«На Крайнем Север», из воспоминаний Чикунова Геннадия Николаевича (часть 2)

Часть 2 (продолжение, начало по ссылке)

Работа машинистом ШПА-2А

Почти все агрегаты, смонтированные на этой машине, кроме компрессора, мне были знакомы, и поэтому я сдал этот экзамен без каких – либо проблем.

На следующий же день, после зачисления меня в геологоразведку, я приступил к новой работе. В тот год, геологоразведочная партия производила оконтуривание слюдяного месторождения, примерно в пяти километрах от посёлка, и добираться до рабочего места нужно было пешком.

Шурфопроходческий агрегат, на котором мне предстояло работать, состоял из вагончика на колёсах, внутри которого были установлены: дизель, генератор, компрессор, пускатели и различные электрощитки. С наружной стороны, стрела с лебёдкой, к тросу которой прицеплялась кованая бадья, для подъёма горной массы из шурфа. Горный участок, куда я был зачислен, занимался проходкой разведочных шурфов, глубиной до 25 метров. Кроме того, проходкой разведочных канав и котлованов.

Начальником участка был опытный со стажем горняк, эстонец, Рейнберг Эдгар Карлович. Это был энергичный, неугомонный, всё время что-то изобретавший, строгий и требовательный человек. Говорил он по-русски хорошо, но с большим акцентом. Как известно, Ковдор – город пограничный. Однажды, из-за его акцента, пограничники приняли его за финского нарушителя границы. Когда он очень сердился, то переходил на эстонский язык, и самым страшным ругательством было для него слово: «Курат». В переводе на русский, насколько мне известно, это означает чёрт. Несмотря на то, что у него жена была русская, он до конца своей жизни, так и не отделался от акцента.

В его характере сочетались, казалось бы, взаимоисключающие черты. Он мог быть спокойным, добродушным, понимающим, справедливым, в то же самое время вспыльчивым, жёстким и даже жестоким. Однажды, за какую-то провинность, он чуть ни побил одного проходчика. Если бы их не разняли, то он наверняка намял бы ему бока. Проходческая бригада состояла из шести или семи человек. Один или два проходчика загружали бадью в забое, стволовой следил за ходом бадьи по стволу шурфа при спуске и подъёме, машинист ШПА – 2А осуществлял спускоподъемные операции, два проходчика производили обработку поднятой из забоя породы. По мере надобности, в забой опускался взрывник, и взрывал пробуренные шпуры.

Сами шурфы представляли собой горную выработку округлой формы, диаметром два метра. Через каждые, примерно, три метра проходки, в шурф вставлялись два стальных кольца, скреплённые между собой круглыми, двадцатимиллиметровыми стальными, трёхметровыми прутьями. В промежуток, между горной породой и кольцами, вставляли доски, толщиной 40 мм. Следующие три метра, забой сужали, и опускали кольца меньшего диаметра, и таким образом, проходили шурф до проектной глубины. Несмотря на такое мощное крепление, были случаи, когда порода сминала стальные кольца и прутья в лепёшку, а толстые доски превращала в труху. Однажды мне довелось быть свидетелем, как всё это происходит.

По каким-то причинам, руководство Ёнской геологоразведочной экспедиции решило забрать у нас ШПА – 2А и передать другой геологоразведочной партии. В результате чего мы, машинисты этого агрегата, остались не у дел, и нас перевели в проходчики. Очутиться впервые под землёй или в глубокой яме, ощущение не из приятных. Каждый камешек, упавший сверху, каждое потрескивание крепи, настораживает, и вызывает чувство страха. Кажется, что земля– матушка, в отместку за вторжения в её недра, даванёт, и замурует нас в этой сырости, заживо.

В одну из смен, когда мы работали в забое с опытным проходчиком Колей белорусом, мне показалось, что крепь потрескивает не так, как в прошлые смены, а несколько сильней. Шурф проходил через плывун, и пространство между досками и стенками шурфа, заметно уплотнялось. От такой коварной породы, можно было ожидать любых, самых неожиданных, сюрпризов. Своими опасениями, я поделился с Колей, на что он только посмеялся надо мной, сказав, что новичкам, всё время кажется, что доски не выдержат и всё сейчас рухнет. Тут всё рассчитано! Никакая порода не может сломать доску, сороковку. Я ему, как опытному проходчику поверил, продолжил работу, а чувство тревоги не покидало меня, и продолжало теребить душу.

Время приближалось к полудню, и я уговорил Николая подняться наверх и пообедать. Посмотрев на часы, он немножко помедлил, но согласился. Шурф был ещё не глубокий, около десяти метров и мы, поднявшись по подвесной железной лестнице, уселись трапезничать рядом с горной выработкой. Не успели мы опустошить свои «тормозки», которые принесли из дома, как под землёй, откуда мы только что вылезли, раздался страшный скрежет, шум и треск ломающихся досок. Земля под нашими ногами вздрогнула, и устье шурфа приобрело неопределённую форму. Подбежав к шурфу, мы увидели вместо выработки округлой формы десятиметровой глубины, неглубокую ямку, со смятыми железными кольцами и торчащими из земли, переломанными досками.

От всего увиденного, у меня побежали по спине мурашки. Я представил себе, что бы с нами было, если бы я не уговорил Колю вылезти из шурфа, пообедать. Коля, увидев всё это, зачем-то снял шапку, бросил её на землю и смачно выругался. На мою реплику, о том, что у меня был не ложный страх новичка, как он предполагал, а реальная опасность, он не ответил, только посмотрел на меня какими-то ошалелыми глазами, и сев на траву, тупо уставился в землю. Потом все говорили, что мы родились в рубашке.

При подобном обвале, произошедшем в геологоразведочной партии, располагавшейся недалеко от Кандалакши, два проходчика погибли. Очевидцы рассказывали, что эти два парня были раздавлены породой до такой степени, что их тела были плоские как блины.

Наш аварийный шурф был заброшен, и мы произвели «зарезку» нового, в другом месте.

Но это всё было потом, а во время моей работы на ШПА - 2А машинистом, я чуть было ни покалечил проходчиков, находящихся в это время в забое.

Чтобы бадья, после загрузки в забое породой, шла по стволу шурфа ровно, без раскачки, её сначала нужно было «оторвать» от земли на несколько сантиметров, а после того, как проходчики уравновесят её, поднимать. За ходом бадьи, обычно следил стволовой, который, стоя у устья шурфа, подавал сигналы машинисту. В ту злополучную смену, всё шло как всегда: проходчики грузили в забое породу, я при помощи лебёдки вытаскивал гружёную бадью на поверхность, разгружал её и опускал пустую в забой.

В очередной раз, после получения сигнала из забоя, о начале подъёма, я всё сделал, как положено, и после небольшой паузы, начал подъём. Несмотря на то, что от стволового никаких тревожных сигналов не последовало, через несколько секунд после начала подъёма, произошёл сильный рывок троса, и послышались тревожные крики из чрева шурфа. Выскочив из кабины, и заглянув в шурф, я увидел валяющиеся в забое доски, которыми было обшито лестничное отделение.

Как ни странно, проклятья, сыпавшиеся из забоя в мой адрес, меня даже обрадовали. Это говорило о том, что все живы, и никто не пострадал, а всё остальное, уже не имело особого значения. Это уже считалось чрезвычайным происшествием, и этот случай расследовался руководством ГРП. Проходчикам просто повезло, что доски пролетели мимо их. При падении сверху, какого-либо предмета, в шурфе бежать некуда, вся надежда только на то, что он пролетит мимо.

Виновным был признан стволовой, который не заметил раскачки бадьи. Его тут же перевели на другую работу. Вдобавок ко всему, у него было слабое зрение, и он плохо видел вдаль.

Однажды произошёл случай, который очень трудно предусмотреть заранее. Один из проходчиков, находясь в забое, пробивал шпуры для закладки взрывчатки, а другой в это время наверху обшивал досками устье ствола. У одного гвоздя, при забивки его в доску, отвалилась шляпка, с большой скоростью полетела вниз и вонзилась в плечо проходчику, работавшему в забое. Рана была не очень серьёзная, но человеку пришлось оказывать медицинскую помощь.

При помощи шурфов, которые мы проходили, геологи определили, что мы напали на очень богатое месторождение слюды флогопита. Впоследствии, это месторождение заняло по запасам первое место в мире. Для более точного определения количества залегания слюды на данном участке, было принято решение заложить разведочную шахту глубиной 144 метра.

Первоначально, проходку ствола шахты производили при помощи экскаватора, прицепив к нему, вместо ковша, огромную стальную, кованую бадью. В одну из смен, трос, на котором висела бадья, порвался, и доверху гружёная бадья полетела вниз, где работали проходчики, и почти на половину своей полутораметровой высоты вонзилась в землю. На счастье, здесь тоже обошлось без жертв. И что примечательно: именно на этом месте, мы проходили тот шурф, на котором бадьёй вырвали доски и чуть ни покалечили своих проходчиков. Видимо, Хозяйка слюдяной горы, таким образом, выказывала своё недовольство нашим вторжением в её владенья. К счастью без жертв.

На этих шурфах был ещё один случай, который чуть-было ни закончился трагически. На Ковдорском массиве, все породы, в основном, скальные и каждый метр проходки приходилось проходить при помощи взрывчатки. При помощи кувалды, ломика или шлямбура, пробивалось в земле необходимое количество шпуров. Взрывник заряжал эти шпуры необходимым количеством взрывчатки, поджигал бикфордовы шнуры, залезал в бадью и выезжал на поверхность. Практиковалась вот такая технология взрывных работ.

В одну из смен, где машинистом был мой сменщик дядя Саша, взрывник, забрав с собой необходимые материалы для взрыва, залез в бадью и опустился в шурф. Зарядив около десятка шпуров, он крикнул, что сейчас будет поджигать бикфордовы шнуры, чтобы машинист приготовился вывезти его из шурфа. Получив подтверждение, что его поняли, он поочерёдно поджог все шнуры, залез в бадью и дал команду на подъём. Дядя Саша включил лебёдку, и в это время, как назло, заглох двигатель. Чтоб его завести, нужно какое-то время, а бикфордовы шнуры неумолимо продолжали приближаться к заряженным шпурам со скоростью один сантиметр в секунду. Взрывник кричал, метался по забою и крыл всех матерными словами. Перерезать шнуры, было уже поздно.

Лестницы, которая по правилам техники безопасности должна была висеть сверху, не было. Когда взрывник понял, что до взрыва остаются секунды и сверху ему уже никто не поможет, он вскочил в бадью, ухватился руками за трос и полез по нему, как по канату, вверх. Глубина шурфа была пять - восемь метров, и он до взрыва успел добраться до верха.

Взрывы начались сразу же, как только он отцепился от троса. Все были в шоке, от случившегося, и в то же самое время, поражены ловкостью взрывника, который за считанные секунды, сумел выпорхнуть из шурфа по двенадцатимиллиметровому тросу. Через несколько дней, когда Толя успокоился (так звали взрывника), его просили повторить проделанный трюк, на что он только отмахивался. Он и сам недоумевал, как ему это удалось сделать. Подобные случаи подтверждают суждения о том, что человек не полностью использует способности, которые в нём заложены. Не зря в народе говорят, что пока гром не грянет, мужик не перекрестится. После этого случая, стали постоянно опускать в забой подвесную лестницу.

Спустя какое-то время, дядя Саша, который был за машиниста в той смене, повесился, не оставив никакой записки. Причём покончил он с жизнью необычным, оригинальным способом: привязал верёвку с петлёй к спинке кровати с наружной стороны, лёг на пол, накинул петлю на шею и задохнулся. Было подозрение, что его кто-то задушил, а потом инсценировал самоубийство. Эти подозрения основывались на том, что когда его обнаружили, петля на шее была затянута не туго. При таком натяжении, задохнуться невозможно. В то же самое время говорили, что при наступлении смерти, он мог вытянуться и ослабить петлю. Так до конца этот случай и не был разгадан.

На горном участке работали одни мужчины. Что постарше, на канавах, а помоложе на шурфах. Несмотря на тяжёлый и небезопасный труд, ребята, во время работы, умудрялись порезвиться и подшутить друг над другом. Молодость давала о себе знать. Следует отметить: в геологоразведку приходили, в основном, люди одержимые и с хорошо развитым чувством юмора.

