Итальянский фашизм. Часть 2. Фашистская «корпоративная система»

Фашистский метод сочетания террора с бесстыднейшей демагогией получил наиболее яркое выражение в так называемой «корпоративной системе», созданной Муссолини в первую очередь для насильственного установления в Италии «классового мира».

Основы «корпоративной системы» были заложены законом «О регулировании коллективных трудовых отношений» 3 апреля 1926 г., согласно которому всякое прекращение работы или умышленное замедление ее темпов, произведенные по взаимному соглашению хотя бы трех лиц, объявлялось преступлением и подлежало строгому наказанию. Особенно суровые кары полагались за подстрекательство к стачке.

Рабочие и служащие (а заодно и прочие трудящиеся: кустари, крестьяне, интеллигенция и т.д.) были лишены права иметь какие бы то ни было собственные нефашистские профсоюзные и иные организации работников. Фабрично-заводские комитеты и любые другие формы представительства рабочих на предприятиях были запрещены.

Фашистские «рабочие» профсоюзы были огосударствлены и наделены монопольным правом заключать коллективные договоры, разрешать конфликты, возникающие между рабочими и предпринимателями, принимать обязательные для тех и других постановления, быть представителем интересов труда и капитала в государственных органах и общественных организациях.

Все рабочие, как состоящие, так и не состоящие в фашистских профсоюзах, облагались особым профсоюзным налогом в размере определенного процента от зарплаты.

Формально членство в фашистских профсоюзах считалось добровольным. Но в ход пускались все средства террора и экономического давления, чтобы заставить рабочих вступать в фашистские профсоюзы. Характерно, что членство в фашистских профсоюзах было установлено четырехлетнее. Это означало, что рабочий, раз вступив в профсоюз, был обязан оставаться в нем в течение 4 лет. Покинуть профсоюз он мог, лишь подав за три месяца до истечения четырехлетнего срока письменное заявление, на что по понятным причинам редко кто отваживался. Члены профсоюза сверх профсоюзного налога платили еще и «добровольный» членский взнос и определенную плату за ежегодно возобновлявшийся членский билет. Рядовые члены не имели права контроля над деятельностью профсоюзных руководителей. Важнейшие профсоюзные должности замещались по назначению министерства корпораций или вышестоящих профсоюзных органов. Кроме того, не только на ответственные, но и на технические профсоюзные должности могли назначаться только фашисты, так как существовал закон, запрещающий принимать лиц, не входящих в фашистскую партию, на какую бы то ни было платную должность в государственных, коммунальных и общественных учреждениях.

Принципы фашистского классового сотрудничества и «корпоративной системы» были изложены в так называемой «хартии труда», опубликованной 21 апреля 1927 г.

«Хартия труда» определяла функции и задачи предпринимательских организаций и профсоюзов. Она объявляла «частную инициативу» (т. е. частную капиталистическую собственность и погоню за прибылью) «наиболее действительным и полезным оружием национальных интересов». За государством признавалось право вмешиваться в производство только в крайнем случае, когда недостает частной инициативы, или, когда этого требуют политические интересы государства.

По «хартии труда», предприниматель как «организатор предприятия» нес ответственность за ход производства исключительно перед государством, из чего вытекало запрещение фашистским профсоюзам вмешиваться в вопросы производства. Перечисляя ряд «норм», которые должны содержаться в коллективных договорах, «хартия» обходила молчанием вопрос о 8-часовом рабочем дне, но вменяла в обязанность рабочим добросовестно и неукоснительно соблюдать рабочее время. Она отвергала установление общегосударственного минимума зарплаты (являвшееся некогда одним из требований фашизма) и ограничивалась общей, ничего не говорящей формулой о том, что зарплата должна соответствовать нормальным жизненным потребностям, производственным возможностям и производительности труда. Она оставляла вопрос о штрафах всецело на усмотрение администрации предприятия, изымала из ведения профсоюзов учет и распределение рабочей силы, объявляя это исключительной функцией государства. Яркую классовую антирабочую сущность «корпоративной системы» и всего фашистского социального законодательства «хартия труда» пыталась замаскировать повторением избитых фашистских «принципов» и общих фраз, преподносимых как некое новое откровение. Она возвещала, что нация стоит выше отдельных личностей и групп, что труд является общественным долгом и т. п.

