«На Крайнем Север», из воспоминаний Чикунова Геннадия Николаевича (часть 1)

Переезд в Заполярье.

Незадолго до Нового 1960 года, к нам в гости заехали моя тётушка Поля со своим мужем дядей Стёпой. В то время они жили в Мурманской области и работали в геологоразведочной экспедиции. Дядя Стёпа в качестве заместителя начальника по хозяйственной части, а тётя Поля разнорабочей. Им очень не понравилось наше нищенское существование, и они предложили нам переехать к ним на Север.

Мы и сами понимали, что дальше так жить нельзя, но надежда получения жилья и работы в Ленинграде удерживала нас в совхозе. В конечном итоге, они нас убедили, что на Севере больше шансов устроить свою семейную жизнь, получить своё жильё и иметь больше средств для существования. Из печати нам было известно, что Мурманская область переживает время бурного развития. Строятся новые предприятия и даже города, что вселяло надежды на трудоустройство, достойный заработок и на собственную крышу над головой.

Вернувшись домой, они прислали нам вызов. В полученном документе говорилось, что Ёнская геологоразведочная экспедиция приглашает нас на работу. Это означало, что по приезду на место, уже не нужно будет искать работу, и каким-то жильём мы будем обеспечены.

Мы в этом совхозе можно сказать дожили до клюки, что ни хлеба, ни муки. Тех средств, что нам выдали под расчёт, было явно недостаточно для переезда. Пришлось снова обращаться за помощью к нашим друзьям, которые одолжили нам сто рублей. Не зря говорят, что друзья познаются в напасти да в ненастье. Деньги не боги, а дают подмоги. Дружба и братство - первое богатство. С такими деньгами уже можно было отправляться в дорогу. Особо затягивать с отъездом было нельзя, чтобы не потерять так называемый непрерывный стаж, который влиял на размер некоторых выплат при работе. Как говориться: время – не деньги, потеряешь - не найдёшь. И в первых числах февраля, мы распрощались с совхозом и отправились на наше новое место жительства.

Дорога на Север была значительно короче той, которую мы проехали, уезжая из Казахстана. Несмотря на то, что составы таскали паровозы, которые очень часто менялись и частенько останавливались для дозаправки водой, да и сами скорости в пути были не велики, на вторые сутки после нашего отъезда из Ленинграда мы были уже на месте. В отличие от покинутого нами города, с его шумными улицами, с горьковатым угарным воздухом с грязным рыхлым снегом вперемешку с солью, Север встретил нас загадочной тишиной, прозрачным воздухом, сверкающим на солнце девственным снегом,
бесчисленными озёрами обрамлёнными сопками поросшими лесами. Казалось, весь этот край погрузился в глубокий сон, укрывшись белым пушистым покрывалом. Низкое февральское солнце, недавно появившиеся на Заполярном горизонте после продолжительной Полярной ночи, отражалось на белом покрывале, мириадами ярких звёзд.

Пинозеро.

На станции Пинозеро поезд стоял одну минуту, поэтому после Кандалакши, где производилась смена бригад, и вместо паровоза к составу прицепили электровоз, мы начали готовиться к выходу. В Пинозере, едва поезд остановился, как я уже стоял на земле и принимал из тамбура Сашку и наши вещи. О своём приезде, мы сообщили Левшаковым телеграммой с указанием вагона. Но так как они не успели вовремя подойти к нашему вагону, нам пришлось выгружаться самим. После нашей высадки, поезд почти сразу продолжил свой путь, простояв на этой станции не более минуты. Тётя Поля с дядей Стёпой заметили нас почти сразу, и не дожидаясь отхода поезда, кинулись в нашу сторону.

Встретили нас радушно с распростёртыми объятьями. Чувствовалось, что нас ждали и нашему приезду были рады. В доме уже был накрыт стол, уставленный пирогами, мясными и рыбными закусками, и бутылками с хмельными популярными русскими напитками. В те годы, край славился изобилием как морской, так и пресноводной рыбы.

В области насчитывается более 110 тысяч озёр, и почти такое же количество различных рек и речушек, которые изобиловали в те годы различными породами рыб. Помимо океанского флота, который рыбачил в разных концах мирового океана, рыболовецкие совхозы, занимаясь прибрежным ловом, снабжали население отличной, охлаждённой рыбой различных пород. Здесь можно было встретить такие породы рыб, о которых мы раньше даже не слышали. В озёрах и реках, помимо обычных, водились рыбы особо ценных пород, такие как: кумжа, сиг, хариус, форель, сёмга, и т.д. Мы, жители южных регионов, привыкли видеть селёдку, только засоленную в бочках в рассоле.

А здесь, помимо обычной, можно было купить селёдку свежую и ящичного посола. Треска считалась, чуть ли не сорной рыбой. Она стоила буквально копейки и любителей трески называли трескоедами. Говорили, что раз «нажимает» на треску, значит, экономит деньги на машину. Помимо свежей трески, можно было купить и солёную. Засоленную не в рассоле, а в ящике. Помню, такая тресочка мне очень нравилась. Говорят, что в стародавние времена эти края снабжали рыбой царский двор.

Несмотря на богатый ассортимент различных закусок, мы с Валей «налегали» в основном на рыбу, которая была на столе жаренная, пареная и так кусками. За разговорами, мы даже не заметили, как опустошили целую бутылку водки, и как на её месте очутилась очередная. Дядя Стёпа, исполняя роль разливальщика, исправно следил за тем, чтобы опустошённые стопки тут же заполнялись горячительным напитком. И благодаря его стараниям, наша дорожная усталость куда – то испарилась, и обычный семейный обед превратился в праздничное застолье. Неожиданно появившиеся соседи, ещё больше усилили такое впечатление.

