше шанс пустить его в ход по прямому назначению». А ведь я тоже искренне верил в эти мантры Альянса. Организация ещё ни разу не дала мне повода усомниться в чистоте своих помыслов. В конце концов, война только что закончилась, среди нас не было никого, кто не пострадал бы в этой бойне, не потерял друзей и близких. Мы действительно хотели создать уникальный непробиваемый щит, который должен был отвадить любого, охладить пыл и исключить даже мысли о развязывании нового конфликта.
Нужно сказать, наша маленькая техническая ячейка была лишь песчинкой в море мероприятий, которые проводил Альянс для достижения своих целей. У него был огромный штат самых опытных дипломатов, прекрасно развитая химическая промышленность, строительное крыло, круглосуточно восстанавливающее мир буквально из пыли, пищевая промышленность, медицина…
Мы чувствовали себя нужными, частью чего-то важного и масштабного. Пусть я был простым механиком с бытовыми и приземлёнными интересами, но вот фон Хоффман — человек другого кроя. Ему важно было пустить свой потенциал в благое русло. И нам указали путь.
Однако я очень опасался, что моих навыков окажется недостаточно, чтобы остаться при инженере. Теперь я видел его настоящего, с огнём в глазах. Видел человека, для которого не существует ни границ, ни запретов. Человека, который получил всё, и был готов всё отдать.
Наш первый проект был задуман, как элемент сдерживания. Под этим флагом он и создавался, бросив вызов техническому гению фон Хоффмана. Сейчас для него это выглядело делом всей жизни, хотя мы оба с ним знали, что настоящее дело всей его жизни — Эрмелинда.
1950, 19 февраля. Новый куратор
Основная часть работ пока шла за кульманом. Фон Хоффман регулярно отбывал на склады, потрошил трофейные эшелоны, а я каталогизировал новые запчасти и оборудование. Мастерская окончательно обрела обжитой вид. Мы уже были готовы воплощать идеи в металле.
И тут появился наш новый куратор — им стала Вилланель! Как оказалось, она давно метила в Альянс. А новое назначение вызывало скорее разочарование и озлобленность. Выглядело так, что нынешняя роль: таскать бумажки сверху вниз и наоборот — никак не сочеталась с её непомерными амбициями. Масла в огонь подливало то, что работать пришлось именно с фон Хоффманом, ссора с которым в своё время едва не дошла до пальбы.
Шеф был не злопамятным, но не смог отказать себе в удовольствии ещё больше позлить старую знакомую. Первые несколько дней он без конца гонял бедную девушку по каким-то пустяковыми вопросам. Вилланель тоже была не промах: постоянно «забывала» какие-то важные для нас документы, пропадала невесть где под предлогом сильной занятости и подчёркнуто низкого приоритета запросов шефа.
Первое время контакт никак не налаживался. Но мы понимали, что этот цирк должен рано или поздно прекратиться, иначе нас троих попросили бы отсюда. Кто-то должен был инициировать примирение. И этим кем-то стала Вилланель. Она трезво рассудила, что «девочку из администрации» гораздо проще заменить, нежели талантливого учёного, работа которого уже начинала приносить результаты. Лёд начал таять.
Куратор вызвала Макса на разговор и объяснила, что давно хотела работать на такую организацию, что это настоящая удача для неё, человека без прошлого и вменяемого настоящего. И ещё множество других «что»: что эта беготня с бумажками может стать первой ступенькой в её карьере, что ей нужно заботиться о сестре. А работа с зарвавшимся инженером, который получил всё, что хотел, — это самое последнее, о чём она думала. Безоговорочно победивший фон Хоффман любезно выслушал всё это, но на мировую пошёл.
Вилланель оказалась человеком, с которым вполне можно было нормально контактировать. Шеф вообще в эти дни был на удивление дружелюбен и улыбчив, из чего я сделал вывод, что мы стоим на пороге какого-то открытия. И откровения Вилланель были очень кстати, иначе война бы продолжилась.