Вышеуказанный закон от 3 апреля 1926 г. и «хартия труда» предусматривали создание во всех отраслях производства особых постоянных центральных и провинциальных комитетов классового сотрудничества, состоящих в основном из представителей заинтересованных фашистских предпринимательских организаций и профсоюзов. Эти комитеты должны были функционировать в качестве подсобных совещательных органов специально учрежденного министерства корпораций и заниматься рассмотрением вопросов, касающихся условий труда и взаимоотношений между предпринимательскими организациями и фашистскими профсоюзами в соответствующих отраслях производства и отдельных районах.

Этим комитетам было присвоено название корпораций. По официальной фашистской терминологии, принятой с 1926 г., корпорациями назывались смешанные органы, имевшие своей задачей согласовывать деятельность различных групп «участников производства», т. е. организаций предпринимателей, рабочих, служащих, лиц свободных профессий, крестьян, кустарей и т.п., под руководством государства. Фашистские профсоюзы в первые годы своего существования отстаивали принцип объединения предпринимателей и лиц наемного труда в одной общей организации, и поэтому до 1926 г. называли себя «корпорациями», хотя в фашистском понимании таковыми по существу не были. До самого падения фашизма была сохранена раздельная организация предпринимателей и лиц наемного труда.

Совокупность всех предпринимательских, рабочих и прочих профессиональных организаций вместе с различными смешанными органами, в которых представители этих организаций были (или должны были быть) представлены, стала называться «корпоративной системой», т. е. системой, базирующейся на представительстве различных групп участников производства.

Однако для фашистской «корпоративной системы» характерно то, что она, по крайней мере до 1934 г., существовала без оформленных корпораций. Вместо корпораций, которые по закону от 3 апреля 1926 г. должны были представлять собой государственные органы, постоянно функционирующие по особому правительственному регламенту, были созданы так называемые «провинциальные межсоюзные комитеты», юридически неоформленные, состоявшие из представителей фашистских предпринимательских и рабочих организаций, префекта и секретаря фашистской партийной организации. На эти комитеты было возложено в первую очередь проведение снижения заработной платы и улаживание конфликтов, возникающих на местах между предпринимательскими и рабочими организациями. Для разрешения конфликтов, возникающих между центральными предпринимательскими и профсоюзными органами, был создан центральный межсоюзный комитет в Риме, сконструированный по тому же принципу, что и местные профсоюзные комитеты. Этой «реформой» корпоративной системы фашизм упростил процедуру наступления на рабочий класс, создав новый тип смешанного органа, не связанного никакими регламентами, в котором «букву закона» заменяло решение секретаря фашистской партии и префекта, выполнявших директивы фашистского правительства, или, иначе говоря, директивы крупного капитала.

Еще одним институтом «корпоративной системы» стал «государственный суд для принудительного разрешения коллективных трудовых конфликтов», предусмотренный все тем же законом от 3 апреля 1926 г. Этот суд должен был выносить обязательные для сторон решения по конфликтам, возникающим между предпринимательскими организациями и профсоюзами на почве заключения или проведения в жизнь коллективных договоров. Он был в свое время объявлен одной из основ «корпоративной системы» и классового сотрудничества. Введением принудительного разрешения государственным судом коллективных трудовых конфликтов фашисты пытались оправдать запрет стачек. Но итальянские промышленники сочли ненужным и нежелательным вмешательство государственного суда (хотя бы и фашистского) в область заключения и соблюдения коллективных договоров, – в особенности после того как стачки были запрещены, а нефашистские профсоюзы ликвидированы. Поэтому государственный суд по коллективным трудовым конфликтам фактически бездействовал. За первые шесть лет его существования были вынесены решения всего-навсего по тринадцати конфликтам, а о дальнейшей его деятельности мало что известно.