Работники геологоразведочного управления проживали в небольшом посёлке, расположенном на берегу озера Пинозеро. Все и всё знали друг о друге. Входные двери в своих домах закрывали только на ночь. Своё отсутствие в доме частенько отмечали приставленной к двери лопатой или вставленной палочкой в замочной планке. Ходили в гости друг к другу без предупреждения в любое время суток. И поэтому, неожиданное для нас появление в доме соседей, не было для хозяев какой – то неожиданностью. Их тут же усадили за стол, и обед затянулся до ужина и закончился ближе к полуночи.

Не зря в народе говорят, что вино надвое растворено: на веселье и на похмелье. Насколько легко и весело было вечером, настолько тяжело и грустно стало утром. Голова просто раскалывалась на части, и настроение было, говоря словами Аркадия Райкина: мерзопакостное. На настроение подействовало больше всего известие о том, что Геологоразведочному управлению на 1960 год значительно сократили ассигнования на проведение геологоразведочных работ, и поэтому, Управление начало сокращать своих работников во всех геологоразведочных Партиях, расположенных по всему Кольскому полуострову. Несмотря на то, что мы приехали сюда по приглашению этой организации, но принять на работу они нас отказались.

Не помогло даже то, что мой дядя в то время был заместителем начальника экспедиции по хозяйственной части. Мы вместе с ним долго беседовали с начальником экспедиции в его кабинете, но так ни до чего и не договорились. Получилось так, что ехали мы сюда за калачом, а получили кукиш. Мы снова повисли между небом и землёй. Нужно было снова искать где-то работу. Как говориться: вчера не догонишь, а от завтра не уйдешь. В Пинозере, кроме геологоразведочного управления, никаких организаций больше не было. Значит, искать работу нужно было где – то на стороне. С Управлением можно было судиться и высудить у них затраты понесённые нами на переезд. С них можно было потребовать деньги на обратную дорогу, и на другие расходы. Многие нам советовали так и сделать. Но, учитывая то обстоятельство, что этот вызов делал нам дядя Стёпа, мы не стали затевать эту тяжбу, чтобы не навредить и ему.

Можно было попытаться устроиться на Кандалакшский алюминиевый завод, на Оленегорский или Мончегорский комбинаты, но мы решили с дядей Стёпой съездить в Ковдор,и попытать счастье там. В своё время, он работал в этом районе заместителем начальника геологоразведочной партий и хорошо был знаком с некоторыми руководителями тогдашних предприятий. Этот населённый пункт входил в пограничную зону, и въехать туда можно было только по специальному пропуску. Перед отъездом из совхоза Гомантово, я ездил в районный центр Волосово и оформил пропуска для въезда в эту зону, и поэтому, для поездки туда, не было никаких препятствий.

В один из февральских дней, мы с дядей Стёпой сели на пригородный поезд Пинозеро – Ковдор и отправились на поиски работы. В те годы поезд ходил туда один раз в сутки. В Пинозере вагоны отстаивались ночь в тупике, утром отправлялись на Ковдор, а вечером возвращались назад. Я обратил внимание, что сравнительно с пятидесятыми годами, когда я впервые увидел этот поезд, вагоны стали ходить комфортабельней. В 50-е годы, они были двухосные, дощатые и походили на сараи на колёсах. Мы же ехали в плацкартном вагоне, какие ходили в те годы на всех магистралях страны. И паровоз был обычный, с огромными колёсами, какие таскали в те годы пассажирские составы. А вот скорость значительно отличалась от поездов центральных линий.

Разбрасывая клочья дыма, который медленно стелился по заснеженным деревьям и молчаливым сопкам, состав медленно пробирался по одноколейной линии, по многочисленным деревянным мостикам, словно заблудившийся путник по тонкому осеннему льду. На бесконечных поворотах, колёса скрипели и в промёрзшем окне заснеженные сопки уступали место многочисленным озёрам, простиравшимся снежной равниной на многие километры. Эти сопки и озёра, я видел и раньше и каждый раз не мог оторвать своих глаз от этой молчаливой, древней, девственной, загадочной и сказочной красоты. Дядя Стёпа, встретил каких – то знакомых, и они увлечённо о чём – то беседовали, а я, молча, сидел у окна и любовался Заполярными красотами. Настроение было препаршивое. Даже окружающие красоты не в силах были развеять тяжёлые мысли. Прошло уже немало времени, а я до сих пор не нашёл никакой работы. Появилось сожаление о том, что мы сорвались со старого места. Там хоть мизерную, но мы имели зарплату, а здесь ни работы, ни зарплаты и полная неизвестность. Но как говориться: вчера не догонишь, а от завтра не уйдешь.

В составе были три пассажирских вагона и два товарных. Поезд часто останавливался в лесу, возле одиноко стоящих домиков, где и из товарных вагонов рабочие разгружали какие –то товары.

Несмотря на безлюдье, паровоз по каким – то причинам очень часто гудел, выбрасывая в морозный воздух белые клубы пара, словно пытаясь своим зычным криком разбудить укутанные снегом, спящие крепким сном сопки, поросшие деревьями.

Примерно через час неспешной езды, поезд остановился на станции по названию Уполокша, где слева по ходу стояли недалеко от линии несколько домиков и небольшое деревянное строение вокзала. Это был уже не полустанок, а станция, и поэтому поезд простоял почему – то очень долго, несмотря на то, что желающих поехать на нашем поезде не оказалось, из товарных вагонов были выгружены все товары, и не было никаких встречных поездов. Справа из окна вагона хорошо было видно озеро «Имандра» и одиноко сидящего на льду рыбака.

На небольшом полустанке «Калюжный», в вагон вошли три пограничника, вооружённые автоматами и штык – ножами и поезд, почти сразу же, продолжил свой путь. Два пограничника встали у входных дверей, а третий, объявив о том, что они являются пограничным нарядом, предложил приготовить документы. Проверяющий брал у пассажиров документы, сверял оригинал с фотографией, неторопливо перелистывая все страницы паспорта. Кроме документов пограничник заглядывал на верхние полки и нижние ящики, предлагая сидящим приподняться со своих мест. Было такое ощущение, что они кого – то ищут и в вагоне производят обыск.