Все вскрываемые породы геологоразведочными канавами и шурфами, геологами тщательно зарисовывались, и документировались. В конце каждой смены, геолог замерял глубину проходки, и зарисовывал вскрытые породы. Обычно, геологи приходили задолго до окончания смены, и коротали время в вагончике, стоящим рядом с шурфом. Там был столик, скамейки для сидения и железная печка, топившаяся дровами.

Однажды геолог, Богомаз Леонид Петрович, пришёл на шурф, как всегда, пораньше, разлёгся в вагончике на скамейке у раскалённой печки, и уснул. Ребята заметили это, и решили над ним подшутить. Залезли на крышу, положили большой кусок снега на дымовую трубу и, между делом, стали наблюдать, чем всё это закончится. Дым начал заполнять вагончик, а Леонид Петрович так и не просыпался. Уже клубы дыма начали просачиваться через различные щели, а геолог продолжал смотреть сладкие сны. Столь долгое сновидение всех начало тревожить. Все понимали, что эта шутка может обернуться трагедией. Когда все поняли, что шутка не удалась, и было принято решение срочно открыть трубу и вывести спящего, дверь неожиданно с шумом распахнулась, и из вагончика, вместе с клубами дыма, согнувшись в три погибели, вылетел Леонид Петрович. Ступив на снег, он выпрямился, протёр глаза и, увидев на трубе комок снега, погрозил кулаком в нашу сторону. Все думали, что он устроит скандал, но он посмеялся вместе со всеми, и на этом всё закончилось.

Шурфы и канавы вскрывали всё новые и новые массивы с богатым содержанием флогопита и вермикулита. Местами попадались отдельные пласты таких размеров, что вызывали удивления даже геологов. В одном из шурфов, мы раскопали слюду около метра в длину, и почти полметра толщиной. Геологи стояли над душой и умоляли проходчиков вытащить этот пласт из шурфа целиком с наименьшими потерями, с тем, чтобы отправить его в Ленинград, в геологический музей. С большим трудом, и с наименьшими потерями, это удалось сделать, и этот пласт был отправлен в музей Ленинграда. Ещё одна посылка была отправлена знаменитому авиаконструктору Туполеву. Жжёный вермикулит, при малом весе, является отличным звуко- и теплоизолятором, что для авиации является очень ценным материалом.

К сожалению, не все горные выработки удавалось пройти до плановой глубины. Иные шурфы разрушали плывуны, а в некоторых был такой приток воды, что насосы не в состоянии были с ними справиться. Один шурф, помню, начал водоточить чуть ли ни с первых метров зарезки. Примерно до двадцатиметровой глубины наши насосы ещё как-то справлялись. Проходчики, стоя в воде по калено, в прорезиненных гидрокостюмах, умудрялись пройти за смену сколько – то сантиметров проходки. А на отметке двадцать пять, вода стала поступать в забой в таком количестве, что наши насосы не в силах были с ней справиться. Это место для геологов оказалось настолько интересным, что они, несмотря ни на что, не желали закрывать этот шурф. Из какого-то ленинградского научно-исследовательского института, заказали экспериментальные глубинные насосы. Приехавшие инженеры со своим детищем, не смогли откачать поступающую воду, и шурф, на глубине двадцати пяти метрах, пришлось всё – таки закрыть. Его не засыпали несколько лет, в надежде на то, что со временем найдётся средство откачать воду и появится возможность пройти ещё несколько недостающих метров. Такого механизма так и не нашлось, и шурф самоликвидировался.

В 1961 году исполнилось шесть лет, как я был связан с дизельными установками, и считал, что уже знаю все их болячки. Но случай, произошедший с дизелем на ШПА 2А, опроверг моё мнение.

В одну из смен, неожиданно, из выхлопной трубы вырвался столб пламени, и полетели в разные стороны раскалённые огненные искры. Даже когда я заглушил дизель, из выхлопной трубы продолжал извергаться огненный фонтан с метр высотой и раскалённые искры разлетаться по всему лесу. Причём пламя вылетало с таким напором и шумом, словно из – под газовой горелки. Кругом был ягель, и была опасность лесного пожара. К счастью, пожара удалось избежать, и огненный фонтан также неожиданно прекратился. С таким явлением, я встретился впервые и долго не мог понять причину его появления. Разгадка оказалась совсем простой: в выхлопной трубе скопилось много сажи, и при нагреве она загорелась. Вот так я узнал ещё про одну болячку дизельных двигателей.

При моём зачислении в Ковдорскую ГРП, место в общежитии мне дали не сразу, а спустя примерно неделю. Всё это время, мне пришлось пожить в общежитии, в комнате, где жила Фая. Это был барак по улице Кирова, половина которого было занято под общежитие, а вторую половину занимала библиотека. Напротив, этого барака был расположен продуктовый магазин, который все называли: «Деревяшка».

Геологоразведочное общежития располагалось в низеньком, дощатом домике, с низким потолком и засыпными стенами. При строительстве, в качестве утеплителя, был использован шлак, который засыпался между досок. Со временем шлак уплотнился, образовались пустоты, и холодный воздух беспрепятственно гулял по комнате. Вода, стоящая в вёдрах замерзала до такой степени, что прежде чем до неё добраться, нужно было кружкой пробить в ведре лунку. Небольшая плита, стоящая в углу, быстро остывала и поддерживала относительное тепло, только пока топилась. Стоило ей погаснуть, как тут же морозный воздух начинал заполнять комнату. Условия жизни были почти такие же, как на целине в палатке. С той только разницей, что помещение было дощатым и вместо керосиновой лампы под потолком висела электрическая. А все удобства были также во дворе.

Посёлок геологов, был расположен в западной части озера Ковдора, напротив горы, где производилась нарезка будущих горизонтов рудника «Железный». На покатом берегу кроме нескольких жилых домиков с такими же засыпными стенами, была контора, кернохранилище и материальный склад. Здесь же находилась метеостанция, и домик воинской части, где расположились связисты, обслуживавшие какую-то очень важную линию.

Геологоразведочные партии, словно меха от гармони, которые то растягивают до предела, то сжимают до минимума. То набирают работников, то сокращают. Поэтому, основной контингент жителей посёлка, был мужской. Семейных жителей было мало, по причине, частых сокращений штатов и отсутствия капитального жилья. Геологоразведка относилась к Севера-Западному геологическому управлению СЗТГУ, которое располагалось в Ленинграде, поэтому, среди работников, было немало Ленинградцев.

Большинство геологов, оканчивали Ленинградский университет. Многие учились у знаменитых геологов, которые, в своё время, открыли крупные месторождения полезных ископаемых.

Так, например, Борис Васильевич Афанасьев, учился у знаменитого геолога, который открыл Ковдорское месторождение железных руд, преподавателя Ленинградского университета, Кошица Константина Михайловича. У многих геологов, семьи жили в Ленинграде, а они в геологоразведочной партии. Исключением составляли семьи, где муж и жена оканчивали одно учебное заведение и по одной специальности. Рядом с нашей времянкой проживала геологиня, Валя Андреева, которая какое-то время была семейная, и проживала с мужем. В один из дней, когда муж выразил недовольство приготовленным щам, она вылила ему эту похлёбку на голову, и тоже стала одинокой. После этого действия, ей пришлось выбить раму, и выскочить из окна на улицу.

Возможно, из-за отсутствия каких-то увеселительных учреждений, и изобилия озёр и различных речушек, многие жители увлекались рыбалкой и охотой. Будущий город, строился в некогда дремучем лесу, можно сказать, в краю непуганых зверей. Нередко, лоси среди бело дня, посещали окраины посёлка, а зайцы в ночное время забирались в мастерские. Куропатки совсем не боялись людей, и частенько, пробираясь по лесу к своим рабочим местам, мы гоняли их вокруг деревьев, словно домашних куриц. Глухари, словно вороны, сидели по деревьям и безбоязненно допускали до себя людей буквально на несколько метров.

Несмотря на то, что мы проходили геологоразведочные шурфы и канавы при помощи взрывчатки, частенько можно было видеть вблизи наших выработок росомаху, которая спокойно разгуливала по лесу. Однажды геолог, Валя Андреева, придя к нам на шурф, чтобы задокументировать пройденные метры проходки, сказала, что только что видела в лесу крупную кошку, которая поразила её своими размерами. При возвращении со смены, когда мы увидели на снегу следы огромных лап, стала ясно, что это была не кошка, а росомаха. Узнав об этом, Валя страшно испугалась и заявила, что если бы она знала, что дорогу переходит не кошка, а росомаха, то умерла бы со страху, прямо на месте. Эта встреча обошлась без крови, и Валентина Ивановна дожила до пенсии, в благополучии и полном здравии.

Каких-либо нападений хищников на геологоразведчиков зафиксировано не было, но несчастные случаи с другими людьми были. Однажды на озере Гирвас, нашли рыбака с распотрошёнными внутренностями. При обходе контрольной полосы, на одного из пограничников, росомаха спрыгнула с дерева, но напоролась на штык, что и спасло солдата. Из наших, один пострадал на рыбалке, но не от зверей, а возможно, от людей. Поговаривали, что он любил проверять чужие сети, и Лопари якобы утопили его. Но это были только разговоры, а следственные органы не обнаружили следов преступления. Мне довелось принимать участие в похоронах этого рыбака и присутствовать на его поминках. Таких поминок, которые были в тот раз, я больше нигде не встречал. Все упились до такой степени, что даже забыли, по какой причине они собрались за столом и в конце этого застолья, сначала запели, а потом перешли в пляс. Причём инициатором этого веселья выступила вдова, которая запела частушки, а потом стала вешаться на шею мужикам. Расставались с объятьями и со слезами на глазах, но не из жалости к утопшему, а от умиления друг к другу.

Прошло не так уж много времени со дня моего устройства в геологоразведочную партию и раздельного проживания с семьёй, но мне казалось, что прошла целая вечность. Осипов Серафим Сергеевич, каждый раз, при моём обращении к нему, обещал выделить нам комнату, и каждый раз предлагал подождать ещё немножко. И это «немножко» превращалась в бесконечность. Валя продолжала жить с сыном в Ёне, а я в Ковдоре. Встречались мы только по выходным дням. Такая жизнь нас обоих тяготила, но из-за отсутствия жилья, я не мог их перевести в Ковдор. Из Ковдора в Ёну можно было добраться поездом или попутной машиной. Машины в том направлении ходили очень редко, основным транспортом оставался поезд.

Однажды я на поезд опоздал, и мы с товарищем по работе, с Лебедевым Алексеем, решили дойти до Ёны пешком, с надеждой на попутные машины. У него там жила мать, и он тоже по выходным дням ездил домой. Время было уже зимнее, и мы, в соответствии с погодой, были одеты в тяжёлую, зимнюю одежду, не очень пригодную для пешего хода. Вначале шли по дороге, параллельно идущей с железнодорожным полотном. Не дождавшись попутки, решили перейти на железку и идти по шпалам. Там не было снежных перемётов, и дорога была прямей. Но ходьба по линии, тоже не составила большого удовольствия. Расстояние между шпалами было такое, что приходилось или семенить, или идти прыжками, перескакивая через шпалу. Пройдя не более десятка километров, мы заметно устали, а нам нужно было преодолеть ещё не менее двадцати. Ещё не наступила Полярная ночь, но день был уже совсем короткий.

Стало ясно, что до Ёны нам придётся идти в полной темноте и доберёмся мы туда ближе к утру. Впереди ещё был посёлок Куропта, до которого оставалось километров семь не более, и мы рассчитывали там немножко передохнуть, прежде чем пойти дальше. Вышли мы в этот путь в хорошем настроении, с разговорами и смехом, но постепенно причин для смеха становилось всё меньше и меньше, и в конечном итоге, пропало желание даже разговаривать. Усталость давала о себе знать. Примерно в пяти километрах от Куропты, мы услышали гудок тепловоза, а вскоре увидели состав из товарных вагонов, который двигался в сторону Ковдора. Мы уступили дорогу поезду, но он неожиданно стал тормозить, и когда примерно половина состава прошло мимо нас, остановился. Мы с Лёшкой, стоя на обочине по колено в снегу, недоуменно переглянулись. Вначале я думал, что мне показалось, но потом я чётко услышал, что кто-то, со стороны тепловоза, выкрикивает моё имя.