Между тем крупных коллективных конфликтов за все время насчитывалось множество. Распоясавшиеся капиталисты проявляли такую беззастенчивость в своем наступлении на рабочих, что фашистские чиновники, при всей своей покладистости, бывали вынуждены временами демонстрировать «сопротивление» слишком бесцеремонным требованиям, вызывавшим особенно резкие протесты со стороны рабочих. Поэтому случаи конфликтов фашистских профсоюзов с капиталистами были нередким явлением. Но эти конфликты не передавались в государственный трудовой суд, а переходили от низших профессиональных организаций к высшим, от провинциальных межсоюзных комитетов в центральный межсоюзный комитет, в министерство корпораций, к секретарю фашистской партии или к самому Муссолини. Разрешения этих конфликтов различными инстанциями тянулись годами, а предприниматели тем временем проводили задуманное в жизнь.

Со времени мирового экономического кризиса 1929– 1933 гг. начинается процесс некоторого распространения функций корпоративного аппарата на отношения между различными предпринимательскими группами. Предпринимательским «профессиональным» организациям было предоставлено право заниматься не только «регулированием трудовых отношений» (т. е. вопросами труда, заключением соглашений с фашистскими профсоюзами и т. п.), но и заключением экономических соглашений между различными группами сельских хозяев, промышленников, торговцев и т. п.

Весной 1930 г. с большой помпой было объявлено о создании так называемого национального совета корпораций (хотя сами корпорации, как мы видели, не существовали) в составе представителей предпринимательских организаций, фашистских профессиональных союзов и большого количества делегатов от фашистской партии, некоторых министерств и других учреждений. Совету корпораций было предоставлено право заниматься не только вопросами труда, но и экономическими проблемами. Однако вмешиваться в отношения между предпринимательскими группами он имел право только по требованию самих заинтересованных сторон, с предварительного разрешения главы правительства и с обязательством согласовывать с ним свои решения. Создание совета корпораций в соответствии с фашистской демагогией было объявлено «революционным» актом, знаменующим решительное вступление фашистской Италии на «корпоративный путь». В связи с этим событием Муссолини провозгласил профсоюзно-корпоративный строй «краеугольным камнем фашистского режима», «творением, придающим оригинальный характер фашистской революции». Он возвестил, что корпоративные учреждения – «неотделимы от фашистского строя, ибо они его определяют, отличают и четко отделяют от всякого другого строя. Фашистское государство либо корпоративное, либо не фашистское». Фашизм и корпоративный режим были объявлены равнозначащими понятиями.

Разгул корпоративной пропаганды наряду с очень осторожными попытками расширить «регулирующие» функции корпоративной машины отвечал усилившемуся во всех капиталистических странах под влиянием экономического кризиса государственному вмешательству в экономическую жизнь. Оно, как известно, было в основном направлено на преодоление кризиса за счет трудящихся масс и более слабых капиталистических групп. Под предлогом развития «корпоративной политики» и «корпоративного сотрудничества» классов и профессий фашизм проводил в годы кризиса политику снижения заработной платы, форсирования концентрации капитала и усиления капиталистических монополий, а также спасения прибылей обанкротившихся банков и трестов. Достаточно сказать, что одним из первых и важнейших актов национального совета корпораций в ноябре 1930 г. было решение о всеобщем снижении заработной платы в размере от 8 до 25%. Расхищение государственных средств под видом вмешательства государства в экономическую жизнь, участия в частных предприятиях и других форм «поощрения частной инициативы» приняли настолько разнузданный характер, что на них вынуждена была реагировать бюджетная комиссия существовавшей еще в то время фашистской «корпоративной палаты депутатов».

Следующий этап фашистского «корпоративного реформаторства» начался в период перехода капиталистического мира из стадии кризиса в стадию экономической депрессии, принявшей в Италии особенно затяжной и тяжелый характер.

Мировой экономический кризис 1929–1933 гг. застал итальянскую буржуазию вооруженной мощным аппаратом для подавления масс и организованного наступления на их благосостояние. Это значительно облегчало переложение расходов по изживанию кризиса на трудящихся. Но падение уровня жизни народных масс в результате политики фашизма еще более углубляло внутренние противоречия итальянского капитализма и значительно затрудняло выход из кризиса.