У постоянных жителей пропуском для проезда в погранзону являлся паспорт, с соответствующей отметкой в нём. А у меня, вместо необходимого штампика в паспорте была бумага, которая давала мне право въезда в эту зону. При виде, с какой тщательностью пограничник изучает документы у постоянных жителей, меня охватило какое – то труднообъяснимое волнение. А что если пограничнику не понравиться мой пропуск. Что я тогда буду делать? Словно камень свалился с моей души, когда после проверки паспорт и пропуск снова очутились в моих руках. Появилась надежда, что мы теперь точно доберёмся до неизвестного мне Ковдора и я найду там работу.

А без надежды, что без одежды, и в теплую погоду холодно. Вскоре, пройдя через узкую щель, прорубленную в скале и небольшой деревянный мостик, поезд выкатился на берег замёрзшего озера. Сначала справа, а потом и слева показались деревянные домики, стоящие в сосновом бору. Поезд плавно подкатил к одноэтажному небольшому вокзальчику с табличкой «Ёна».

На всём пути нашего следования это была первая станция, состоящая уже не из одного или двух домиков, а с полноценного посёлка, расположенного с двух сторон железнодорожной линии. Пограничники, покинув состав, встали у вагонов, проверяя документы у пассажиров, производивших посадку в поезд. Я обратил внимание, что и с противоположной стороны состава стоял пограничник с автоматом на плече, оберегая состав от нелегальных пассажиров. Мы находились в пути уже более четырёх часов, но не проехали ещё и сотни километров. Несмотря на это, по всему было видно, что станционные смотрители не очень – то торопились отправлять поезд дальше.

Дежурный по станции изредка выходил из здания, неспешно вперевалочку куда – то удалялся и, возвратившись, снова скрывался в дверях дежурки. Можно было подумать, что про нас все забыли и встали мы здесь на вечную стоянку, но пыхтевший рядом с нашим вагоном паровоз, стоял под парами и в любую минуту готов был двинуться дальше. Через какое – то время, в дверях дежурки снова появился дежурный в форменной фуражки, с железным кольцом на плече, с сигнальным флажком в руке и направился в сторону паровоза. Передав жезл машинисту, он поднял зелёный флажок, и мы, наконец – то, двинулись дальше.

Когда стрелки часов перевалили на вторую половину дня, поезд медленно, словно крадучись, тихо постукивая колёсами на рельсовых стыках, преодолев 117 километров, за пять часов, подкатил к небольшому деревянному зданию с табличкой на фронтоне: Ковдор.

Это был тупик. Через несколько сот метров заканчивались рельсы, а через десяток километров территория нашего государства. Слева от вокзала возвышалась высокая пологая сопка, а справа виднелся одиноко стоящий небольшой каменный домик на берегу протяжённого озера. На противоположном высоком берегу, виднелись какие – то постройки, окружённые лесными зарослями. Вся близлежащая местность была обрамлена пологими сопками, поросшими лесом и напоминала огромную чашу. Спустя несколько лет, я узнал, что на этом месте, когда – то извергался вулкан и теперешний город находится в бывшем кратере. Очевидно, теперешние сопки были, когда – то краями этого вулкана.

Сойдя с поезда, мы с дядей Стёпой отправились в отдел кадров, строящегося Ковдорского Рудоуправления, которое находилось сравнительно недалеко от железнодорожного вокзала. Начальник отдела кадров, просмотрев мои документы, сказала, что в данный момент управлению дизелисты не нужны. Если и потребуются, то гораздо позже, перед началом горных работ. Они сейчас занимаются нарезкой горизонтов на руднике «Железный». Для меня это было большим ударом. Мы знали, что рудоуправление только строится и были уверены, что им нужны рабочие самых разных специальностей. В организации «Ковдорстрой», ответ был примерно такой же.

В этом посёлке была ещё одна организация, в которой, когда-то дядя Стёпа работал заместителем начальника по хозяйственной части: Ковдорская геологоразведочная партия. Время до отхода поезда ещё было, и дядя Стёпа решил зайти туда и поговорить с начальником по поводу моего устройства. Нам было известно, что по всему геологоразведочному управлению проходит сокращение штатов, но была маленькая надежда на то, что как бывшему работнику пойдут дяде Стёпе навстречу и куда-нибудь меня пристроят.

Контора ГРП была на противоположном берегу озера, и чтобы попасть туда, нужно было пройти по дамбе и небольшому мостику. Искусственно насыпанная дамба, делила озеро на две неравные части. Правая восточная часть была длиной примерно километра полтора – два, а западная не менее двух. Недалеко от дамбы, на отвоёванном от леса участке, велось строительство посёлка. Было отстроено примерно четыре квартала деревянных барака и несколько каменных 2-х и 3-х этажных домов. Строились: школа, баня, продовольственный магазин и деревянные двухэтажные дома.

Контора и небольшой посёлок геологоразведчиков находились на самом берегу озера Ковдоро. Здесь же, по соседству, располагалась небольшая метеостанция, и какая-то воинская часть связистов. В отличие от поселковых, все дома геологоразведчиков были засыпные. Для тепла между наружными и внутренними дощатыми стенами засыпался шлак.

Начальник геологоразведочной партии, Осипов Серафим Сергеевич, встретил дядю Стёпу очень радушно. Поздоровался с ним за руку, как с давно знакомым, и пригласил в свой кабинет. Я остался стоять в небольшом коридорчике, и стал слушать, о чём они говорят. Кабинет от коридора отделяла тонкая дощатая дверь, и поэтому я невольно мог слышать весь их разговор. Серафим Сергеевич, расспросив о новостях в Геологоразведочном Управлении, поинтересовался, что привело его в Ковдор? Узнав причину нашего появления, он помолчал какое-то время, а потом заявил, что, несмотря на доброжелательные отношения к нему, и при желании помочь в трудоустройстве, принять меня на работу он не может.