Оказалось, что мой хорошо знакомый машинист, с которым я, когда-то ездил на паровозе в Пинозеро, пересел на тепловоз, думал, что мы с Лёшкой идём в Ковдор и, желая нас подвести, остановил состав. Узнав о том, что мы идём в противоположную сторону, посоветовал нам дойти до Куропты и подождать там их возвращения. Состав, с набором скорости, продолжил свой путь в сторону Ковдора, а мы с Лёшей побрели по шпалам в сторону Куропты. Часа через два, сидя на железнодорожном вокзале, мы услышали шум приближающего поезда и ещё примерно через час мы были уже в Ёне.

Проживание в землянке.

Окончательно убедившись, что от геологоразведки если я и получу жильё, то не очень скоро, я начал искать другие варианты, чтобы перевести семью в Ковдор. Мне кто-то подсказал, что один товарищ построил землянку в лесу примерно в километре от посёлка, но сейчас там не живёт. Посоветовали у него узнать, возможно, он пустит нас туда пожить. Я тут же разыскал этого товарища. Он сказал, что получил комнату в бараке, возвращаться в землянку не собирается и разрешил нам её занять.

Фактически, это была полуземлянка, врытая в гору. Три стены и крыша были земляными, а одна стена дощатая с маленьким оконцем и входной дверью. Ниже, по южному склону горы, была вырыта ещё одна землянка, в которой жил Миша – конюх. Вокруг был только лес, с шумящими на ветру соснами, толстый слой снега с заячьими следами и тишина, прерываемая редким, зычным, вороньим криком. Нижняя землянка была расчищена от снега, и к ней вела узкая полузасыпанная тропа, а до верхней, где предстояло нам жить, пришлось добираться по колено в снегу. Входная дверь была засыпана снегом почти полностью, и чтобы войти в землянку, пришлось основательно поработать руками и ногами. Площадь землянки составляла примерно 12м2. Метра четыре в длину и три в ширину. Стены и потолок обиты досками и оклеены газетами. Газеты во многих местах отклеились, свисали с потолка и пузырились на стенах.

С левой стороны от входа была сложена из кирпича маленькая печурка с металлическим верхом, позволяющим на плите готовить пищу. Солнечный лучик, весеннего солнца, едва пробивался через маленькое оконце, отражаясь на задней стене землянки ярким пятном. Этот единственный световой источник не в состоянии был осветить всё помещение, и в землянке стоял полумрак, с едва различимыми контурами плиты, и свисающими с потолка обрывками газет. Разглядывая это мрачное сооружение, расположенное в лесу вдали от посёлка, по соседству с диким зверьём, меня терзало сомнение: согласится ли Валя переехать в такую глухомань. В Ёне помещение хоть и было чуть больше платяного шкафа, но там были рядом люди. В Ковдоре же, в мои ночные смены, ей придётся оставаться одной с сыном в лесу, а днём, за каждой мелочью отмерять километры до посёлка.

В первый же выходной, я отправился в Ёну с тем, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Обсудив все вопросы за и против, мы решили перебираться в Ковдор, в надежде на то, что в землянке будем жить не вечно, и когда-нибудь получим настоящее жильё. Самое главное - будем жить вместе, одной семьёй. Знакомый шофёр, проживавший в Ёне, согласился перевести нас на ЗИС -151, и на следующее утро, мы уже петляли по узкой извилистой дороге, в сторону Ковдора.

Дорога, словно змея, петляла между сопок, обходя болота, пересекала по временным мостам небольшие речушки, по множеству переездов железную дорогу, идущую из Пинозера в Ковдор. Примерно через час, проскочили посёлок лесорубов Куропту, а через два, проехав дамбу, проложенную через озеро Ковдоро, миновали посёлок Ковдор и направились в сторону леса, на наше новое место жительство.

При подъезде к землянке, едва машина свернула с дороги, как тут же завязла в снегу и забуксовала. Это было неприятным сюрпризом. До землянки мы не доехали метров пятьдесят, и таскать вещи вручную по такому снегу, занятие было не из приятных. На наше счастье, эти машины могли ходить не только по твёрдой дороги, но и по рыхлому снегу. Побуксовав немного, шофёр задним ходом выгнал машину на дорогу, открыл краники в кабине и спустил воздух с баллонов. Колёса всех трёх мостов, стали похожи на лыжи. На этих лыжах, машина очень легко преодолела сугроб, и мы подъехали к самым дверям землянки.

Разместив наш небогатый скарб, мы зажгли свечу, растопили печку дровами, припасёнными мной заранее, и уселись на деревянный топчан, оставленный нам в наследство от хозяина этого жилища. Жильё было примитивное, без самых элементарных удобств, расположенное в безлюдном лесном массиве, но мы были счастливы, что снова вместе и снова заживём одной семьёй. В народе говорят, что где любовь да согласие – там и двор красен. Как потом выяснилось, наш сосед Миша-конюх, в своей землянке появлялся очень редко, и фактически, мы были единственными жителями в этом районе леса. Что-то вроде Робинзонов, или отшельников.

Посёлок был не более, чем в полутора километрах, но его не было видно и не слышно из-за леса. Первое время жить в таких условиях было жутковато, но потом привыкли. Мы просто стали не замечать тех неудобств, которые нас окружали. Привычка - не рукавичка, не повесишь на спичку. Несмотря на то, что за время существования посёлка, каких бы то ни было случаев бандитизма не было зафиксировано, работая в ночную смену, когда Валя с сыном оставались одни, меня не покидало чувство беспокойства. В голову лезли всякие мысли, которые помимо моей воли, воспроизводили самые кошмарные картины, которые могли произойти за моё отсутствие. Я успокаивался только тогда, когда вернувшись утром с работы, обнаруживал их живыми и в полном здравии.

Торговые точки и все объекты, так называемые соцкультбыта, находились в посёлке, и поэтому нам приходилось каждый день бывать там. Даже воду мы брали из колонки, которая находилась на ближайшей к нам улице.

После безлюдного леса, где кроме завывания ветра и шума деревьев, раскачивающихся на ветру, да редкого карканья ворон, ничего не было слышно, посёлок казался центром цивилизации. По вечерам, на улицах появлялись прохожие. Нередко можно было услышать игру гармоний и пение частушек под двухрядку. Особенно весёлая была улица Гоголя, где располагались общежития строителей и работников Рудоуправления.

В свободное от работы время, мы закрывали своё жилище на висячий замок и отправлялись в посёлок. После длинной, Полярной ночи, приятно было прогуляться по лесной дорожке, под лучами яркого, весеннего солнца. В такую погоду, наше лесное одинокое жилище не казалось таким одиноким и затерянным, среди вековых сосен.

Мы, Сашку пускали в автономное плаванье, и он, семеня своими короткими ножками, умудрялся не только не отстать от нас, но и, набрав на дороге несметное количество камней, побросать их на встречные лужи. При ослаблении нашего внимания, он смело вбегал в эти проталины и, громко смеясь, начинал топать ногами так, что брызги фонтаном разлетались в разные стороны. В посёлке, ему нравилось бегать по мосткам, которыми были обложены некоторые улицы.

Посёлок, если не считать несколько каменных двухэтажных домиков, почти весь состоял из деревянных, одноэтажных, бараков. Двухэтажные деревянные, четырёх квартирные дома из бруса, ещё строились на улицах Строителей и Новой. Проходя мимо новеньких домов, ещё пахнувших свежим тёсом, мы с завистью смотрели на занавешенные окна, на прохожих, встречающихся на улицах посёлка. Нам даже не верилось, что когда-нибудь, и мы будем жить в этих домах, с занавесками на окнах, по соседству с колонкой, магазином, и живыми людьми, за стенкой. Насладившись людским общением, заполнив свою авоську необходимыми продуктами, в так называемой Деревяшке, и набрав в колонке воды, сколько могли унести, отправлялись на свою «дачу».

Валя, не захватила того времени, когда мы на целине жили в палатках и землянках, а вот в Заполярье её тоже не миновала эта учесть. Пришлось и ей хлебнуть почти солдатской, нелёгкой, жизни, когда для солдата - что ни куст, то хата.

Несмотря на то, что двадцатый век перевалил уже на вторую половину, горные работы геологоразведчиков, мало чем отличались от работ горняков 18 века. Те же лом, кувалда, кайло и лопата, были основными инструментами горнорабочих. Для откачки породы, при проходке шурфов, применялся вороток, который исправно служит до сих пор в деревнях, для добычи воды из колодца.

Шурфопроходческий агрегат ШПА – 2А, на котором мне пришлось поработать вначале, машинистом, был как исключение, и был, пожалуй, единственный на всё геологоразведочное управление. Для проведения буровзрывных работ, шпуры бурились при помощи ломиков или шлямбуров, которые загонялись в скальную породу при помощи кувалд. Разница была только во взрыв материалах. Раньше взрывали при помощи пороха, а мы аммонитом, аммоналом, динавтолитом и т.д. В шурфах, для освещения, применялись карбитовые лампы. Мне они чем-то напоминали ленинградские блокадные коптилки.

Первые дни, я с ужасом смотрел, как не только взрывники, но и все горнорабочие, слишком вольно обращались со взрывчаткой. При перегрузках, с ящиками обращались так, словно там была не взрывчатка, а кирпичи. В сырую погоду, использовали её для разведения костров. Когда я впервые увидел, как взрывник высыпал целую упаковку взрывчатки в костёр, меня охватил тихий ужас. Меня удивило, что не произошло никакого взрыва. Через какое-то время, я делал то же самое, без какого-то чувства страха.

Нередко, взрывник вечером получал на складе взрывчатку, ночевал с ней дома, а утром, с этим мешком появлялся на участке. А если объём взрывных работ был большой, то привозил её на лошади, во вьючных мешках. Обычно, на одном участке работало несколько бригад горнорабочих, которые занимались проходкой шурфов и геологоразведочных канав, с помощью взрывчатки. Взрывник, разносил или развозил взрывчатку по всем бригадам, выделял необходимое количество, выложив пачки, под какой-нибудь кустик, и отправлялся на базу, или под такой же кустик, спать. Каждый горняк был не только проходчиком, но и неофициальным взрывником. Мы не только научились обращаться с взрывчаткой, но и свободно определяли, сколько нужно заложить её под определённый вид породы, взрывать с прострелкой или без неё, с выбросом, или просто для рыхления.

Самостоятельно определяли, на какое расстояние отходить при проведения взрывных работ. Бывало, что и ошибались, но на наше счастье, всё оканчивалось благополучно. Особенно памятный день, когда мы взрывали котлован. Котлован отличается от канавы, значительно большей площадью вскрытию коренных пород от осадочных. Соответственно, взрыв производиться на выброс, на большой площади, большим количеством взрывчатки. В пробитые шпуры, и в специально приготовленные ниши, мы зарядили тысячу килограмм взрывчатки. Чтобы все заряды сработали одновременно, схему смонтировали не бикфордовым шнуром, а детонирующим. При определении разброса горной массы, мы не учли, что взрыв производился на сопке, на некоторой высоте, да и мощность заряда была для нас не привычна и поэтому, залегли сравнительно близко от эпицентра взрыва. Из-за мелкого залегания зарядов, раздался взрыв оглушительной силы, многократно превышающий взрывы на руднике «Железный», где одновременно взрывали не по одной, а десятками тонн взрывчатки.

Земля вздрогнула, целый фонтан камней взметнулся к небу, и чёрной тучей «отпал» направился в нашу сторону. Через несколько секунд, мы услышали тупой удар о землю, словно кто-то ударил по ней обухом топора, и словно по щучьему велению, примерно в десяти метрах от нашей лёжки, появилось огромное сухостойное дерево. Его сорвало с места взрыва, пронесло по воздуху несколько десятков метров и воткнуло в землю так, словно оно здесь и росло. Несмотря на то, что к тому времени у нас у всех, уже был наработан какой-то опыт по взрывным работам, при виде прилетевшего дерева, у многих пробежали мурашки по спине. Когда наступило время взрывать точно такой же котлован, то мы убежали уже чуть ли ни за километр от места взрыва.

Оказалось, что этот взрыв ощутили не только мы и жители посёлка, у которых дребезжали в окнах стёкла, но и радиолокаторщики, которые располагались недалеко от места взрыва. На следующий день, к нам на участок пришёл офицер, с заявлением о том, что от наших взрывов у них расшатываются фундаменты радиолокаторов. Наш мастер пообещал убавить мощность зарядов, но через какое-то время, мы произвели точно такой же взрыв, и почти на том же месте. Но офицера мы больше не видели.

За время работы в ГРП, мне ещё не раз довелось побывать, во время взрывов, в опасной зоне.