Начавшийся в 1933–1934 гг. рост промышленной продукции в Италии носил неустойчивый и неравномерный характер и поддерживался в основном увеличением государственных заказов военной промышленности. Рост промышленной продукции не сопровождался ни сколько-нибудь значительным обновлением основного капитала, ни улучшением положения рабочих масс, ни увеличением платежеспособного спроса со стороны населения.

Выход из кризиса затруднялся для итальянской буржуазии также и ухудшением международной обстановки. Резкое обострение международных экономических и политических отношений, чему в огромной степени содействовал своей внутренней и внешней политикой фашизм, сильно сказывалось на экономике Италии и в частности вызывало падение ее экспорта с соответствующим ухудшением торгового баланса.

26 мая 1934 г. Муссолини выступил в палате депутатов с речью, в которой дал самую мрачную оценку экономического положения Италии. Он открыто признал, что итальянская экономика, несмотря на некоторое улучшение конъюнктуры, в общем и целом находится в плачевном состоянии. В этом выступлении Муссолини в сущности была намечена ближайшая программа действий итальянского империализма. Итальянская буржуазия, испытывавшая серьезные экономические трудности, которые ей не удавалось преодолеть бесконечным нажимом на рабочие массы и крестьянство, и поощряемая обострением противоречий между Германией, в которой к тому времени пришел к власти Гитлер, Францией и Англией, решила приступить с оружием в руках к осуществлению своих давнишних империалистических планов. В качестве исходного пункта и плацдарма для борьбы за создание империи итальянские фашисты наметили Абиссинию.

В период резкого ухудшения внутреннего положения Италии и принятого фашистами курса на войну фашистская демагогия достигла своего апогея. Муссолини решился извлечь из «корпоративизма» все, что только было возможно для усиления фашистской пропаганды и намеченного уже в то время перевода экономики Италии на военные рельсы.

В феврале 1933 г. была декретирована новая «корпоративная реформа», – создание 22 корпораций по всем отраслям народного хозяйства.

Корпорации были составлены из одинакового количества представителей от фашистских предпринимательских организаций и профессиональных союзов важнейших отраслей производства, торговли и сельского хозяйства плюс небольшое представительство от фашистских организаций ремесленников, инженерно-технических работников и кооперативов. Кроме того, во все корпорации входили по три представителя фашистской партии. Председателем всех корпораций являлся Муссолини в качестве министра корпораций, который в каждой отдельной корпорации назначал себе заместителя из состава представителей фашистской партии.

Этим отраслевым корпорациям в основном были присвоены те же самые функции (с теми же ограничениями), которые раньше возлагались на национальный совет корпораций. Последний был заменен «ассамблеей» (пленумом) всех 22 корпораций, которые являлись по существу только совещательным, подсобным правительственным органом. Они не имели своего собственного аппарата и не пользовались правом юридического лица.

Корпорациям было предоставлено право высказывать свое мнение по различным экономическим вопросам, касающимся интересующих их отраслей производства. Но они могли это делать только по предложению заинтересованных правительственных органов. Корпорациям также предоставили право вырабатывать нормы и соглашения, регулирующие условия труда и взаимоотношения между предпринимательскими и «рабочими» организациями, а также между различными предпринимательскими группами. Однако этим правом они могли пользоваться только по требованию какой-нибудь из заинтересованных сторон и в каждом случае со специального предварительного разрешения главы правительства. Принятые решения должны были пройти через пленум корпораций и получали обязательную силу только после их опубликования в форме декрета, подписанного главой правительства.

Кроме того, корпорациям было предоставлено право предпринимать «попытки к мирному урегулированию коллективных трудовых конфликтов». Однако этим должно было ведать не руководство корпорации, а специальная комиссия, назначаемая из членов корпорации ее председателем, т. е. лично Муссолини.