В настоящее время в геологоразведочной партии идёт большое сокращение штатов, и отдел кадров не примет документы для зачисления в коллектив. Он выразил уверенность, что через несколько месяцев Министерство Геологии должно выделить достаточно средств, для продолжения геологических работ и все геологоразведочные партии вынуждены будут увеличить свои штаты. Если это произойдёт, то можно будет поговорить о приёме на работу. По окончании разговора, они оба вышли в коридор и мы, попрощавшись, направились в сторону вокзала.

Нам ничего не оставалось делать, как ехать назад. Наши делишки оказались как рублишки: мы за ними, а они от нас. Ехали в Ковдор с надеждой и радостью, а уезжали с грустью и жалостью. Настроение было препаршивое. Направляясь сюда, мы надеялись, что на вновь вводимом предприятии, какую-нибудь работу мне найдут обязательно. Пусть даже разнорабочим. Но оказалось, что всё не так просто, как казалось со стороны. Мы с дядей Стёпой ждали обозу, а дождались навозу. Далеко мы ехали, да скоро приехали.

Сидя в том же вагоне, на том же самом месте, что и в первой половине пути, я с тоской смотрел на уходящие назад сопки и замершие озёра, и уже не видел той красоты, которой не уставал восхищаться несколько часов назад. Всё также смотрел в вагонное окно, но мысли были далеки от созерцания проплывавших красот. Были испробованы все варианты устройства на работу, и все тщетны.

В Ёне пограничники проверили ещё раз наши документы, убедились, что мы не шпионы и отпустили нас на все четыре стороны Советского Союза. Примерно через пять часов, паровоз притащил наши вагоны к станции Пинозеро. После высадки пассажиров, перетащил их в тупик, к месту ночной стоянки и укатил на ночлег в Кандалакшу.

Зная расписание поезда, нас уже ждали, и только мы переступили через порог дома, как тут же засыпали вопросами. Наши короткие рассказы, о бесполезной поездке, никого не обрадовали. Большие надежды, возлагаемые на вновь строящийся Ковдор, рухнули. Что было делать дальше, я не знал. Тётя Поля с дядей Стёпой, видя наше с Валей не очень весёлое настроение, как могли, успокаивали нас, убеждая, что в конечном итоге, работа всё – равно найдётся. Нужно только переждать какое-то время. У нас в стране безработных нет. Нам ничего не оставалось делать, как только ждать какой-нибудь фортуны, которая, возможно повернётся к нам лицом. Как говорят: «Господня воля – наша доля». Казалось бы, особых причин для волнения у нас не должно было быть. Мы жили в тепле, под крышей, нас хорошо кормили и поили, не заставляли работать, мы могли спать, сколько влезет, днём гулять по берегу озера, а вечерами ходить в гости. Но, привычка, с раннего возраста жить на своих хлебах, не позволяла долго сидеть на чьей то шее. Да и эта неопределённость мучительно терзала наши души.

Февраль в Заполярье ещё далеко не весна, но отдохнувшее после Полярной ночи солнце уже перемахивало через сопки, и зажигало мириады звёздочек на белом пушистом снегу. Солнечные лучи, отражённые от свежевыпавшего снега обжигали глаза, и покрывали лицо, словно южным загаром. Иногда ещё по-зимнему шумели метели, щипали носы ночные морозы, но во всём уже чувствовалось приближение весны. Заполярный край просыпался после длинной, Полярной ночи.

Пользуясь свободным временем и хорошей погодой, мы много времени проводили на воздухе. Бродили по посёлку геологов, по железнодорожному вокзалу, по льду замёрзшего озера. Кормили козочку, которую держали Левшаковы. Мы думали, при виде этого рогатого существа Сашка испугается, но наши опасения оказались напрасны. Какое – то время он смотрел на неё удивлёнными глазами и, подойдя к ней, ткнул пальцем в глаз. Когда коза от испуга наклонила голову вниз, ухватился за её рога обеими руками. Коза, словно понимая, что перед ней стоит несмышлёный ребёнок, стояла смирно, с опущенной головой. В последующие дни, ему понравилось кормить её сеном из рук. В солнечные дни, Сашка щурился, смешно морщил нос, опускал голову вниз и, склонив голову набок, исподлобья глядел на сверкающий, на солнце снег.

Проходили дни за днями, а в нашей жизни никаких изменений даже не намечалось. Дядя Стёпа по своим каналам, пытался узнавать какие организации, производят набор рабочих, и по каким специальностям, но ничего подходящего не было. Уже к концу подходил февраль, уже почти месяц мы находились в таком подвешенном состоянии. В один из февральских дней, придя с работы, дядя Стёпа сообщил, что Ёнскому Рудоуправлению требуется машинист на дизельную электростанцию. На следующий же день, мы снова сели на Ковдорский поезд и поехали в Ёну.

В отделе кадров, просмотрев мои документы, сообщили, что они могут принять меня в качестве машиниста дизельной электростанции с 1- го марта по пятому разряду, с подтверждением разряда через два месяца. В то время, дизельные установки я знал хорошо и очередной экзамен меня не пугал. Самое главное – предоставлялось общежитие. До 1-го марта оставалось всего несколько дней и, вернувшись с поездки в Пинозеро, я сразу же начал готовиться к отъезду. На семейном совете договорились, что Валя с сыном поживут пока в Пинозере, а как только я найду жильё, перевезу их в Ёну.

Ёна.

29 февраля 1960 года, с документами и вещами, я уже был на новом для меня месте. До этого я видел Ёну только из окна вагона, когда мы ездили с дядей Стёпой в Ковдор. Посёлок расположился в сосновом бору на берегу Сейд озера и небольшой речушки, которая впадала в этот водоём, и целиком состоял из деревянных построек. Проходившая через него железная дорога, делила населённый пункт на две части. На стороне железнодорожного вокзала проживали пограничники, железнодорожники, работники Ёнского рудоуправления и там же находилась контора этого предприятия. На противоположной стороне, расположилась воинская часть Северного флота. Фактически, это воинское подразделение занималась заготовкой леса, и к флоту не имела никакого отношения. В народе эту часть называли не Северным, а Сосновым флотом.