В один из дней, когда я уже работал электриком, и не имел ни каких дел с взрывчаткой, я сидел на столбе, и вворачивал крючья для электролинии. Я обратил внимание, что, примерно в десяти – пятнадцати метрах от меня, взрывник заряжает шпур взрывчаткой. Я подумал, что он меня видит и о начале взрыва предупредит. Вопреки моим ожиданиям, взрывник засыпал в шпур взрывчатку, затрамбовал его породой, тут же поджег бикфордов шнур и с криком: «поберегись», скрылся в кустах. На мои крики, он не реагировал и продолжал быстро удаляться вглубь леса, предупреждая об опасности голосом и свистком. Мне прекрасно было видно, как движется огонёк по бикфордовому шнуру, приближаясь к заряду. Пока я взывал о помощи, он приблизился на такое расстояние, что бежать куда-то уже было бессмысленно. Я уже не успел бы даже спуститься со столба на землю.

Прижав голову к столбу, я с опаской стал ожидать взрыва. Толщина столба была такова, что прикрывала только центральную часть головы, а нос и затылок торчали наружу. Если при взрыве, камни полетят в мою сторону, то столб полностью защитить меня не сможет. Несмотря на то, что я видел, как догорали последние сантиметры шнура, взрыв для меня прогремел неожиданно. Я вздрогнул, закрыл глаза, плотно прижался к влажному столбу и застыл в ожидании каменной бомбёжки. Открыл глаза и расслабился только после того, как услышал, что последний камень вернулся на землю и мне больше ничего не угрожало. На сей раз, мне повезло, что вся порода пролетела мимо меня. Взрывник, заметил меня только после взрыва, и очень удивился: каким образом я тут очутился.

В тот раз меня спасло, что взрыв был небольшой мощности, а вот в следующий раз, если бы я не успел выйти, из зоны отпала породы, то от меня остался бы один блин.

Один из наших буровых участков, находился примерно в десяти километрах южнее посёлка. Чтобы добраться туда, нужно было проехать через один из горизонтов рудника «Железный». Каждую субботу, там производили взрывные работы, и взрывали взрывчатку не килограммами, в отличие от нас, а десятками и более тонн. В связи с тем, что посёлок был расположен в непосредственной близости от карьера, нередко в половине домов после взрыва вылетали стёкла, а камни долетали до окраины посёлка. Однажды один из таких камешков, проломил крышу одной мастерской, и упал между рабочими, сидевшими кружком возле обогревательного «козла». Всё произошло настолько неожиданно и быстро, что они даже не успели испугаться. Только потом, разглядывая дыру, проделанную пришельцем, чесали затылки и мотали головами. Все понимали, что могло бы произойти, пролети этот камешек несколько левее или правее.

В одну из суббот, на руднике был, как обычно, взрывной день, но пока шла подготовка к взрыву, дорога была открыта, и я свободно проехал на мопеде через горизонт, на южный участок. Окончив работу, я снова сел на свой мопед, и поехал назад, на базу. При подъезде к карьеру, меня никто не остановил, и я, подумав, что всё ещё ведутся подготовительные работы, смело въехал на горизонт. Не проехав и половины уступа, я услышал боевой сигнал сирены. Это говорило о том, что прямо сейчас будет произведён взрыв. Ещё не доехав до конца горизонта, я увидел, как какие-то люди машут мне руками и призывают увеличить скорость. Скорость я увеличить не мог потому, что и так ехал на полную лошадиную силу мопеда, но только поравнялся с ребятами, которые стояли в оцеплении, как тут же раздался мощнейший взрыв. Земля задрожала, небо потемнело, и послышался оглушительный грохот, падающих с неба камней. Меня долго пытали, каким образом я сумел проскочить на горизонт через оцепление? О том, что там никого не было, мне не хотели верить.

Горизонт, после взрыва, был неузнаваем. Дорога, по которой я ехал, была полностью завалена разнокалиберными камнями. Если бы я въехал на неё минутой позже, то был бы полностью погребён под этими камнями.

Через небольшой промежуток времени, я с буровой бригадой, снова попал под взрыв, но уже по вине старшего бурового мастера, Бачева Алексея Петровича. Буровая вышка стояла на ремонте на одном из горизонтов, почти в центре карьера. В связи с ремонтом, помимо основной бригады, в ней находились слесари-ремонтники и я, в качестве электрика. Мы знали, что в карьере в этот день будут производиться взрывные работы. Мы даже видели взрывников, которые заряжали блок ниже нашего горизонта, но работали спокойно, в надежде на то, что нас предупредят, когда нужно будет уходить. Даже когда прозвучал сигнал боевой тревоги, мы не заволновались, предполагая, что это просто проверка работы сирены.

Но когда многотонную буровую вышку подбросило как мячик, и копёр закачался словно маятник, а с верстака полетели запчасти и инструменты, мы сразу поняли, что про нас забыли, и оставили под взрывом. Ощущение было неописуемое. Примерно с секундной задержкой, все бросились искать спасенье от камней, которые могли залететь в нашу сторону и свободно пробить дощатую крышу. К счастью, отпал промахнулся примерно на сто метров, и мы отделались испугом. Прилетевший на буровую, после взрыва, старший буровой мастер долго извинялся перед нами за то, что не сумел вовремя вывести нас в безопасное место. Хорошо, что всё обошлось без жертв и этот случай удалось скрыть от большого начальства. В противном случае, старшего мастера могли бы судить.

Работа проходчиком шурфов и канав.

Я уже писал, что при оформлении в ГРП, я был зачислен машинистом шурфопроходческого агрегата. После передачи этой машины в другую геологоразведочную партию, был переведён проходчиком. Справедливости ради следует сказать, что это труд не из лёгких, требующий, прежде всего определённой физической силы. К сожалению, я таковой не обладал, и поэтому, первое время, мне было не сладко. Ситуация была похожа на целинную, когда я работал землекопам и так выматывался, что еле добредал до палатки. С непривычки, целый день помахать кувалдой, кайлом и лопатой в скальной породе, которую ещё нужно было метнуть из канавы на трёхметровую высоту очень нелегко. К тому же, как, оказалось, работать лопатой, тоже надо уметь.

Однажды на бровку моей канавы присел уже не молодой, опытный проходчик, дядя Коля. Он, и ещё несколько старичков, были из Ленинграда, и каждое лето приезжали на заработки в геологоразведочные партии. И такой образ жизни, они вели уже ни один десяток лет. Несмотря на свои уже немолодые годы, их никто не мог опередить по проходке канав. Работали они размеренно, неспешно, без суеты. По своей схеме производили взрывные работы на выброс. Не забывали лишний раз передохнуть и пообедать у костра. И как результат: в конце месяца у них оказывалось больше наработано кубов, чем у молодёжи. Обычно, про таких специалистов говорят, что на этом деле они собаку съели.

И вот этот дядя Коля, понаблюдав какое-то время за моими действиями: как я выкидываю породу из канавы, обратился ко мне, как мне показалось, со странным вопросом: «Генка, как ты думаешь: тебя надолго хватит при такой работе?». Не поняв сути вопроса, я попросил объяснить, что он имеет ввиду. Он мне разъяснил, что я неправильно работаю лопатой, поэтому быстро устаю, и в конечном итоге, могу заработать кучу болячек. Я, конечно, посмеялся над его замечанием и ответил, что как бы я ни работал этим инструментом, всё равно, придётся черпать больше, и кидать подальше. Он мне ответил, что как раз в черпанье, и есть главный секрет.

Загружать лопату нужно через колено, используя ручку в качестве рычага, что значительно облегчает эту операцию. В результате этой подсказки, я меньше стал уставать и заметно больше зарабатывать. С тех пор прошло много лет, но и сейчас, когда мне приходится брать в руки лопату, я с благодарностью вспоминаю дядю Колю, великого труженика и мастера своего дела. Благодаря нему, я пришёл к выводу, что на свете не существуют простых дел. В каждом деле имеется свой секрет, только нужно его разгадать и проявить смекалку.

Я уже писал, что кроме канав и шурфов, нам иногда приходилось проходить котлованы, где необходимо было зачистить большую площадь до коренных пород. Несмотря на то, что в данных проходках, взрыв производится на выброс, даже при удачном взрыве, остаётся много породы, которую нужно перекидать вручную. Однажды, соседняя с нами бригада, после взрыва, не стала зачищать котлован вручную, а договорилась с бульдозеристом, который, в неурочное время, освободил котлован от взорванной породы, а проходчики целый месяц загорали и собирали грибы и ягоды. В данном случае, вовремя проявленная смекалка, дала возможность бригаде хорошо заработать, отдохнуть, заготовить на зиму ягод и грибов. Для приличия, они каждый день появлялись на участке, разводили костёр, кипятили чай и разбредались по своим делам. Они, может быть, посидели бы и подольше, но комары и мошки не позволяли сидеть долго без движения.

Однажды взрывник, успев прямо с утра где-то хорошо «накушаться», раздал нам привезённую взрывчатку и, отойдя на безопасное расстояние, завалился в кусты на отдых. Мы обнаружили его только вечером, когда после смены выходили на дорогу к машине. Он был искусан насекомыми до такой степени, что мы узнали его только по одежде. Лицо его настолько округлилось, словно он за несколько часов поправился на несколько десятков килограмм. Рот скривился, а вместо глаз едва угадывались две узенькие щелки. С трудом, приведя его в чувство, мы помогли ему взобраться в кузов машины, который был покрыт брезентовым тентом и почти до самого верха загружен ящиками с керном с буровой, которая работала рядом с нами. Несмотря на усталость, каждый раз, при возвращении домой, в кузове машины стояла возбуждённая обстановка. Вспоминали свежие смешные истории и случаи, давно минувших дней. Даже события, которые могли окончиться трагически, вспоминались и рассказывались с большим чувством юмора. На сей раз, всё внимание было обращено на взрывника, а точней на его мячикообразную физиономию.

До самого Старого Ковдора, в кузове стоял гомерический смех. На одном из поворотов, уже при подъезде к посёлку, машину неожиданно занесло, она резко наклонилась на правый борт, остановилась и заглохла. Тут уж было не до смеха. Машина стояла с таким наклоном, что при малейшем толчке, она могла перевернуться и покатиться под уклон в овраг. При таком исходе, все те камешки цилиндрической формы, аккуратно сложенные в плоские ящики, перемололи бы всех нас в муку. Так как нас, такая перспектива никого не устраивала, мы начали потихоньку, по одному, покидать машину. На этом месте, дорога круто почти под 90 градусов поворачивала влево, и чтобы не столкнуться со встречной машиной, наш шофёр съехал с дороги, и угодил под крутой уклон. Кончилось всё тем, что при помощи буксира, машину вытащили на дорогу, и мы благополучно доехали до посёлка.

На следующий день, прерванный смех, связанный с искусанным взрывником продолжился. Как он потом рассказал: когда он после смены вошёл в комнату, жена с испуганными, выпученными глазами уставилась в его сторону и дрожащим голосом спросила: «А вам кого?». Только когда Толя – так звали взрывника – «обласкал» свою жену чисто русскими словами, она поняла, что это её муж явился после тяжёлой смены домой.

Условия работ на шурфах, после того, как у нас забрали шурфопроходческий агрегат ШПА – 2А, заметно ухудшились. А для меня, особенно. При помощи этого агрегата, который вырабатывал электричество, и сжатый воздух, многие работы удавалось механизировать. Пришлось переходить на дедовский метод проходки. Вместо перфоратора, шпуры для взрывчатки стали бурить при помощи ломика и кувалды. Породу качать обычным колодезным воротком. Вентилировать забой, после взрыва, стволом лиственного дерева, который гоняли взад – вперёд по стволу шурфа. Освещать забой, карбитовой коптилкой. Ухудшилась безопасность проходчика, находящего в забое. При механизированной проходке, диаметр шурфа позволял разделить выемку на две половины.

В одной из них монтировалось лестничное отделение и служило укрытием для проходчиков во время движения бадьи по стволу шурфа. При проходке ручной, ширина шурфа не позволяла этого сделать, и каждый камешек, сорвавшийся сверху, молотил по согнутой спине проходчика. При случае обрыва гружёной бадьи, спасти могло только чудо. На площади чуть больше 1м2 укрыться от неё было негде. Сознавая это, мы надеялись на прочность троса и на кованое ведро, которое висело на нём. Особенно часто, мы стали травиться газами, которые оставались в породе после взрыва. Во-первых, «берёзовая вентиляция» была малоэффективна, и не способна полностью очистить забой от газов, а во-вторых, большое количество его оставалось во взорванной породе, и во время откачки её на-гора, газ снова заполнял узкое пространство забоя. Случаев отравления было немало, но до летальных исходов не доходило. Мне несколько раз довелось надышаться этого «аромата» под самую завязку, после чего приходить в себя, лёжа на земле, подле шурфа.