Этой реформой, по уверениям фашистских пропагандистов, завершался и увенчивался корпоративный строй, окончательно определялся «корпоративный» характер фашистской экономики, которая якобы отныне регулировалась государством.

Для широких масс корпорации изображались как организации, преследующие своей целью осуществить социальную справедливость, уменьшить разрыв между уровнем жизни различных социальных групп, обеспечить трудящимся работу, справедливую заработную плату и приличное жилье, привлечь их к участию в регулировании производства и т. д. Слово «корпоративный» употреблялось фашистской пропагандой в смысле «надклассовый», «справедливый», «исходящий из общих интересов».

Уже сама структура корпораций и присвоенные им функции показывают, что они, как и вся корпоративная машина, представляли собой орудие, которое могло быть по усмотрению Муссолини и стоящего за ним монополистического капитала использовано против рабочего класса и мелкой буржуазии. В то же время она в корне исключала всякую возможность воздействия трудящихся и значительной части самой буржуазии на политику финансового капитала. При всем этом развитие «корпоративной системы» и сам принцип «корпоративного регулирования экономики» принимались буржуазией с неохотой, как неизбежное зло, как вынужденная дань социальной демагогии. Итальянская буржуазия охотно принимала и даже добивалась государственного «контроля» и вмешательства в экономику и политику, поскольку дело шло о финансировании государством частных предпринимателей и о фактическом осуществлении их контроля над народным хозяйством посредством государства. Но капиталисты были против всяких попыток вмешательства в их взаимоотношения с государственным аппаратом, в их «личную унию» с фашистским правительством со стороны элементов, не принадлежащих к финансовой олигархии или к ее прямым агентам. Кроме того, обострение классовых противоречий и столкновение интересов различных капиталистических групп и клик достигло такой степени, что даже инсценировка сотрудничества между ними, хотя бы на базе самого урезанного, самого фальсифицированного представительства, внушала тревогу верхушке финансового капитала. Она опасалась, как бы социальные и групповые противоречия не прорвались наружу в корпоративных органах. Для сращивания с государственным аппаратом и расширения фактического контроля над экономикой страны воротилы финансового капитала не нуждались в корпорациях. К их услугам были независимый от всякого общественного контроля государственный и партийный аппарат фашизма, мощные тресты, синдикаты и ряд финансово-экономических «полугосударственных органов», ничего общего не имевших ни с корпорациями, ни с корпоративными принципами. И без помощи каких бы то ни было «корпораций» буржуазная элита имела возможность при содействии государства проводить принудительное и полупринудительное слияние целых отраслей производства.

Создание корпораций произошло поэтому после долгих колебаний и сопровождалось ожесточенной закулисной грызней в правящих кругах. Оно в последнем счете было вызвано потребностью максимально усилить фашистскую риторику, прикрыть проведение новых планов ограбления страны монополистическим капиталом, а также расчетами на возможное использование корпораций для военной мобилизации экономики.

Можно предположить, что, создавая корпорации, Муссолини рассчитывал возложить на них функции военно-промышленных комитетов и использовать их для инсценировки национального единства и классового сотрудничества при проведении мероприятий по материальной и идеологической подготовке к войне и укреплению тыла.

Однако, как скоро показала практика, корпорации оказались не только лишенными всяких социальных функций, но даже их роль в военной подготовке страны оказалась незначительной. Дело в том, что как раз в предвоенной и военной обстановке магнатам финансового капитала вовсе не было надобности выносить свои планы и практические вопросы на обсуждение громоздких и пестрых по составу корпораций. Над разработкой и проведением военно-хозяйственных планов и мероприятий итальянского империализма работали специальные органы, непосредственно связанные с правительством и руководящими капиталистическими кругами, а пресловутым корпорациям была отведена преимущественно декоративная роль. Их созывали, чтобы придавать «корпоративный» вид решениям, которые принимались за кулисами хозяевами фашистской Италии. Вскоре их почти совсем перестали созывать. Функции разбора трудовых конфликтов, теоретически и с оговорками присвоенные корпорациям, были возложены на профсоюзное бюро фашистской партии, и корпорации оказались пустым местом. Лишь в 1937 г., когда широко развернулась «борьба за автаркию» (самообеспеченность, самодостаточность государства), для корпорации нашлось применение в «корпоративной системе».