Поселили меня в общежитие, которое находилось в пристройке шпального барака. Он действительно был собран из железнодорожных шпал. В основной его части проживали семейные, а в пристройке, состоящей из одной комнаты, одинокие мужчины. Некоторые проживали там, не потому, что были одиноки, просто жить с семьёй было негде. Это здание не имело даже номера дома и названия улицы, где оно стояло. В паспорте было написано, что прописан по адресу: Ёна Шпальный барак. Почтовый адрес тоже был такой же. В комнате, кроме железных кроватей, стола, нескольких стульев и висевшего на стене хрипящего радио, ничего не было. У входа, в одном углу была сложена кирпичная плита, в противоположном, прибит к стене умывальник, рядом с которым стояло ведро с водой. Вода и все остальные удобства, располагались во дворе. Шесть коек стояли вдоль стен комнаты и две по центру. Мне досталась одна из центральных, которая была ближе к выходу. В основной части барака было десять комнат, расположенных по обе стороны широкого, тёмного коридора с двумя выходами с противоположных сторон.

Должен сказать, что мне в жизни явно везло на хороших людей. За все более десятка лет, прожитых в общежитиях, мне попадались нормальные ребята. Не стало исключением и Ёнское. Это были работники самых разных специальностей: шофера, строители, слесари, сантехники и т.д. Все были завербованные с разных концов Союза. Среди них, я был самый молодой, хотя разница в возрасти была небольшая. Несмотря на разницу в возрасте, в привычках, интересах, мы жили дружно. Ребята подобрались общительные, добрые, весёлые, с чувством юмора, оптимизма и в меру пьющие.

Первого марта 1960 года, в моей Трудовой книжке появилась запись о том, что я принят в Ёнское рудоуправление в качестве машиниста дизельной электростанции, по пятому разряду.

Фактически, пришлось работать больше кочегаром, а машинистом только по совместительству. Котельная и электростанция располагались в разных зданиях, примерно в пятидесяти метрах друг от друга. Электростанция снабжала электроэнергией все бытовые и производственные помещения посёлка, а котельная обогревала здание конторы Рудоуправления, клуб, магазин и некоторые производственные мастерские.

В здании электростанции было установлено два дизель – генератора по сто киловатт каждый. Один генератор приводился в действие при помощи дизеля Д-80 от трактора С-80, а другой, от корабельного, марки «Букаувольф». Если первый дизель мне был знаком по целине, то второй я увидел впервые. Он во многом отличался от первого не только внешне, но и конструктивно тоже.

В отличие от первого чёрного, он был окрашен в светло – зелёную краску. Охлаждался не при помощи радиатора, а забортной водой из градирки, которая стояла на улице, у стены станции. Заводился не пускачём, а сжатым воздухом высокого давления. В связи с этим, необходимо было следить за давлением в баллонах и своевременно закачивать их во время работы дизеля. В противном случае, прежде чем завести двигатель, нужно было закачать вручную два баллона до 20 атмосфер. На эту операцию уходило много времени и изнурительного труда.

В отличие от наших дизелей, где клапанные коромысла смазывались автоматически, на этом двигателе приходилось смазывать их через каждые два часа вручную, при помощи маслёнки. На двигателе Д-80 стояли форсунки, а на «Букаувольфе» насос – форсунки. Наш двигатель заводился при любом положении поршней, а «немец» только при верхнем положении поршня первого цилиндра. В отличие от нашего, где на шатунах стояли вкладыши, на немецком, эти подшипники заливались баббитом, а потом подгонялись по месту при помощи шабровки. Наш развивал 1400 об/мин., а «Букаувольф» - 700 об/мин. И работал почти бесшумно. Казалось, что весь шум улетает в выхлопную трубу. Работа была суточная: через сутки на сутки. Сутки на смене, сутки дома.

Большую часть времени приходилось находиться в котельной, где был установлен обычный паровозный котёл. В исправном состоянии дизель-электростанция работала в автоматическом режиме. Изредка приходилось вносить какие-нибудь незначительные коррективы и возвращаться в котельную, где в отличие от электростанции применялся в основном ручной труд. Нужно было при помощи лопаты, ломика и тачки, навозить в котельную угля, закачать в систему воды и при помощи топки, держать определённую температуру в отопительной системе. Сама система настолько была несовершенна, что даже при незначительном превышении температуры, горячая вода начинала изливаться из расширительного бачка, и заливать чердак и кабинеты канторы.

Требовалась очень внимательная и ювелирная работа с котлом. Можно было понести наказание как за недогрев, так и за перегрев. Как в русской пословице: «Недосол на столе – пересол на спине» и наоборот. Отстоять сутки на смене без сна, очень трудно. Из-за этого котла, даже подремать было нельзя. Я, однажды, не заметил, как уснул, стоя у котла. В результате обжёг руки и затопил водой кантору. За потоп получил хороший нагоняй и очень долго лечил ожоги. До этой травмы, я не верил, что во сне можно сгореть и не проснуться. Я проснулся не от боли, и почувствовал ожоги не сразу после пробуждения, а только после того, как пошевелил руками. Очевидно, во сне у человека отключаются все системы передачи информации и поэтому люди, не чувствуя боли, получают серьёзные травмы.

Если с дизелями у меня никаких проблем не было, то профессию кочегара пришлось осваивать заново. С первого взгляда, кажется, что здесь нет ничего сложного: знай подкидывай уголёк в топку, и вся сложность. Оказалось, что вся сложность, как раз и заключалось в том, как подкидывать, куда, сколько и как часто. Несмотря на то, что на целине я уже имел опыт обращения с углём, первое время уголь у меня не желал гореть, топка еле тлела и отопление в домах еле теплилось. Люди замерзали, и в мой адрес сыпались жалобы. Мне было жарко от старания поднять температуру в системе, а людям холодно. Как говориться: «Добрый разум наживают не разом» и, в конце концов, я нашёл разгадку, которая меня очень удивила. Оказывается, чем меньше шевелишь уголь в топке, тем он лучше горит. То есть, - чем меньше движений, тем больше достижений. После такого открытия, я стал меньше уставать и более уверенно удерживал нужную температуру в системе отопления.