Должен сказать: ощущение, не из приятных. Голова становилась пьяная, ноги подкашивались, руки повисали словно плети, а сердце набирало бешеные обороты. Испытав впервые такое чувство, я не сразу понял, что отравился и какое-то время продолжал работать. Но когда стало темнеть в глазах, и подкашиваться ноги, я сообщил наверх о своём состоянии. Мне было предложено немедленно вылезать наверх. Встав одной ногой в присланную за мной бадью, и уцепившись дрожащими руками за стальной трос, я с большим трудом выбрался на поверхность. Едва перевалив за ограждение шурфа, я очень долго валялся на земле, приходя в себя. По неопытности, похоже, я нахлебался этого газа во много раз больше нормы. При повторном отравлении, при первых же признаках, я выехал на поверхность, и через небольшой промежуток времени, снова был в забое.

Исчезновение шурфопроходческого агрегата, почувствовали даже опытные проходчики, за плечами которых сотни метров проходки шурфов разных глубин. А для меня, это явилось переходом на другую специальность. Было не просто, после относительно тёплой и светлой кабины, где не дуло и не капало, где не скрипела крепь от чрезмерного давления породы, очутиться под землёй в забое. Первое время, каждый камешек, прилетевший сверху, скрип крепёжной доски казались предвестниками обвала. Казалось, что сейчас стенки шурфа сомкнутся между собой и погребут тебя заживо в этом сыром и глубоком безмолвии. Я раньше только слышал, что из глубокого колодца можно увидеть звёзды на небе даже днём. Работая на шурфах, когда глубина переваливала примерно за десять метров, я убедился в правдивости этих слов. На такой глубине, температура воздуха, как зимой, так и летом почти одинакова. Зимой, полностью открытый шурф не промерзал глубже пяти метров. В морозные дни приятней было работать в забое, чем наверху.

Несмотря на то, что я фактически стал работать в забое на шурфах, а по документам продолжал числиться машинистом шурфопроходческого агрегата. Медицинская комиссия меня не пропускала на подземные работы по зрению. Казалось бы, какая разница, кем я числюсь на бумаге. На самом деле, разница была заметная. Мне были не положены льготы по вредности: увеличенный ежегодный отпуск, уход на пенсию в 45 лет. Мне была не положена та спецодежда, которая выдавалась проходчикам. Я пользовался дежурной. Я, так же, как и все сменами сидел в забое, не ведая какая погода наверху, травился газами, но никакие средства защиты для здоровья мне были не положены.

Если на работе у меня произошли изменения – я из машиниста шурфопроходческого агрегата превратился в проходчика, то в быту всё было без перемен. Мы всё так же продолжали жить в лесу в землянке. Получалось так, что я работал и жил под землёй. Земля – матушка нас кормила и укрывала своим покрывалом. За это короткое время, мы настолько привыкли к этому небольшому кусочку леса, что он уже не казался нам таким таёжным и диким, как в первые дни нашего проживания здесь. В погожие весенние дни, когда стали появляться в лесу первые проталины, мы чаще стали вылезать из своей земляной норы и радуясь яркому солнцу, прогуливаться по лесным полянкам. Ночью ещё подмораживало, а днём, снег с солнечной стороны начинал чернеть, становился какой-то ноздреватый, словно поеденной оспой и постепенно превращался в воду.

Вскоре, по пологому склону, со стороны леса, в сторону озера, зажурчали робкие ручейки. С каждым днём водяной поток возрастал, и настал момент, когда мимо наших землянок, потекла настоящая, шумная река, угрожая затоплению наших жилищ. Несколько ниже нашего жилища, начала образовываться большая лужа, которая всё ближе и ближе подступало к Мишиной землянке. Мы знали, что он там не живёт, и поэтому, не очень беспокоились за него. Но, в один из вечеров, Миша неожиданно появился на пороге нашей землянки с чемоданом в руке. На наш вопрос: что случилось? Он ответил, что поругался с той женщиной, у которой он жил всё это время.

Хотел перебраться в свою землянку, а её затопило так, что чемоданы и многие вещи были наплаву. Так, как ему больше некуда пойти, он просил пустить его к нам пожить, на время паводка. С нашей стороны, возражений не было, и он часть своих вещей перетащил в нашу землянку. Сказав, что вечером придёт к нам ночевать, он ушёл в посёлок. Видимо, он уладил свои дела с любовницей, не пришёл на ночлег ни в тот, ни в другие вечера. Через несколько дней, он перенёс свои вещи снова в свою землянку, и мы его больше не видели. А не видели потому, что в нашей жизни произошли неожиданные изменения.

Самовольный захват комнаты в бараке.

Моя сестра Фаина, проживавшая в посёлке, частенько после работы приезжала к нам на велосипеде. В один из памятных вечеров, она приехала с известием о том, что нашла для нас свободную комнату. Знакомая ей комендантша, дала ключи с условием: если эту комнату никто не востребует, то она останется за нами. Мы не знали, как реагировать на это сообщение: радоваться или печалиться. С одной стороны, очень хотелось поскорей выбраться из землянки в людскую гущу, а с другой, самовольный захват жилья, мог обернуться большими неприятностями. После долгих колебаний и обсуждений, и Фаиных убеждений, что всё будет нормально, мы решили рискнуть.

Это была маленькая комнатушка, в бараке, по улице Кирова, площадью 8м2. Длиной, примерно, три метра, и чуть поменьше шириной. В углу стояла маленькая печурка. Одинокое оконце выходило во двор. Из двух чемоданов соорудили столик, поставив один на другой буквой Т. Ватный матрас, расстеленный на полу, днём заменял нам стулья, а ночью кровать. Первое время обедали, словно цыгане, сидя на матрасе подле чемодана, лежащего на полу с кастрюлей супа и алюминиевыми мисками, и ложками.

Перебравшись в эту коморку, нас одолевало двойное чувство: радости и тревоги. Радости, потому, что у нас над головой снова настоящая, а не земляная крыша, нас окружают живые люди, а не лесные звери, не нужно бежать за каждой мелочью за тридевять земель, всё рядом. Тревогу вселяла неизвестность, чем всё это закончится? Посёлок только строился, каждый метр жилья был на счету. Наверняка, эту комнатушку кому-то уже выделили, и при встрече с законным владельцем, нам нечего будет сказать в своё оправданье.

Первые дни, мы сидели на матрасе тихо, как мышки, вздрагивая при каждом стуке в дверь. Как я и предполагал, ждать пришлось не долго. Прошло всего несколько дней, и в один из вечеров, мы только успели отужинать, как на пороге появилась молодая женщина. Открыв дверь со словами: «А здесь уже кто-то живёт?!» - она уставилась на нас удивлёнными глазами. «А кто вам дал эту комнату? Её выделили мне» - сказала она. Я ответил, что никто не давал, и мы въехали самовольно. «А где вы жили до этого?» «В лесу, в землянке» - ответил я. «Да-а-а-а!?» - удивлённо протянула она. «Оказывается, ещё люди в землянках живут!?» С этими словами она медленно открыла дверь, и с озадаченным видом вышла в коридор. Несколько дней, мы с тревогой ждали каких-то санкций, но шли дни за днями, и всё было тихо.

Окончательно убедившись, что эта женщина не будет ставить вопрос о нашем выселении, мы подали документы комендантше на прописку, и были прописаны.

Вот тут-то уж нашей радости не было предела. Для нас, это был настоящий праздник. Даже не верилось, что мы теперь сможем жить по-человечески, как все люди. Неважно, что в тесноте и со всеми удобствами во дворе. Зато в посёлке, а не в лесу. Сразу же начали благоустраивать своё жилище. Раздобыли необходимую мебель, навели в комнате порядок. Валя повесила на окно занавеску. Маленькая комнатка сразу преобразилась, стала уютной, и казалось, что нам теперь не надо больше никакой другой. Кроме изобретения мебели, у меня сразу же появились и другие хозяйственные заботы. Не за горами была зима, и нужно было позаботиться о дровах, и о сарае, для их хранения.

Снабжением населения дровами никто не занимался, и поэтому нужно было самому навалять в лесу деревья, найти транспорт, чтобы привести эти брёвна домой и около дома превратить в дрова. Несмотря на то, что многие домашние работы приходилось делать по вечерам, перекидав до этого на работе за смену ни один десяток кубов горной массы, весь этот труд не был в тягость, и всё это делалось легко и с удовольствием потому, что все эти дела были направлены на улучшение наших бытовых условий. А эти условия изменились кардинально. После тихого хвойного леса, где лишь ветер шумел в хвое, да изредка ворон нарушал своим гортанным криком лесную тишину, за нашими стенами зазвучали людские голоса, которые не смолкали с раннего утра до позднего вечера.

Наша комнатка находилась в большом коридоре, у входных дверей, и тонкие барачные переборки позволяли услышать шаги всех входящих и выходящих из дома. А когда мужички выносили стол и начинали забивать «козла», или отмечать какое-то торжество, то было ощущение, что мы тоже там участвуем с самого начала и до позднего конца. Зато для ребятишек было полное раздолье. Длинные, во всю длину барака коридоры, позволяли им носиться по всему дому не только пешком, но и на велосипедах. Нашему Сашке шёл уже пятый год, и по всему было видно, что ему нравится наше новое место жительство. У землянки он гулял один, и какое-то ограниченное время, а здесь с друзьями с утра до вечера, с перерывами на обед и ужин, и независимо от погоды во дворе.

В бараке проживало двадцать семей, и все жили между собой очень дружно. Но однажды мужички, будучи в изрядном подпитии, что-то не поделили между собой и возвели такую бучу, что весь барак был поставлен на уши. А когда жёны бузотёров кинулись их мирить, коридор стал походить на встревоженный пчелиный улей. Враждующие стороны махали кулаками, громко выкрикивали угрозы, адресованные друг другу и жёнам, вцепившимся в их тела. Мужья, вырываясь из объятий жен, кричали, жены, преграждавшие им дорогу, визжали, зеваки, выскочившие из комнат на шум, громко выкрикивали какие-то советы. Все жители барака сбежались в большой коридор, образовав шумную толкучку. Маленькие ребятишки тут же разбежались со страху по своим комнатам, а что постарше, забились по углам за спины взрослых и с любопытством наблюдали за происходящими событиями.

В самый разгар заварухи, когда весь барак стал сотрясаться от сильного шума и беспорядочного топота десятков ног, в комнату «влетел» с широко раскрытыми, испуганными глазами Сашка. На наш вопрос: что случилось, он показывал пальцем в сторону коридора, и вместо ответа только мычал. Было такое впечатление, что он пытался что-то сказать, но был не в силах разжать слипшиеся губы. После этого дня, мы стали замечать, что он всё больше и больше стал заикаться. Такую картину, он увидел впервые в своей жизни, и она, очевидно, здорово встряхнула его детскую неокрепшую нервную систему.

Следует заметить, что такие разборки между семейными жителями барака были крайне редко. В основном, отношения между собой, были товарищеские, нередко даже дружеские. Двери в комнаты закрывались только на ночь, а днём вход был свободен. Не считалось зазорным сходить к соседям и «стрельнуть» щепотку соли, коробок спичек, или краюшку хлеба. Некоторых бараки сдружили на многие годы. Живя уже в благоустроенных отдельных квартирах, люди продолжали ходить друг к другу в гости и отмечать все семейные знаменательные даты и общие государственные праздники.

После переселения из лесной землянки в посёлок, мне стало работать на много спокойней. Во-первых, я знал, что моя семья теперь находится среди людей, а во-вторых, у меня не стало ночных смен, и каждый вечер мы были вместе.

После моего перевода из машинистов в проходчики, мне пришлось поработать в разных бригадах и на разных работах. После аварийного шурфа, где мы с Колей белорусом чудом остались живы, я ещё какое-то время поработал на канавах, а потом мы с Юрой Морозовым стали работать на проходке шурфов. Это был чудесный человек, среднего роста, коренастый, круглолицый, чернобровый, черноволосый. В чертах его лица было что-то мусульманское. Да и отчество у него было: Ахмедович.