Но роль корпораций свелась к тому, что под их вывеской и лишь частично из их состава были созданы узкие «технические» и «совещательные» комитеты, занимавшиеся разработкой чисто технических проблем реконструкции промышленности, внедрения суррогатов и национального сырья, вопросами о выдаче разрешений на открытие и переоборудование предприятий и т.п. Эти комитеты непосредственно сносились с министерством корпораций и органами, руководившими «борьбой за автаркию», и фактически подменили собой корпорации. О великих «революционных» и «социальных» функциях корпораций больше не было речи.

Настороженное отношение к «корпоративной системе» не помешало капиталистам извлечь из нее максимальные политические и экономические выгоды. Для итальянской буржуазии, а также для международной буржуазии, ценность этой системы заключалась прежде всего в ее практике регулирования трудовых отношений, т.е. в том, что корпоративная машина оказалась в руках фашизма тем своеобразным средством против классовой борьбы, о котором буржуазия давно мечтала. Важнейшими составными частями корпоративной машины – ее базой, являлись фашистские профсоюзы и предпринимательские профессиональные организации (которые не следует смешивать с трестами, картелями и т. п.). Эти организации в отличие от других в значительной части фиктивных «корпоративных» органов и институтов (принудительного государственного суда по коллективным трудовым конфликтам, корпораций и т. п.) существовали не только на бумаге и функционировали более или менее регулярно, опираясь на разветвленный бюрократический аппарат.

Фашистские профсоюзы «опекали» рабочие массы, а предпринимательские профессиональные организации руководили непрерывным наступлением капитала на труд, осуществляя к тому же контроль средними и мелкими предпринимателями, крестьянством, торговцами, высшим административно-техническим персоналом предприятий и даже над мелкими домовладельцами.

Фашистская пропаганда пыталась выдавать «корпоративную систему» за систему, осуществляющую равенство труда и капитала в лице сотрудничающих между собой «равноправных» предпринимательских и рабочих организаций. Но характерной особенностью такого сотрудничества являлось не только то, что оно осуществлялось якобы от имени труда злейшими врагами рабочего класса, его тюремщиками из фашистских профсоюзов, но и то, что сами фашистские функционеры находились в условиях явного неравенства с представителями капитала, и права «представителей труда» бесцеремонно ограничивались и попирались. Вся система «корпоративного сотрудничества», начиная от структуры профсоюзов и кончая формами разрешения трудовых конфликтов, была построена так, что сводила до минимума возможность фашистских профсоюзов фактически участвовать в определении условий труда и оказывать воздействие на предпринимателей. Последний же был юридически и фактически полновластным владыкой у себя на предприятии, тогда как представители профсоюзов по собственному признанию фашистской печати «не допускались на порог фабрики». В то время как во главе фашистских профсоюзов стояли послушные чиновники министерства корпораций, материально от него зависящие, руководителями предпринимательских «профсоюзов» являлись крупнейшие хищники финансового капитала, фактически определявшие внутреннюю и внешнюю политику правительства.

Корпоративное законодательство, связывавшее по рукам и ногам рабочий класс, давало огромные выгоды и преимущества предпринимателям: их организации превратились в грозную, концентрированную силу, располагавшую всеми средствами политического и экономического давления на рабочие массы.