Несмотря на определённые трудности, которые приходится испытывать при устройстве на новом месте, я был рад, что наконец-то нашёл работу и у меня появилась Мурманская прописка. Огорчало отсутствие жилья и слишком маленькая зарплата. Тариф пятого разряда, который мне присвоили при оформлении на работу, был настолько мизерный, что прожить на два дома было очень сложно. Помимо моего пропитания нужны были средства для проживания Вали с Сашкой, которые остались в Пинозере.

Оказывается, северные тарифы были даже несколько ниже, чем, например, в Средней полосе России. Получали значительно больше только те, кто заработал все, так называемые, «Полярки». До 1-го марта 1960 года можно было заработать 10 Полярок, а с 1- го марта, как раз в день моего оформления на работу, две сняли и оставили только восемь. Каждая Полярка увеличивала заработок на 10%, и чтобы получить эту прибавку, нужно было отработать один год. А восемь, соответственно, через восемь лет. У нас выбора не было приходилось с благодарностью принимать то, что мы имели, в надежде на будущее. А как известно, без надежды, как без одежды, и в тёплую погоду холодно, хотя ближняя копеечка дороже дальнего рубля.

Дизельная электростанция являлась стратегически важным объектом. Она снабжала электроэнергией все предприятия и жилой фонд Ёнского Рудоуправления. В случае её остановки, замирала вся жизнь, как на производстве, так и в быту. В связи с этим, руководители управления были очень частыми гостями на станции, особенно по ночам. Осматривали состояние двигателей, качество выдаваемой в электросеть продукции (напряжение и частоту тока), беседовали на произвольную тему и уходили на покой. В мои дежурства несколько раз заходил, и сам директор рудоуправления Татур.

Кроме всего прочего, директор отличался от других, своими габаритами. Если он заходил в здание электростанции, то занимал весь узкий проход и полностью блокировал выход из помещения. В их семействе, не только он один имел такие негабаритные размеры, но и жена тоже была не худенькая. Да и сын, под стать родителям, не страдал худобой. Говорили, что директор с женой весили по 150 килограмм каждый.

В тот год лето выдалось не по северному жаркое, и когда эта семейка залезала купаться в речку, люди шутили, что она вышла из берегов. Директор сильно заикался и усыпал свою речь отборным матом. Его не смущало даже присутствие женщин. Он одинаково разговаривал, как с рабочими, так и с руководителями подразделений. Однажды я был свидетелем одной сцены, которую помню до сих пор.

В Ёне жила одна женщина по имени Ольга, которая без мужа была хронически беременна. Недалеко от конторы Управления собралась небольшая кучка людей, среди которых была, и Ольга на каком-то очередном месяце беременности. Неожиданно к беседующим подошёл директор, приблизился к Ольге, похлопал по её животу ладошкой и выразил своё удивление по поводу её очередной беременности. Причём на это ему хватило всего лишь двух чисто русских слов. Наверняка Ольга сталкивалась до этой встречи с директором и раньше, и поэтому даже не смутилась и ответила на эту реплику, какой – то шуткой.

Я впервые встретился с директором на электростанции, будучи на смене. Проверив работу дизель-генератора, я спустился с горки в котельную. Только успел заправить топку котла очередной порцией угля, как в дверях появились директор с пухленьким подростком. Они, оказывается, совершали вечернюю прогулку и по пути решили заглянуть на электростанцию. Не обнаружив меня там, зашли в котельную. К тому времени, я отработал на новом месте всего несколько смен, и у меня не всё ладилось с котлом. Увидев директора, я подумал, что он зашел, чтобы отругать меня за холодные батареи в его кабинете. И когда здороваясь, он подал мне руку, я был крайне удивлён таким неожиданным началом. А первые слова, произнесённые после приветствия, поразили меня ещё больше. Его интересовало, откуда я приехал, где проживает моя семья, какие у меня успехи на новом месте и т.д.? Вопросы были обыденные, но все они были приукрашены таким отборным матом, что от неожиданности, меня просто поразили. Одно дело услышать подобные слова от простого рабочего, и совсем другое, от руководителя подобного ранга. Впоследствии, я тоже привык к директорскому жаргону, и при встречах, уже не поражался его познаниями народного фольклора.

При оформлении на работу, мне присвоили пятый разряд авансом, и чтобы его подтвердить, нужно было сдать экзамен по устройству дизельных установок, и до этих испытаний, проработать без серьёзных замечаний. Замечаний по электростанции у меня не было, дизельные установки я знал не только теоретически и поэтому, когда меня пригласили 17 мая 1960 года на экзамен, у меня не было сомнений, что я его сдам.

Когда я переступил порог кабинета главного механика Управления, вся комиссия была уже в сборе. Кроме самого главного механика, на стульях, расставленных вдоль стен, сидели: главный инженер, автомеханик, бульдозерист и инженер – экономист Управления. В самом начале, экзамен больше походил на дружескую беседу. Узнав, что я работал на целине, некоторые члены комиссии заинтересовались: на какой технике мы там работали, как оплачивался наш труд, где жили первое время и т.д? За этими разговорами, как-то незаметно, посыпались вопросы по устройству дизельных установок. Если вначале мне казалось, что экзамен закончится дружеской беседой, то где-то в середине, у меня сложилось впечатление, что меня хотят завалить и присвоить более низкий разряд.