1950, 25 февраля. Ключ от всех дверей
Именно тогда началось триумфальное шествие Макса фон Хоффмана на пути к легенде. В тот день нам передали всю документацию по управляющему блоку «охотников» — тому самому модулю, взлом которого привлёк к шефу внимание высокого начальства. Теперь он точно знал, из чего состоит этот прибор, по какому принципу работает и как может нам послужить.
На тот момент у нас уже был доступ абсолютно ко всем технологиям Альянса: мы могли отправлять запросы на любое интересующее нас имущество, находящееся в ведении Короны, обустраивать свою базу как заблагорассудится.
Тогда, морозным утром 25-го февраля, фон Хоффман получил последнюю деталь мозаики. Для несведущих людей это была просто пачка непонятных документов, за которые пришлось отдать целое состояние. Но шеф исписал не одну тетрадь идей, основываясь исключительно на собственном понимании работы этой технологии. Теперь его теории и измышления можно было проецировать на факты.
Следующая неделя прошла в тишине: фон Хоффман не выходил из-за стола, что-то чертил и высчитывал, осушал один кофейник за другим. Со стороны я видел какой-то животный азарт, который раньше от меня ускользал. Было очевидно, что шеф напал на след, и всё, что ему нужно, — это ещё пара дней работы за столом. Для максимальной концентрации на работе он отправил меня на вокзал в Честерфилде: нужно было принять груз и обеспечить его беспроблемную доставку до нашей мастерской в Саутгемптоне.
Близился день начала сборки: «Гунгнир» был почти готов, энергетическая установка неспешно собиралась, но у нас до сих пор не было «фундамента». За ним я и был командирован: на вокзал прибыл захваченный после войны корпус от немецкого прототипа Е 100.
1950, 1 марта. Фон Хоффман предлагает технологию телепортации
Я уже упоминал, как работала система самосборки машин «Стального охотника» и то, что её механизм был зашит в блоке управления, документацию на который недавно получил фон Хоффман.
Так вот, на основе этой технологии шеф сумел теоретически доказать возможность перемещения в пространстве. В двух словах это выглядело так: если в момент, когда разлетевшиеся атомы вот-вот начнут собираться, подсунуть координатную сетку вместо новой схемы, то атомы соберутся в старую форму, но на новом месте.
Проблема состояла в том, что это был не просто набор переменных: координаты необходимо было чётко прописать не только в схеме сборки, но и, собственно, в пространстве. Это значит, что испытательный полигон должен был выглядеть как строго расчерченная шахматная доска с огромным количеством физических маячков, установленных в определённых местах.
Эта бесконечная паутина маячков была нанесена на перфокарты, которые подсовывались этой альянсовской коробке (пора дать какое-то название, а то можно запутаться). А дальше всё просто: оператор даёт команду машине запустить механизм дезинтеграции-самосборки, в цепи появляется перфокарта с координатами, машина подаёт сигнал посредством радиоимпульса на полигонный маячок, и цепь замыкается. И всё это — за долю секунды.
В итоге происходило почти то же самое, что и с машинами «охотников», только вместо сборки в новые модули техника формально собирала сама себя в другой точке пространства. Звучит это диковато, но я пока не в состоянии пересказать дюжину тетрадей, которые фон Хоффман исписал только для объяснения самой технологии.
Надеюсь, теперь вы хотя бы примерно будете представлять, как это работает. А вот то, как это могло в тот момент повлиять на всемирную науку, представлять не надо. Ученик нобелевского лауреата был в шаге от собственной Нобелевской премии. Ну, был БЫ, если бы всё это не происходило за стенами секретных лабораторий Альянса.