Несмотря на то, что жизнь потрепала его основательно, Юрий Ахмедович казалось, никогда не унывал, и с ним было работать легко, и я бы сказал даже весело. За какие-то грехи (он не рассказывал) на сколько-то лет, он был упрятан за решётку, и отбывал наказание на Колыме, на золотых приисках. Казалось бы, эти годы должны были отпечататься в его душе чёрным пятном, но он каждый раз вспоминал о них с юмором, и много рассказывал юмористических историй из тех мест. Освободившись из мест, не столь отдалённых, он женился, у них родилось двое детей.

Как-то нам с Юрием Ахмедовичем дали задание перебраться с Северного участка на Восточный, на так называемую «Медвежку», (сейчас недалеко от этого места стоит телевизионная вышка) и пройти там шурф. Взгромоздив на себя ломики, кувалду, кайло, лопаты и взрывчатку, утопая в снегу почти по колена, мы отправились осваивать новый для нас участок. Когда распаренные, словно в парилке, от тяжёлой дороги и увесистого груза, добрались до отметки, то были озадачены. На том месте, где нам нужно было «зарезать» шурф, по всем признакам, была медвежья берлога. После долгого совещания, мы решили взорвать её.

Проделали в снегу небольшую воронку, по нашим предположениям по центру берлоги, и заложили в неё двухкилограммовую пачку взрывчатки. На всякий случай, если медведь окажется живым и пойдёт на нас, изготовили две самодельные гранаты. От взрывной волны многие деревья лишились снежного покрывала, которым они были покрыты толстым слоем. С места взрыва высоко в небо, взметнулись какие-то палки и куски древесины. Какое-то время, мы ещё сидели в засаде, вслушиваясь в лесную тишину, держа наготове две «гранаты». Когда мы, с большой опаской, подошли к предполагаемой берлоге, то увидели там разбросанный по сторонам валежник и куски густого ягеля. Насторожённость перешла в громкий смех, и мы долго смеялись над своей мнительностью. Говоря серьёзно, наша настороженность была основана не на пустом месте. На этой сопке часто видели медведей и не зря её именовали «Медвежка». На наше счастье, проработав на этом участке не один день, мы ни с одним из них ни разу не встретились. Возможно, мы распугали их ежедневными взрывами.

В те годы, взрывные работы проводились не только на горных выработках, нередко взрывчатка применялась и на строящихся объектах. А стройка велась кругом, не только в посёлке, но и его окрестностях. Те организации, которые не имели права производить взрывные работы самостоятельно, договаривались с предприятиями, имеющими такие права. Однажды мы были свидетелями, как наш взрывник производил взрыв рядом с опытной вермикулитовой фабрикой. Взрыв нужно было произвести совсем близко от строящегося здания. Корпус фабрики сиял новыми недавно вставленными стёклами и был почти готов для эксплуатации. Я не знаю, кто и как рассчитывал мощность взрыва, но взрывная волна была такой силы, что в этом корпусе не осталось целым ни одного стекла в окнах.

Это были цветочки, по сравнению с тем, что вытворял рудник «Железный», когда началась добыча руды. Посёлок возвели, чуть ли ни на бровке карьера. Поговаривали, что в Союзе, это единственный населённый пункт, построенный так близко от карьера. Взрывы производились на сопке фактически выше поселковых крыш, и заряды исчислялись не килограммами, а десятками тонн. Почти после каждого взрыва, рудник организовывал бригаду стекольщиков, по восстановлению остекления в домах посёлка, а в дальнейшем и города.

После Медвежки, мы с Юрием Ахмедовичем снова перебрались на Северный участок, где прошли несколько шурфов. Из всех пройденных, особенно запомнился пятнадцатиметровый, который проходил в сплошной скале. Долбили мы его целый месяц, пока дошли до проектной отметки. Несколько часов уходило только на то, чтобы при помощи кувалды, ломика или шлямбура пробить в скале несколько шпуров для взрывчатки. Взрывы производили только с прострелкой, и всё равно, удавалось разрыхлить в забое всего несколько сантиметров горной породы. Это был единственный шурф, который мы прошли все пятнадцать метров без крепления.

Работа электриком.

Однажды мне передали, чтобы я, после смены, обязательно зашёл к начальнику ГРП, Осипову Серафиму Сергеевичу. Меня это несколько озадачило: я ничем не отличился и не проштрафился. Обычно по пустякам к нему не приглашали. Я уже подумал, что мне всё-таки выделили комнату, которую так давно обещали. Каждый раз мне говорили, что я стою, первый в очереди. Но стоило только освободиться какой-то комнатушке, туда сразу же вселяли геолога, как нужного специалиста, а я снова оставался первым. Только потом понял, что я действительно первый, но только с заду. И, шагая после смены в контору, я подумал, что может быть, наконец-то, очередь дошла и до первых, стоящих в заду?

В кабинете, кроме начальника ГРП, находился главный механик, Никифоров Виктор Сергеевич. Это был молодой человек, среднего роста, с аккуратными усиками, приятной наружности, недавно окончивший институт и направленный после окончания в Геологоразведочную партию. Серафим Сергеевич усадил меня на стул, стоящий у стены, рядом со своим столом, и стал расспрашивать, как мне работается в горном цеху у Рейнберга Эдгара Карловича, где я работал в то время? При этом он вертел в руках Трудовую книжку. По бумажке, приклеенной к корочке, я успел прочесть свою фамилию. Я отвечал на все вопросы и не как не мог понять, куда он клонит? Ходили слухи, что в ближайшее время, намечается сокращение штатов, и я подумал, что меня хотят сократить.

Окончив допрос, Серафим Сергеевич отложил в сторону Трудовую книжку, и наконец-то раскрыл секрет моего приглашения. «Мы пригласили вас – сказал он – чтобы предложить перейти на работу электриком». Я ожидал чего угодно, но только ни этого. Я никогда этим не занимался, и для меня эта специальность была покрыта тёмным мраком. Работая на дизельных электростанциях, я всегда удивлялся, каким образом электрики разбираются в такой куче проводов? Когда они открывали щит управления, я всё время вспоминал Аркадия Райкина, который в одной интермедии, глядя на телевизионную схему, говорил: «Батюшки, сколько проводов - то и все в разные стороны». Я ответил, что электриком никогда не работал и в этом деле не разбираюсь совсем. «Я даже не знаю, как правильно подключить лампочку» - сказал я. «Ничего страшного – ответил Серафим Сергеевич – научишься».

От неожиданности, я даже не знал, что сказать. Моё молчание, видимо, было воспринято как знак согласия, и Серафим Сергеевич, посмотрев на меня и, сказав: «Вот и договорились» - пригласил в кабинет Маргариту Николаевну, которая исполняла обязанности начальника отдела кадров. Когда она вошла, он протянул ей мою Трудовую книжку со словами: «Оформите Чикунова Г.Н. с 7-го сентября учеником электрика по 4-му разряду.

И так я стал с 7- го сентября 1962 года электриком. Выйдя из кабинета и направляясь в сторону дома, я не знал радоваться мне или печалиться. А вот Валя, узнав о моём переводе, очень расстроилась и стала меня упрекать за то, что я согласился поменять специальность. Её пугала высота, на которой мне придётся работать и электричество, которого она очень боялась. Пришлось её долго убеждать, что эта специальность ничуть ни хуже и не лучше многих других.

На следующий день я, как зачисленный в механический цех, уже не пошёл на сопку, а явился утром в механическую мастерскую, где получали наряды на работу токари, слесари, в том числе и электрики. Несмотря на то, что я до этого работал в другом цеху, как геологи говорят: «в поле», знакомиться с рабочими механического цеха мне не пришлось потому, что коллектив ГРП был небольшой, и мы все хорошо знали друг друга. Штат механического цеха состоял из 11 человек. Бригадиром этого коллектива был Иванов Владимир Петрович, с которым мы были знакомы ещё с пятидесятых годов.

Они в то время жили в Пинозере, были большими друзьями с моими родственниками и я, будучи в отпуске, несколько раз бывал у них в гостях. Мои тётушка с дядюшкой, крестили их детей, и они считали себя даже родственниками. Володя, или как его звали все: Петрович, был талантливейший металлист. Отлично разбирался в технике, мог работать почти на всех металлообрабатывающих станках. Бригадир он был не освобождённый, вместе со всеми принимал участие в ремонтах самой различной техники и почти каждый месяц, умудрялся столько подать рационализаторских предложений, что премиальные за их внедрение, иной раз, превышали его основной заработок. Одним словом, как многие про него говорили: «мужик башковитый».

До моего прихода, электрик на всю геологоразведку был один: Коля Калитин. С моим приходом, нас стало двое. Несмотря на небольшие размеры геологоразведочной партии, электрическое хозяйство было немалое. Это, прежде всего посёлок, со всеми домами, уличным освещением и электрической подстанцией. Мастерская, с металлообрабатывающими станками. Гараж, лаборатория, кузница, кернохранилище и т.д. Основная же работа электриков находилась в поле, по обслуживанию горного оборудования и буровых станков. Все механизмы постоянно передвигались с одной точки до другой, и вслед за ними нужно было монтировать электролинии. Прежде чем смонтировать новые, чаще всего приходилось демонтировать старые. На лесных участках провода подвешивали на деревьях, в болотистых, где столбы было поставить невозможно, на временных треногах.

В связи с большим количеством электролиний, за смену много времени приходилось проводить на деревьях, столбах или на треногах. У меня получилось так, что я из-под земли, вознёсся над землёй. Следует сказать, что надземные работы мне дались значительно трудней, чем подземные. Я долго не мог освоить лазанье на когтях. Причём, что интересно: наверх я забирался свободно, почти с первого раза, а вот при спуске, когти никак не хотели цепляться за столб, и мне приходилось просто сползать вниз на пузе, в обнимку со столбом. Со столба ещё можно сползти, таким образом, а с дерева, этот метод не подходил из-за коры, которая цеплялась за одежду. Для лазания по деревьям на когтях, нужно иметь определённый опыт. Одно дерево может быть толщиной почти с оглоблю, а следующее, в два обхвата, а когти, обычно, рассчитаны на какой-то один размер.

В своё время, я сравнительно легко сдал экзамены и получил права тракториста, прочитав всего один раз книгу по устройству. А вот первый ежегодный экзамен по технике безопасности, который я сдавал 29 декабря 1962 года, я сдал с большим скрипом. Причём, сдавать пришлось в посторонней организации. В ГРП не было человека, наделённого такими правами. Мне нужно было за три месяца изучить талмуд объёмом в 268 страниц под названием: «Правила технической эксплуатации и безопасности обслуживания электроустановок промышленных предприятий». Чтобы разобраться во многих пунктах и понять, что к чему, нужно было уже иметь какой-то опыт работы по этой специальности, а я, за этот срок, успел только освоить золотое правило электриков: «Не протягивай руки, а то протянешь и ноги». Проще говоря: прежде чем что-то потрогать в электроустановках руками, убедись в отсутствии в этом месте напряжения. И ещё я освоил, что опоры иногда имеют привычку падать.

Мы как-то с Колей монтировали очередную электролинию, примерно с километр длиной. Большую часть проводов закрепили на деревьях, а вместо концевой опоры пришлось ставить треногу. Обычно натяжку и фиксацию проводов мы производили на концевой опоре, а на промежуточных только крепили к изоляторам. В данном случае, получилось так, что натяжку всех пролётов нужно было делать на треноге. Николай так и собирался это сделать, а у меня было какое-то предчувствие, что эта опора не выдержит столько пролётов и при натяжке проводов обязательно рухнет на землю. Я поделился своими опасениями с Николаем, но он попытался меня убедить, что мои опасения напрасны, и что в его практике такого не было.

Мы долго дискутировали на эту тему, но я его всё-таки убедил, и мы начали натягивать линию с противоположного конца. Натяжение трёх проводов тренога выдержала, а когда начали натягивать четвёртый, она приподняла одну свою ногу, покачалась, как бы раздумывая стоять или падать, и рухнула наземь, ослабив все ранее натянутые провода. От всего увиденного, у нас зачесались затылки. Трудно даже представить, что бы с нами было, если бы один из нас, в это время, находился наверху? При падении, тренога сложилась и могла переломать кого-то из нас, как прутик. Не зря говорят, что история повторяется. В данном случае моя интуиция спасла нас от травмы, как в своё время на шурфе, который обвалился.