Фашизм усматривал осуществление равенства между трудом и капиталом в том, что законом запрещались не только стачки, но и локауты. Однако нетрудно понять, что у промышленников и помещиков, поддерживаемых всеми силами государственного и «корпоративного» аппарата, не было надобности прибегать к локауту как средству борьбы против рабочего класса. Кроме того, массовые увольнения в связи с сокращением производства, проведением рационализаторских мероприятий и тому подобными причинами законом не были запрещены, и итальянские буржуа в случае необходимости имели возможность проводить локауты и всякого рода массовые увольнения под предлогом требований производства. В частности, они широко прибегали к массовым увольнениям для замены мужского труда женским, квалифицированных рабочих – неквалифицированными или для обратного приема уволенных рабочих на условиях пониженной оплаты труда. Свое неограниченное право увольнения рабочих капиталисты использовали не только против политически неблагонадежных или недостаточно покорных рабочих, но и против чем-нибудь не угодивших им активистов и руководителей фашистских низовых профсоюзных организаций. Крупные предприниматели и их организации часто игнорировали фашистские профсоюзы, относились к ним с пренебрежением. Можно сказать, что прямой, постоянной связи и непосредственного сотрудничества между предпринимательскими организациями и профессиональными союзами фактически не было. Предприниматели, в особенности на местах, всячески уклонялись от этого. Даже совместный разбор предпринимательскими организациями и профсоюзами сравнительно мелких трудовых конфликтов не был налажен при фашистском режиме: примирительные камеры и третейские суды, существовавшие в Италии до фашизма, были им ликвидированы. Фактическими связующими органами между предпринимательскими организациями и профсоюзами являлись руководство фашистской партии и министерство корпораций, которому предпринимательские центральные организации были подчинены только номинально, а фашистские профессиональные союзы – фактически. Все мало-мальски значительные вопросы, касавшиеся взаимоотношений между капиталом и трудом, между предпринимательскими организациями и профессиональными союзами, разрешались обыкновенно при участии и под диктовку распорядителей капитала.

Эта «гибкая» с фашистской точки зрения форма сотрудничества между профсоюзами и предпринимательскими организациями давала последним ряд дополнительных преимуществ: она оставляла широкий простор для уклонения от выполнения принятых решений, открывала многочисленные возможности для закулисных махинаций и маневров против своих профсоюзных партнеров по классовому «сотрудничеству». Когда мероприятия предпринимателей слишком резко противоречили закону, капиталисты апеллировали к представителям фашистской партии, и последние предлагали профессиональным союзам «ради блага нации» поступиться интересами рабочего класса и прочего мелкого люда.

В политической области «корпоративная система» была использована как предлог для ликвидации всякого следа политических выборов. После роспуска парламента в 1929 г. была создана карикатура на него в виде так называемой «корпоративной палаты» (депутатов). Кандидаты в этот орган намечались Большим Советом фашизма из состава руководителей фашистских предпринимательских объединений, профессиональных союзов и других организаций, а население принуждалось голосовать за этих кандидатов по единому общегосударственному списку. В связи с созданием 22 корпораций «корпоративная палата» была ликвидирована и ее место заняла в 1939 г. так называемая «палата фаши [фашистских организаций] и корпораций», составленная из национального совета фашистской партии и советов всех 22 корпораций. При этом функции палаты фаши и корпораций были еще больше урезаны по сравнению с прежней корпоративной палатой. Фактическим хозяином палаты фаши и корпораций стал председатель, которого назначал Муссолини. Многие важные вопросы могли быть по решению Муссолини и председателя палаты изъяты из рассмотрения и переданы для разбора в узкие комиссии, назначаемые единолично председателем, а оттуда идти на утверждение Муссолини.

В результате этой реформы группы крупнейшей итальянской буржуазии получили возможность иметь своих представителей в фашистском законодательном органе без всякой избирательной процедуры. Помещики, заправилы трестов и банков или их агенты, входившие в руководство соответствующих «профессиональных» предпринимательских организаций и в качестве представителей последних в соответствующие «корпорации», автоматически становились членами палаты фаши и корпораций и ее бесконтрольных комиссий (после их утверждения главой правительства, конечно же). Вместе с тем магнатам финансового капитала больше не мешало существовавшее в старом избирательном законе запрещение избирать в парламент владельцев предприятий, работающих на государство или получающих от него субсидии.

«Корпоративная система» была использована фашизмом для неистовой шумной саморекламы, вопиющей по степени своей лживости и наглости.