К слову, сам Альянс пока ничего не знал об этой технологии: фон Хоффман приберёг своё детище до завершения испытаний. Машина инженера пока телепортировалась только на бумаге. По мере написания схемы рабочего прототипа стали возникать срочные и блокирующие проблемы. Например, что будет с пилотом такой машины? Его-то точно на атомы не разберёт и уж тем более не соберёт заново. Выглядело так, что технику, оборудованную модулем телепортации, нужно было переводить на дистанционное управление. А это — дополнительные энергозатраты. Электрическая бортовая сеть машины такое бы тоже не осилила, поэтому было решено вернуться к дизель-электрической схеме. Прежняя схема «отъедала» немало заброневого пространства, соответственно, требовала увеличения размеров или снижения общего бронирования.
Вопросы, проблемы, вызовы…
1950, 19 марта. Испытание первого прототипа
В тот день произошло слишком много, чтобы это можно было уместить в пару абзацев текста, но я постараюсь.
Две недели мы пытались соединить три блока: модуль Альянса с уже пересобранной схемой телепортации, мощные аккумуляторные батареи и трансформатор, а также простую детскую коляску, на которой всё это монтировалось. Во дворе мастерской было вбито только два колышка-маяка, между которыми и следовало пересобрать наш импровизированный стенд.
До этого фон Хоффман бесконечное количество раз разбирал-собирал своё изделие, что-то чёркал в записях, ругался и пыхтел, как чайник. Любая нестыковка практики с его теорией вызывала приступ бешенства, и я уже начал задумываться, надолго ли хватит моего шефа. Так или иначе, мы выкатили шаткую конструкцию во двор, а дальше начались долгие часы безуспешных попыток. То закипали батареи, то перегорали какие-то детали в трансформаторе, то ещё что-то.
Я наблюдал, как фон Хоффман монотонно производит одно и то же действие, фиксирует неудачу, вносит незначительные корректировки, повторяет, опять неудача… При этом он сильно поменялся в лице: тогда оно было неподвижным и бледным, как у римской статуи. Вся агрессия и экспрессия остались внутри мастерской. Казалось, он знал: сегодня всё получится. Нужно лишь дождаться удачной попытки. Он знал, что мы не сдвинемся с места, пока эта чёртова коляска не прыгнет на три метра к своему маячку... И за несколько минут до полуночи она прыгнула.
Мы выяснили, что заряда батарей не хватает, подключили конструкцию напрямую к сети мастерской — и это сработало. Соединительный кабель был вырван с корнем, перегорели все предохранители, в распределительном щитке что-то хлопнуло и задымилось, закономерно погас свет. Каким-то чудом не сработала система автоматического пожаротушения, но коляска была уже на новом месте.
Меня разрывали эмоции, хотелось кричать от радости, но на лице шефа не дрогнул ни один мускул. Запустив резервный генератор, он предложил заняться ремонтом электрики утром. А потом после паузы произнёс фразу, тон которой исключал любые уточняющие вопросы. В тот вечер он взял с меня слово, что об успехах этого эксперимента никто не узнает. До поры до времени. Шеф в паре слов объяснил, что, если эта технология будет доведена до рабочего состояния и попадёт к военным, им ничего не помешает закинуть маячки назначения куда-нибудь на другой конец планеты, а потом одним щелчком тумблера перекинуть туда целую армию. Да, она будет «пустой», потребуются экипажи, но людей перебросить куда как проще, чем такое количество железа.
Тогда подобные опасения казались преждевременными: мы с трудом переместили детскую коляску, и то — всего лишь на пару метров. Но фон Хоффман не сомневался: скоро он сможет управиться и с танком. А где один, там и целая армия. Такие перспективы шли вразрез с убеждениями шефа. Да и с главной линией Альянса тоже… Но её ведь могут и подправить?
Я видел, как его раздирают противоречия: он хотел продолжать эксперимент, чувствовал, что добьётся успеха. И в то же время боялся этого успеха, боялся, что передаст в руки Альянса оружие страшной силы. Мне льстило, что я стал невольным хранителем тайны такого значения, хотя и в полной мере разделял опасения шефа. Но, если бы он тогда спросил моего совета, что делать с неожиданным успехом, я бы не думая сказал продолжать. Такая возможность выпадает лишь раз.