Падение в обнимку с треногой, мне удалось избежать, а вот парашютировать со столба и лететь к земле вместе с ним всё-таки довелось. Иногда зимой, ставили сырые, свеже ошкуренные опоры. И при сильных морозах, они покрывались толстым слоем льда. При сильном обледенении, когти не проламывали образовавшийся панцирь и скользили по столбу, словно коньки на катке. В шестидесятые годы, зимы были холодные и частенько морозы опускались ниже отметки - 400. В один из похожих дней, мне довелось работать на линии, с новенькими столбами. Подойдя к столбу и надев на валенки, кустарно изготовленные в кузнице массивные когти, прицепив к монтажному ремню электрический кабель, я полез наверх. Прокалывая при каждом шаге ледяной панцирь, я благополучно добрался до изоляторов. Но не успел протянуть до них руку, как пулей полетел вниз, больно ударившись ногами об землю. Толстый, тяжёлый электрический кабель, привязанный к поясу, увеличил скорость падения, и удар получился жёсткий.

Готовая к работе буровая вышка, ждала напряжения на той линии, которую я пытался подключить, и поэтому, много времени на раздумье у меня не было и, переведя дух, я снова полез на этот столб. И снова полетел вниз, едва добравшись до нижних изоляторов электролинии. Мне удалось добраться до верха и закрепить там кабель только с третьей попытки. Не зря говорят, что Бог троицу любит. На моё счастье столб был без пасынка, иначе всё могло бы закончиться гораздо печальней. Но здесь, я летел вдоль столба, и монтажный пояс оказался моим спасителем. А при очередном, похожем эпизоде, этот же пояс чуть ни сыграл обратную роль.

Часто так получалось, что на одной линии было подключено несколько буровых вышек. При переключении одной из них, чтобы не останавливать все остальные, приходилось работать под напряжением. Мало того, что это не безопасно, но и являлось грубейшим нарушением Правил техники безопасности. Находясь на столбе между проводов под напряжением 400 вольт, нужно было укрепить и подключить электрический кабель или вырезать освободившуюся часть электролинии.

Как-то я получил задание демонтировать освободившуюся часть электролинии и смонтировать её на другом участке. Переезжала только одна буровая вышка, а все остальные продолжали бурение. Следовательно, эту операцию нужно было произвести под напряжением, без остановки всех остальных. Я залез на столб, благополучно обрезал нижний провод, за ним третий и второй, но только перекусил первый верхний, как вместе со столбом полетел вниз. Не долетев до земли несколько сантиметров, столб остановился. Всё произошло настолько быстро, что я не успел даже испугаться. В данном случае, если бы я не был пристёгнут к столбу монтажным поясом, то можно было бы попытаться спрыгнуть с него. А расстегнуть его за какие-то секунды не реально. На моё счастье, столб не долетел до земли. А если бы долетел, то кроме удара об землю я мог бы получить ещё удар и электрический от проводов, которые были под напряжением и которые очутились бы подо мной.

Если на сей раз обошлось без дегустации электричества, то буквально через небольшой промежуток времени пришлось попробовать его, можно сказать, на зуб.

Очень часто мы работали на чужих линиях. Иногда нам выделяли отдельный фидер на подстанции, или дозволяли подключиться к действующей линии. В тот памятный день, мы получили разрешение запитать нашу линию от магистрали вермикулитового карьера. Перед тем как залезь на столб, чтобы подключить кабель, мы зашли к руководству карьера, договорились о времени отключения линии. В назначенное время, мы линию обесточили, повесили плакат: «Не включать работают люди» и я, прицепив к монтажному поясу кабель, полез на столб. Дойдя до верха опоры, укрепился, как следует, и начал подключать кабель. Подключив одну жилу кабеля к верхнему проводу линии, я начал разворачиваться, нечаянно коснулся подбородком линейного провода и получил электрический удар в голову. Я не сразу понял, что произошло.

Включившиеся в карьере прожектора подсказали, что линию кто-то включил. Когда я сообщил Николаю, что линия под напряжением, он мне не поверил, сказав, что сам лично отключал её. Он кинулся выяснять причину, а я стал думать, как мне выбраться из проводов, находящихся под напряжением, между которых я находился. Спустившись вниз, я тоже подключился к разбирательству происшедшего инцидента. Несмотря на то, что этот случай относился к разряду чрезвычайных и в некоторых случаях виновные могли подвергнуться уголовному преследованию, начальник участка встретил нас в хорошем настроении и с улыбкой до самых ушей. На наш вопрос: кто подал напряжение на линию?

Начальник ответил, что думал, что мы уже закончили работу и включил линию, чтобы осветить карьер. На вопрос видел ли он плакат «Не включать работают люди» на ручки включения рубильника? Он ответил, что видел, просто подумал, что мы забыли его снять. Вот такие «грамотные» начальнички встречались иной раз на наших производствах, которые не знали даже самых элементарных правил по техники безопасности. Даже самый рядовой электрик знает, что снять плакат и включить линию имеет право только тот человек, который его вешал и выключал напряжение. Меня спасло только то, что столб оказался сухой. Я отделался ожогом бороды, которая вскоре зажила. Наши начальники предлагали нам подать на виновников ЧП в суд, но мы не согласились. Не хотели портить отношения. Нам очень часто приходилось обращаться к ним за каждой мелочью в качестве просителей, а если бы дело довели до суда, то мы не смогли бы приблизиться к ним на пушечный выстрел.

Говоря о квалификации руководящих работников, мне вспоминается один забавный случай. Как-то мне сообщили, что одна буровая вышка стоит из-за отсутствия электроэнергии. Забрав необходимый инструмент, я тут же отправился на участок. Заменив на подстанции, которая находилась на территории шахты примерно в километре от буровой, два предохранителя, я отправился на буровую вышку. Ещё издали увидел бурового мастера, прогуливающего по лесной поляне. Это было первым признаком, того что на буровую электроэнергия так и не поступила. Поравнявшись с ним, я убедился, что моя догадка подтвердилась. «Как же так – сказал я – я же заменил на подстанции два предохранителя и подал напряжение на линию». На что буровой мастер на полном серьёзе ответил, что электролиния очень длинная и электричество после моего включения просто не успело ещё дойти до буровой. Если следовать его теории, то я преодолел расстояние от подстанции до буровой со значительным превышением скорости света. Не дожидаясь, когда электричество преодолеет километровое расстояние, я отправился вдоль линии на поиски повреждения.

Обычно, работники, работающие на открытом воздухе в сильные морозы, не работали. Им эти дни, согласно закону, актировали с пятидесяти процентной оплатой. Но на нас, электриков и буровиков этот закон не распространялся. На буровиков потому, что они работали под крышей, и у них под боком топилась железная печка, где можно было отогреть носы и руки. А мы, электрики, должны были снабжать их электроэнергией и обеспечивать бесперебойную работу бурового электрооборудования. У нас, к сожалению, никаких печек не было и нам приходилось довольствоваться тем, что Бог даст. А у Бога, как известно, погодное меню самое разнообразное и поэтому приходилось работать под проливным дождём, в сильные морозы и непроглядные метели. При сильном ветре деревья раскачивались и рвали провода наших линий. Приходилось, не ожидая затишья лезть наверх и устранять неполадки.

Зимой, от дерева до дерева добираться ползком, чтобы не утонуть в снежном сугробе. Я помню, как-то раз, при строительстве почти километровой электролинии, почти в сорокаградусный мороз, я слез с очередного столба, и при попытке закинуть цепь от монтажного пояса за воротник, накинул её на голую шею. Цепь моментально прилипла и примёрзла к шее. Отдирать пришлось её вместе с кожей. В такие морозы, пожалуй, трудней всего было монтировать кабельные линии, состоящие из множества соединительных коробок. Иногда часами приходилось простоять на коленках в снегу, соединяя множество коротких кабелей в одну линию.

Монтировать приходилось голыми руками, которые прилипали к металлу. Чтобы окончательно не превратиться в сосульку, приходилось заниматься различными физическими упражнениями, а руки натирать снегом и засовывать в меховые рукавицы. И что интересно: я заметил, что после такой процедуры они, приобретая цвет гусиных лап, долго не мёрзли. Иногда на листе железа, я разводил небольшой костёр, привязывал к листу моток проволоки и при помощи этой петли перетаскивал этот живительный огонёк от коробки до коробки. При таком очаге, здорово не вспотеешь, но нос и руки погреть можно.

В один из осенних дней пришлось узнать, что такое ледяной дождь. До этого я даже не знал, что существуют и такие дожди. С утра, как обычно бывает в эти месяцы, пошёл холодный, моросящий дождь. Но необычным оказалось то, что наши фуфайки вместо того что бы намокать, стали покрываться ледяным панцирем. За короткий промежуток времени, мы все стали выглядеть словно сосульки, покрытые толстым слоем льда. При движении, лёд на складках одежды лопался, осыпался и снова намерзал. Из-за отсутствия поблизости какого-либо укрытия, пришлось продолжать работу до конца смены.

Да и летом бывали дни больше похожие на осень. В 1965 году почти всё лето небо было затянуто густыми, тёмными тучами, которые ползли настолько низко, что задевали за сопки. Почти ежедневно моросили надоедливые дожди, очень часто переходящие в продолжительные ливни. Несмотря на непогоду, план по бурению никто не отменял, а соответственно и работы по постройке электролиний. В такие дни, даже кратковременное нахождение под открытым небом без защитной крыши над головой, было безумием. От изобилия влаги болота распухли, дороги превратились в сплошное месиво. Кроме тех струй, которые щедро изливались с небес, все предметы настолько намокали, что при малейшем прикосновении к ним, разбухала от влаги вся одежда.

И вот в эти промозглые дни, из-за невыполнения месячного плана по бурению разведочных скважин, нужно было срочно построить протяжённую линию на новый участок. В добавок ко всему, передовой буровой бригаде, вышка которой уже стояла на новой точке, не хватало сколько-то погонных метров для установления рекорда по бурению, за установление которого им грозила приличная премия. Когда мне сказали, что в эти дни нужно срочно построить линию, я не поверил. Я подумал, что это шутка. Обычно задания на работу мне давал главный механик ГРП Никифоров Виктор Сергеевич, а на сей раз меня пригласили в кабинет начальника, где Серафим Сергеевич Осипов разъяснил мне создавшуюся обстановку с планом и попросил, несмотря на неблагоприятные погодные условия, в кротчайшие сроки дать напряжение буровой вышке на новом участке. Для спасения от потоков воды, низвергающихся с прохудившегося неба, было дано высочайшее распоряжения, выдать мне со склада два прорезиненных плаща.

К тому времени, мой наставник, Коля, уже уволился, и все электрические установки легли на мои плечи. Для ускорения строительства, мне выделили бригаду парней, которые выполняли наземные работы, (прорубка просеки, установка треног на болотистых участках, подготовка проводов для подъёма на опоры) а все верхолазные работы были мои. Выданные мне плащи только на первый взгляд спасали от влаги. Толи от пота, толи от конденсата, к концу смены вся одежда была мокрая насквозь. А брюки, от соприкосновения с деревьями и столбами, на которых пришлось работать, намокали почти сразу, и вода струйками постепенно вливалась в резиновые сапоги и образовывала там хлюпающее болото. За смену, я промокал до такой степени, что вечером, придя домой, я мог раздеться только с помощью Вали, которая с трудом отрывала с меня бельё, плотно прилипшее к мокрому телу.

На жилой площади 8м2 нелегко было найти места для просушки такого количества мокрой одежды. Саму одежду за ночь удавалось как-то провялить, а плащи утром приходилось надевать почти такими же, в каких я приезжал вечером. Валя боялась за меня, что я долго не выдержу таких адских условий и заболею. К счастью, всё обошлось, и я, за всё время не чихнул даже. К намеченному сроку мы эту злополучную линию все-таки построили, и буровики получили свою заработанную премию. Несмотря на то, что на собрании, где чествовали передовиков, про нас даже не вспомнили, но мы чувствовали себя тоже участниками поставленного рекорда по бурению.

Несмотря на то, что после ухода Николая, на меня возложили все электрические работы по ГРП, зарплаты не прибавили нисколько. Осипов Серафим Сергеевич объяснил это тем, что у нас электрических работ по пятому разряду нет, и вышестоящая организация не разрешает повышать зарплату. И я за 108 руб. стал обслуживать единолично: семь, а в иные месяцы и девять буровых вышек, электрооборудование горного цеха, буровые станки, работавшие в шахте, лабораторию, мастерскую, гараж, посёлок, подстанцию, уличное освещение. Буровые вышки были разбросаны по окружности за несколько километров от города. Одно время одна буровая бурила и в самом городе.