Когда я без запинки ответил на все вопросы, которые касались устройству и техническому обслуживанию дизельных установок, посыпались вопросы, которые должны знать, главным образом, механики и более высокий технический персонал: из каких марок стали изготавливаются те или иные детали дизеля, каким образом получают эти сплавы, какая температура в камере сгорания во время вспышки топлива и т.д. Когда я ответил и на эти все вопросы, главный механик предложил присвоить мне не пятый, а седьмой разряд. Даже экономист не возражал, и мне вручили удостоверение, где было сказано, что мне присвоен 7-й разряд машиниста-дизелиста.

Если до экзамена, я отработал на электростанции все смены без замечаний, то после, спустя какое-то время, в мою смену произошло ЧП, которое могло привести к непредсказуемым результатам. Находясь в котельной, я обратил внимание, на то, что лампочки, висевшие под потолком, начали светить на много ярче обычного. Одна лампочка даже лопнула, и осыпала пол стеклянными осколками. На улице, даже на слух можно было определить, что дизель работает на повышенных оборотах. На станции, взглянув на приборной доске на вольтметр, я не поверил своим глазам: вместо положенных 400 вольт генератор выдавал на линию 600 вольт.

Это значит, что все включённые в данный момент электроприборы, могли выйти из строя, и могли произойти пожары. Переключив посёлок на запасной дизель-генератор, я стал искать причину, столь необычного поведения, как мне казалось, очень надёжного двигателя. До этого я работал на дизелях, где насос и форсунки были раздельные, а на этом, корабельном, немецком двигателе, каждая форсунка была ещё и насосом, и сама качала для себя топливо. На одной из них, каким-то образом, рейка, соединённая с регулятором оборотов, развернулась в противоположную сторону. Когда регулятор работал на сбавление оборотов, форсунка впрыскивала в камеру сгорания большую порцию топлива. Двигатель развил большие обороты, и генератор стал выдавать на линию повышенное напряжение. После замены насос-форсунки двигатель, как и прежде, стал развивать свои 750 об/мин. и выдавать на линию 400 вольт.

Скрыть эту аварию было невозможно. Во-первых, я отметил это в журнале, а на следующее утро доложил механику. Когда после смены я возвращался домой, то случайно услышал разговор двух мужчин. Один жаловался другому, что у него почему-то, ни с того ни с чего, задымился магнитофон, а у другого сгорел радиоприёмник. Проходя мимо них, я не признался в содеянном, но на душе было тяжёлое чувство вины. Специалисты, расследовавшие этот случай признали мои действия правильными и моей вины не нашли.

Ёна – посёлок приграничный, но с первого взгляда, он ничем не отличался от таких же населённых пунктов внутри страны. Но это только с первого. Все товарные и пассажирские поезда тщательно проверялись пограничниками. Частенько можно было видеть пограничные дозоры с собаками в лесу вдали от дорог. Иногда и сами дороги перекрывались пограничными нарядами. Как-то в мою ночную смену, ко мне в котельную зашли пограничники с расспросом, не видал ли я в этом районе подозрительного мужчину. Описав его наружность и одежду, в которую он может быть одет, попросили меня, в случай его обнаружения, позвонить по названному телефону. При переходах из котельной на электростанцию и в обратном направлении, я внимательно просматривал окрестности, но за всю ночь не видел не только каких-то подозрительных людей, но даже кошки и собаки. Весь посёлок спал спокойным, мертвецким сном.

Как-то на стадионе приземлился вертолёт, и под конвоем пограничников в него посадили двух нарушителей границы, которые пытались перебраться в Финляндию. Говорили, что они из какого-то Тбилисского научно-исследовательского института. При них, якобы, были обнаружены какие-то секретные документы, которые они пытались переправить через границу.

Потом пограничники охотились за двумя братьями, которые чуть ли ни месяц бродили вдоль границы в поисках бреши. Кончилось всё тем, что один из них всё-таки перешёл границу, а другого удалось поймать.

Ходили всякие байки о том, что были случаи, когда рыбаки и охотники, заблудившись, переходили государственную границу и, поняв, что очутились в другом государстве, незамеченные возвращались назад.

Был один анекдотический случай, про который рассказчики уверяли, что это было на самом деле.

Небольшая группа рыбаков, заблудилась в лесу. После нескольких суток скитаний, они встретили в лесу эстонца, который рыбачил на небольшом озерце. Обрадованные скитальцы обратились к нему с вопросом, как дойти до Ковдора. Эстонец, решив их разыграть, сообщил, что они находятся в Финляндии, и ни о каком Ковдоре он ничего не слышал. Единственно, он знает, что за сопкой находится Россия, и если они ползком перевалят её, то пограничники их могут не заметить.

Рыбак по-русски говорил с большим акцентом, чем ещё больше убедил скитальцев в правдивости его слов. Как известно, эстонский и финский языки чем-то похожи. Обрадованные мужички поблагодарили рыбака и поползли по-пластунски на эту сопку. Когда мокрые, уставшие, но довольные, что сумели преодолеть границу незамеченными, они достигли вершины сопки, то увидели в дали какие-то строения. Они были страшно удивлены, что контуры этого населённого пункта, как две капли воды похожи на Ковдор. Приглядевшись, они поняли, что это он и есть. И стало ясно, что рыбак их просто разыграл. Несколько дней они потратили на поиски этого рыбака чтобы «отблагодарить» его за столь остроумную шутку. К счастью, нашли его спустя сколько-то дней, когда прошла большая злоба, и эта встреча прошла без рукоприкладства.

Несмотря на то, что в Заполярье я был не новичок, но северных олений и коренных жителей здешних мест впервые увидел в Ёне. Примерно в двух-трёх километрах от посёлка Ёна располагался колхоз с одноимённым названием, где проживали Саами или как их звали ещё в народе Лопари, которые разводили оленей. Работники этого колхоза иногда приезжали в посёлок на оленях в магазин. Интересно было смотреть, как эти низкорослые, рогатые животные с лёгкостью тащат по земле гружёные нарты с седоками, оставляя на земле тонкие и узкие следы от полозьев. Однажды я был свидетелем забавной и даже пикантной сцены.