В пропаганде проводилась линия спекуляций на средневековых цеховых традициях итальянской мелкой буржуазии, а также усилившейся, особенно под влиянием экономического кризиса 1929–1933 гг. и побед социализма в СССР, тяге мелкобуржуазной интеллигенции к плановому хозяйству. Одно время пускались в обращение некоторые «левые» варианты теории «корпоративизма», объявлявшие задачей корпоративного строя превращение рабочих в «совладельцев» предприятий, требовавшие привлечения фашистских профсоюзов в качестве мнимых представителей «труда» к участию в управлении предприятиями и трестами и т. д.

Фашизм объявлялся режимом, впервые в истории человечества уничтожившим одностороннюю власть капитала. Корпоративный строй выдавался за особый несоциалистический и некапиталистический строй, гармонически примиряющий интересы труда и капитала, сочетающий частную инициативу с государственным контролем и в качестве такового снимающий с порядка дня социалистическую революцию.

Корпоративная демагогия использовалась и для военной идеологической обработки населения. Колониальная империя, создание которой было объявлено жизненной задачей фашизма, рисовалась апологетами корпоративизма как новый вид «империи труда», которая будет основана на каких-то новых корпоративных началах с участием «труда». Империалистические, захватнические войны, к которым фашизм стал особенно интенсивно готовиться с 1933–1934 гг., изображались как столкновение двух систем – «корпоративной» и капиталистической, как борьба за распространение корпоративных идей и корпоративного строя во всем мире.

Эта чудовищно лживая по своей несуразности сказка в течение ряда лет повторялась на все лады и восхвалялась фашистами, их агентами и подхалимами за границей. И, надо сказать, что этот «опиум» имел спрос, пользовался известным успехом, преимущественно в мелкобуржуазных интеллигентских кругах Италии и других буржуазных стран.

На некоторые мелкобуржуазные и отсталые рабочие слои Италии, а также на часть рабочих, развращенных антимарксистскими идеями классового сотрудничества, оказывала влияние, конечно, не практика, а «теория» корпоративизма в ее левых вариантах. Она вызывала или поддерживала их иллюзии о возможности, постепенно совершенствуя и развивая корпоративные органы, «безболезненно» перейти к социализму или к «идеальному» корпоративному строю, постепенно «прибрать к рукам капитал». Корпоративная головомойка служила идеологическим оружием для функционеров фашистских профсоюзов и прочих массовых организаций. Ее использовали многие перебежчики из ряда социалистических и демократических организаций для оправдания своего предательства. Она оказала влияние и на известную часть итальянских и международных деятелей рабочего движения. Часть из них готова была видеть в теории корпоративизма нечто родственное различным интеллигентским и реформистским теориям «планового хозяйства», «регулируемой экономики» и т.д., особенно расцветшим в период кризиса 1929–1933 гг.

Муссолини стремился усилить влияние фашизма на крестьянство, городскую мелкую буржуазию и молодежь при помощи папского престола. Согласно этим соображениям он ликвидировал в 1929 г. старинный конфликт между итальянским государством и Ватиканом. По договору, заключенному между Муссолини и папой Пием XI в Риме, в Латеранском дворце (потому и получившему название Латеранского договора), Папа отказался от претензий на все свои бывшие светские владения в Италии, в том числе и на Рим. Муссолини со своей стороны уплатил контрибуцию в размере 1 750 млн. лир, ввел в школах обязательное религиозное обучение, узаконил церковный брак и предоставил ряд привилегий католическому духовенству.

Своё доминирующее положение над трудящимися фашизм стремился использовать для разложения их рядов, развращения неустойчивых элементов мелкими подачками, предоставления различных льгот своим сторонникам и агентам. Особенно упорную, настойчивую работу вели фашисты над идеологическим развращением молодежи. Они пробуждали и разжигали в ней шовинизм и воинственные грабительские позывы, заражали ее человеконенавистничеством, внушали ей презрение к культурным ценностям других народов, искореняли в ней гуманность и стремление к самостоятельному мышлению, превращая таким образом в слепое орудие фашистского насилия и террора. Фашистский лозунг для молодежи гласил: «Верить, повиноваться, сражаться!»

Продолжение следует...