Ещё немного про технологию самосборки. Отступление без даты
Альянс был явно разочарован, когда фон Хоффман через Вилланель передал в штаб документацию по самосборке и неутешительный вердикт о невозможности выжать что-то ещё из уже работающей технологии. В штабе явно хотели узнать больше, надеялись на инженерную жилку моего шефа. Это понятно, ведь Альянс в тот момент находился в затруднительной ситуации: не было ни информации об истоках этой технологии, ни инструментов для её совершенствования. И непонятно, что делать дальше: двигаться вперёд или назад.
Изначальный запрос выглядел просто: попробовать упростить и удешевить, рассмотреть потенциал, попытаться адаптировать самосборку под нужды армии. Но подобное было не под силу даже фон Хоффману: нитинол, ключевой элемент системы, был на вес золота. Запасов хватало лишь на поддержание машин «Стального охотника», о целой танковой армии речи явно не шло. И, похоже, британцы не особо торопились осваивать промышленное производство нитинолсодержащей стали.
Это казалось странным: самосборку можно использовать не только для улучшения машин, но и для восстановления брони, вышедших из строя модулей. Ведь можно же заложить в систему первозданный вид модулей. Теоретически нитиноловая сталь могла подарить машинам бессмертие, но за таким потенциалом скрывался целый ряд серьёзных ограничений.
Сам модуль с технологией, энергетическое ядро, достойная защита всей системы занимали в танке непозволительно много места, что обязывало применять схему «один танк-один танкист». Подобная модель кое-как работала в «Охотнике», но для серийной машины это стало бы билетом в один конец. Танк, управляемый одним человеком, всегда проиграет машине, в которой экипаж в четыре, а то и в пять раз больше. Одного пилота со скрипом хватало, чтобы следить за полем боя «Охотника», а что делать на самоисцеляющейся, но слепой машине в настоящем сражении? Напротив — танки противника. По кустам — пехота с противотанковыми ружьями. Сверху — штурмовики. И что эта хвалёная бессмертная машина сможет? Как долго 14,5-мм снаряды из какого-нибудь ПТРД, которого ты даже не видишь, будут добираться до хрупкого центра управления всей системой? Короче, на тот момент система самосборки могла существовать только на стерильных полигонах «Стального охотника».
Альянс надеялся, что фон Хоффман решит эту проблему. Они и до этого пытались собрать машину с модулем самосборки и полноценным экипажем. Но чем больше танк, тем больше требовалось энергопотребления для самосборки, а это значит — больше батарей и так далее. Пришлось возвращаться к первоначальной схеме с одним пилотом и небольшими машинами с соответствующими аппетитами.
1950, 30 апреля. Фон Хоффман инициирует формирование отряда Гончих
С каждым днём мы погружались всё глубже и глубже в работу, приходилось даже привлекать помощников из числа незанятых сотрудников нашего производственного крыла. Договор с Альянсом запрещал подобное, но шеф аккуратно скрывал всё, что не должно было попасть на глаза.
Да и о длительных командировках «за добычей» пришлось забыть. Склады Альянса до сих пор ломились от запчастей со всего мира, но по иронии судьбы шефу был нужен очередной хитрый болт, бакелитовый изолятор, печатная плата или сверлильный патрон, которых в запасниках не было. Командировать меня за триста километров ради коробки болтов было непозволительной тратой времени, поэтому фон Хоффман попросил Вилланель найти кого-нибудь с неплохо развитой логистикой для кругосветных поездок за деталями и чертежами. Несколько нагловатая просьба, практически ультиматум. Однако она была удовлетворена очень быстро, да ещё и с перевыполнением плана: руководство Альянса давно собиралось переформировать одну из трофейных бригад в отряд посыльных-добытчиков, но всё никак не доходили руки. Фон Хоффман доходчиво объяснил, что без должного снабжения работа попросту остановится, и уже 30 апреля у ворот нашего ангара стояла группа из пяти человек.