Если скважины были глубокие, то на буровой я бывал не каждый день, а только по случаю какой-то неисправности. А на мелких корректировочных скважинах, когда глубины были в пределах 80 – 90 метров, приходилось иной раз перевозить одну и ту же буровую дважды за смену. Для это нужно было построить новую линию, или продлить старую. Отключить буровую на старом и подключить на новом месте. Когда несколько буровых вышек перешли на бурение мелких скважин, я почти круглые сутки висел на деревьях словно обезьяна. Домой забегал только перекусить и снова возвращался в лес, чтобы подготовить линию для следующей перевозки. Дежурной машины, которая перевозила бы меня с одного участка на другой, не было и чаще всего все эти расстояния приходилось преодолевать пешком с полным комплектом инструментов за плечами.

Со временем, я приобрёл велосипед с моторчиком, который значительно ускорил моё появление в нужном месте. Моё транспортное средство так понравилось начальству, что оно планировало снабдить всех геологов подобными машинами. Неофициально мой велосипед был зачислен в штат ГРП и я, как и все машины предприятия стал, ежедневно заправлялся бензином на местной заправке. При малейшей неисправности, мне оказывали всестороннюю помощь в ремонте мопеда. И буровики почувствовали, что я стал появляться на буровой, на много быстрей, при появлении у меня личного транспорта. Буровой мастер Геннадий Каргашин по этому поводу даже написал статью в местную газету «Рудный Ковдор» от 24.10.64 года под заголовком: «Рабочий Геннадий Чикунов», где назвал мой мопед Коньком Горбунком. С его лёгкой руки это прозвище прочно прилипло к моему мопеду и все его называли именно так и не иначе.

Несмотря на такую загруженность, с меня никто не снимал ответственность за работу других электроустановок.

Немало хлопот причиняли ребятишки, которые постоянно из рогаток били лампочки на столбах уличного освещения. Приходилось даже организовывать отряды по поимке вандалов. Каждый раз, после успешной облавы и проведения воспитательных мероприятий с рогаточниками и их родителями, отстрел прекращался, но через какое-то время возникал вновь. Завхоз, Артёменко Надежда Никитична, еле успевала закупать в магазине лампочки для уличного освещения.

На горном участке хотя и преобладал ручной труд, но иногда применяли некоторые механизмы с электроприводами, которые тоже нужно было обеспечить электроэнергией и устранять неисправности, в случае их появления. Таких механизмов было немного, но очень часто приходилось посещать их из-за каждой мелочи. Мне особенно запомнился один из таких случаем, когда мне пришлось срочно заканчивать одну из работ, чтобы запустить остановившийся конвейер на одном из шурфов. Вся неисправность состояла в том, что они (горняки) перегрузили электроустановку, и у них сработала защита. Чтобы возобновить работу, нужно было подождать несколько минут, чтобы реле защиты остыло, нажать кнопку на пускателе и продолжать работу. А они, не дожидаясь срабатывания реле, нажали несколько раз на пусковую кнопку и, не добившись результата, стали подавать сигнал СОС. Просидели несколько часов, в ожидании моего приезда. Когда я приехал к ним и запустил конвейер одним движением пальца, они уставились на меня словно на какого-то волшебника.

Когда я им объяснил причину остановки и показал, что нужно делать при подобных случаях, у них от удивления широко раскрытые глаза и стали серьёзными. Подобный случай был не единичный, когда в моё отсутствие какой-то механизм останавливался, а при моём появлении неожиданно начинал работать. Некоторые рабочие говорили, что электричество просто боится меня.

На том месте, где мы, когда-то проходили шурф и наткнулись на богатейшее месторождение флогопита, Ковдорский ГОК стал пробивать ствол разведочной шахты. Когда были нарезаны штольни на глубине 90 и 144 метра наша ГРП начала там бурить горизонтальные разведочные скважины. Для обслуживания шахтных буровых станков был принят на работу в ГРП ещё один электрик. Но однажды он серьёзно заболел, и его функции были переданы мне. В тот период мне приходилось работать над землёй, на земле и под землёй. Я слезал со столба, что-то ремонтировал на земле и спускался в шахту под землю. Однажды в шахте на глубине 144 метра мне довелось услышать такую тишину, какую на поверхности земли услышать невозможно.

Подключив силовой кабель буровой вышки, я слез со столба и отправился в сторону шахты. В шахте на 144 горизонте мне нужно было подключить буровой станок.

В ту смену шахтёры качали породу на 90-м горизонте, а на 144-м никто не работал. Сменный мастер зарегистрировал меня в сменном журнале, выдал мне каску, шахтёрскую лампу, позвонил лебёдчице, чтобы опустила меня на 144 горизонт, стволовой проверил мои карманы на наличие спичек, и я ступил в клеть, которая только что подняла на-гора с 90-го горизонта две вагонетки с породой. Спускание в клети в шахту очень похоже на свободное падение в тёмную бездну. Клеть летит вниз с такой скоростью, что появляется чувство невесомости. Кажется, что сейчас ноги оторвутся от пола, ты повиснешь в воздухе, пробьёшь головой крышу, а клеть продолжит своё падение уже без тебя.

При приближении к девяностому горизонту, скорость заметно снизилась, а после прохождения, снова возросла, и клеть снова полетела вниз ещё на 54 метра. Через несколько секунд скорость заметно стала снижаться, клеть плавно остановилась и прочно встала на упоры. Сойдя с клети, и сообщив при помощи звонка лебёдчице о своём прибытии на горизонт, я отправился по тёмному штреку к буровому станку, который мне нужно было подключить. Освещение было только у ствола, а весь штрек был погружён в такой густой мрак, какой может быть только в подземелье. При выключенном светильнике, который был прикреплён к моей каске, не было видно даже вытянутой руки. При помощи шахтёрской лампы, я быстро нашёл буровой станок, подключил его и вернулся к стволу. Нажал на кнопку звонка и стал ожидать клеть, чтобы выехать наверх.

Время шло, а клеть так и не появлялась. Я позвонил ещё раз, через некоторое время ещё несколько раз, но результат был всё тот же. Вместо звука спускаемой клети, я слышал оглушительную подземную тишину, которую невозможно услышать на поверхности земли. Единственным нарушителем была водная капель, которая с размеренным интервалом, словно хронометр, громко шлёпалась в лужу и являлась контрастом здешней тишине. Шумный, и освещённый, в обычные дни, тёмный горизонт, выглядел каким-то загадочным и даже угрожающим. Находиться в одиночку под землёй на такой глубине, когда наверху не реагируют на твои звонки, мягко говоря, не очень-то приятно. Убедившись, после многократных звонков, что про меня просто забыли, я решил выбираться наверх самостоятельно по лестницам, проложенным по шахтному стволу.

Уже на первых ступенях маршевых лестниц, меня встретил сильный водопад, который изливался сверху. Потоки воды изливались не единым потоком, а множеством ручейков, как из душа. Поднявшись всего на несколько метров, я промок до нитки, и мне стало ясно, что под таким душем, в своей спецодежде, мне даже до 90-го горизонта не дойти, и я вернулся назад. Судя по времени, дневная смена шахтёров подходила к концу, а меня не вывозят наверх. Я снова начал звонить в надежде на то, что меня всё-таки услышат, но время шло, а сверху не было слышно никаких телодвижений. От создавшего, в прямом смысле, безвыходного положения, я был в отчаянье и ходил взад – вперёд возле шахтного ствола в глубоком раздумье. Когда до конца смены оставались какие-то минуты, я ясно услышал в верхней части ствола звуки очень похожие на приближающуюся клеть. И я не ошибся.

Через несколько секунд в сетчатую загородку плавно опустилась долгожданная клеть и из неё вышли два шахтных электрика. Увидев меня, они словно окаменели и уставились на меня, как на какое-то приведение. Переведя дух, они набросились на меня с вопросом: «Как я тут очутился?». Они знали, что на этом горизонте, не ведутся ни какие работы, а о моём присутствии их не предупредили, и поэтому моё явление стало для них неожиданным сюрпризом. Они тоже были в недоумении, почему, несмотря на мои сигналы, меня столько времени продержали на горизонте. Проверив работу концевых выключателей в зумпфе, они поехали наверх и прихватили меня с собой.

Лебёдчица, к которой мы пришли вместе со сменным мастером для выяснения причины моего заточения, объяснила, что мои звонки воспринимала за сигналы с 90-го горизонта и поэтому не присылала клеть на 144-й. Всё это, конечно, звучало слишком неправдоподобно, вроде сказки для детей младшего возраста. Невольно возникает вопрос: а как она различает сигналы, когда работы ведутся одновременно на двух горизонтах? Мастер сделал вид, что поверил ей, а мне спорить было некогда, потому, что нужно было подключить буровую вышку, которая стояла в лесу примерно в километре от шахты.

Геологоразведочная партия из времянок, которые располагались на берегу озера, постепенно перебралась в бревенчатые дома. Контора, посёлок и производственные помещения, были построены в некотором удалении от берега. В связи с новостройками, находилась для меня работа и в посёлке. В жилых домах устанавливал электросчётчики, проводил электропроводку. В новой лаборатории, кроме освещения, монтировал лабораторное электрооборудование, при помощи которого геологи определяли содержание и качество различных минералов. Для крепления прокладываемого кабеля, я применял жестяные пластинки, которые почти всё время носил в кармане фуфайки. Там же у меня находились гвозди разных размеров, болты…. Одним словом, целый склад самых различных крепёжных материалов.

Однажды на работе у меня порвалась в этой фуфайке пуговица. Я её положил в карман, а дома попросил Валю пришить на место, сказав, что, оборванная пуговица находится в кармане. Валя, не подозревая, что у меня там не просто карман, а целый склад нужных мне вещей, смело сунула туда руку, громко вскрикнула от боли, и быстро вытащила её оттуда с окровавленными пальцами. Пришивать пуговицу мне пришлось самому. После этого случая, она боялась моих карманов хуже огня.

Мой рабочий день был фактически не нормирован. Меня могли вызвать на работу в любое время суток, как в будние, так и в праздничные дни. Как-то в один из первомайских праздничных дней, у нас были гости, и мы немножко выпили. После ухода гостей, Валя начала мыть посуду, а я прилёг на диван и тут же уснул. Через какое-то время в дверь постучали, и на пороге нашей барачной комнаты появился механик нашей ГРП, Фёдоров Валентин Николаевич, с сообщением о том, что посёлок геологов в этот праздничный день находится без света.

Для устранения аварии мне требуется срочно выйти на работу. Валя сказала, что я сплю и разбудить меня невозможно потому, что я пьяный. Валентин не поверил и начал меня трясти за плечи. На эти толчки, я никак не реагировал не потому, что был мертвецки пьян, просто даже малые дозы алкоголя действовали на меня как сильное снотворное. Видя, что меня действительно не так-то просто разбудить, он попросил у Вали стакан с водой. Когда Валя подала ему стакан, он влил часть жидкости мне в ухо. Я проснулся от сильной боли и тут же вскочил на ноги. Было такое впечатление, что кто-то залез в черепную коробку и начал там размешивать мозги. Очнувшись, и увидев Валентина, я сразу понял, что где-то что-то случилось, и мой праздник закончился.

Посёлок действительно сидел без света. Праздник был в самом разгаре, и многие жители жаждали послушать по приёмникам и посмотреть по телевизору праздничные концерты, а тут, как назло, пропало электричество. Многие жаждущие с ликованием встретили моё появление в посёлке и предлагали даже свою помощь в устранении аварии. К счастью, авария была не сложной, которую удалось быстро устранить и дать напряжение посёлку. Некоторые товарищи на радостях пытались затащить меня к себе домой, чтобы выпить за праздник и за успешное устранение аварии. Я с благодарностью от всех приглашений отказался и вечером был уже дома.

В 1962 году мы почти закончили так называемое оконтуривание флогопитового месторождения, и часть буровых вышек было переброшено в Ковдорский ГОК, на рудник «Железный» и на южный участок, что примерно в 8 и 10 километрах от посёлка. Когда я добирался до южного участка на мопеде меня почти каждый раз на одном и том же месте встречал зайчишка. Стоило мне доехать до ручейка, как этот забияка вылетал из высокой травы, перебегал мне дорогу и скрывался в кустах на противоположной стороне. Причём я ездил не по расписанию, а в разное время и, несмотря на это, редкий день он не пересекал мне дорогу.

(продолжение часть 3 по ссылке)