Бывшие разведчики и подпольщики, откровенно скучающие на бытовых штабных должностях, рыли копытами землю и искренне радовались, что наконец-то займутся чем-то осмысленным. Один из людей, назвавшийся командиром группы, привлёк внимание фон Хоффмана отполированным охотничьим значком с изображением остромордой собаки, что блестел на груди куртки. Пара часов ушло на объяснение задачи, обсуждения, попытки уместить на «полётную карту» цели командования Альянса и дополнительные просьбы фон Хоффмана. Над названием нового подразделения долго не думали — уж слишком шефу понравился значок с профилем собаки.
Иронично, правда? Формально, фон Хоффман сам вложил в руки будущему врагу заточенный меч. Но кто тогда об этом знал?
1950-1952 год. И снова про телепортацию
Задачу Альянса фон Хоффман так и не решил. Как сказал бы Репей, «врубил дурака».
Открытие телепортации удавалось скрывать долгие шесть лет, и именно это стало началом большой войны между шефом и Альянсом. Или только одной из её причин.
В течение двух лет с того момента, как кособокий штатив из нитиноловой стали сумел прыгнуть на пару метров, фон Хоффман тайно дорабатывал технологию, отвлекаясь лишь на рутинные и неинтересные поручения Альянса. Неспешно собиралась наша машина, которую скоро назовут Ваффентрагер, но фон Хоффман делал основную ставку именно на телепортацию. Она должна была стать изюминкой его машины. И никто, кроме нас двоих, об этой изюминке не знал.
Забегая вперёд, скажу, что телепортация стала для шефа своего рода проклятием: слишком уж много ограничений она накладывала на оператора. Во-первых, необходима привязка к конкретной местности — как я говорил, для работы технологии нужны стационарные маячки. С собой такое особо не потаскаешь. А покрыть паутиной маячков хотя бы один гектар — дело исключительно трудоёмкое.
Изначально эта паутины вообще работала только по проводам: у нас попросту не было радиопередатчиков нужной силы. На первых порах для бесперебойной работы системы нужен был один маячок на четыре квадратных метра. Вот и считайте, сколько их нужно на гектар. Поэтому во время открытой охоты на инженера Альянс чётко знал, где искать свою цель: все оборудованные такой паутиной полигоны были известны.
Во-вторых, якорем выступали Часовые. Да, те самые роботизированные защитники, которые досаждали Гончим. Не из воздуха же они брались. Обычно база шефа выглядела так: сверху — поле с паутиной маяков. На первом ярусе под землёй — сама база, жилое помещение и центр управления. На втором ярусе — ангары, где «спали» Часовые. Машины переносились наверх с помощью модулей телепортации и отправлялись назад в момент, когда целостность конструкции падала до критического минимума. По такому же принципу работал и Ваффентрагер. Он был беспилотным, управлялся шефом дистанционно, а аварийный модуль в последний момент автоматически отправлял его в безопасное место.
Ирония заключалась в том, что и Альянс, и Гончие знали про всё: места расположения баз, паутины маячков, подземные уровни. Знали, но не могли подобраться на пушечный выстрел.
Теоретически можно было бы сравнять это всё с землёй, вызвав звено бомбардировщиков. Но гибель инженера их не интересовала — им нужны были его мозги и технологии. Причём, в целости.
Альянс знал: уничтожение таких ценных активов станет выстрелом в ногу самим себе. А фон Хоффман стал заложником и заключённым в тюрьме, созданной своими руками. Пока его знаний не хватало, чтобы «отвязаться от земли», и он вынужден был постоянно «принимать гостей» там, откуда попросту не мог уйти.