При подходе к шпальному бараку, увидел оленью упряжку, на нартах которой барахталась разнополая парочка. Женщина лежала на спине с задранным подолом платья, а молодой парень, стоя на коленях, рылся в её штанах, явно пытаясь что-то найти. Женщина сопротивлялась, судорожно мотала ногами, что-то выкрикивала, но судя по интонации её голоса, это не было похоже на изнасилование. В какой-то момент парень изловчился, одной рукой прижал женщину к нартам, другой выхватил из её штанов какой-то пакет и пьяной походкой отправился прочь. Женщина вскочила, пытаясь задержать парня, смачно выругалась, махнула рукой и, закрыв лицо ладошками, уселась на край нарт и зарыдала.

Глядя на всю эту сцену, я не знал, на что и подумать. Ни на грабёж, ни на изнасилование это было не похоже. По одежде и внешнему виду, без труда можно было определить, что они аборигены и им нет никакого смысла заниматься непристойными делами в чужом посёлке. Да и оленья упряжка подтверждала их происхождение. Всё разъяснилось буквально через несколько минут, когда со стороны вокзала показалась фигура насильника с бутылкой водки в одной руке и пакетом в другой.

Неуверенной походкой, слегка пошатываясь, с выражением счастья на круглом лице, он шёл по направлению к нартам, неся желанную посудину, словно семейную святыню. Завидев возвращающегося парня, женщина вскочила на ноги, поддёрнула подол своего платья, расцвела в широкой улыбке и с радостными восклицаниями бросилась к нему навстречу. Сблизившись, она попыталась вырвать из рук парня бутылку водки, но он, пользуясь своим преимуществом в росте, поднял свою руку с горючим кверху, и словно боевое знамя, донёс её до оленей стоянки. Вместо бутылки, он передал ей пакет, который она тут же спешно засунула в свои штаны, предварительно задрав подол длинного платья. Отвязав оленя, они удалились в сторону колхоза.

Несколько позже я узнал, что это мать со своим сыном из Ёнского колхоза. Занимаются оленеводством, и оба не прочь выпить. Частенько приезжают в магазин за водкой. Вот таким образом произошло моё первое знакомство с оленями и аборигенами Заполярья.

Из-за маломощного котла и неудачного расположения, котельная явно не удовлетворяла своих потребителей. Руководством Рудоуправления было принято решение, отстроить новое здание на новом месте, и установить там более мощный отопительный котёл. Плотники из бруса очень быстро соорудили новое помещение, электрики установили необходимое электрооборудование, сантехники проложили трубы до теплоцентрали, осталось установить только котёл и можно приступать к обогреву посёлка. Но прежде чем установить, его ещё нужно было привезти из посёлка Риколатва, за 18 километров от Ёны.

Котёл был крупногабаритный и тяжеловесный, и начальство долго не могло придумать, каким транспортом доставить его до места установки. После долгих раздумий, решили установить на лист железа, и при помощи трактора, притащить в Ёну. И это не совсем простое дело было поручено мне. Сложность состояла не только в большом весе и габарите груза, но и в дороге, по которой нужно было его протащить. Узкая, каменистая, просёлочная дорога, изобиловала множеством спусков и продолжительных подъёмов, которые нужно было преодолеть с огромной железякой, с большой площадью торможения.

Самый сильный в то время трактор С-80, сравнительно легко взял с места прицепленный к нему толстый лист железа с большим паровозным котлом. Соприкасаясь с дорожными камнями, лист издавал причудливые звуки, ровняя, множественные дорожные бугорки и ямки, и оставляя на земле широкий, ровный след. На месте нашего прохода, качество дороги заметно улучшалось. Трактор, с большой натугой, но вполне успешно преодолевал и все встречные подъёмы, и спуски.

Неприятности появились неожиданно там, где я, например, не предполагал. Мне на целине приходилось таскать грузы волоком на большие расстояния и там, несмотря на то, что почва не каменистая, металлические части, соприкасающиеся с землёй, выходили из строя. Примерно во второй половине пути, я стал замечать, что нагрузка на трактор стала возрастать, а на железном лисе стали расти целые кучи земли. После очистки, я обнаружил в листе рваную дыру, через которую земля, во время движения, беспрерывным потоком поступала на поверхность листа. После появления второго отверстия с противоположной стороны, земляной поток увеличился, и пока я дотащил эту громадину до посёлка, пришлось несколько раз очищать лист от лишнего груза.

Несмотря на то, что последнюю очистку я произвёл на берегу Сейд озера, у Большого камня, от которого до посёлка оставалось около двух километров, при подъезде к железнодорожному переезду, на листе железа снова громоздилась большая земляная гора. Переезд был охраняемый, и дежурная по переезду не разрешила мне переезжать на противоположную сторону путей до особого на то разрешения. Остановив меня, она ушла к дежурному по вокзалу, а я стал ждать её возвращения. Она не возвращалась так долго, что я уже устал её ждать и подумал, что про меня просто забыли, и занялись какими-то своими делами.

Побродив ещё какое-то время возле трактора, я залез в кабину, включил первую передачу и успешно перемахнул со своим грузом по переезду на противоположную сторону линии. Только успел мой котёл сползти с дощатого переезда на землю, как со стороны станции я увидел двух бегущих людей в железнодорожной форме. Я понял, это по мою душу, остановил трактор и вылез из кабины. Стрелочница, и дежурный по вокзалу, сначала подбежали к переезду, что-то там осмотрели, потом подбежали ко мне, и дежурный, брызгая слюной, начал орать на меня так, словно я совершил террористический акт, и остановил движение всех поездов Советского Союза. Схватив меня за лацканы пиджака, он подвёл меня к переезду и, указав на засыпанные землёй рельсы, сказал, что будет оформлять документы в суд. Они действительно были засыпаны так, словно их и не было там вовсе. Приказав стрелочнице срочно очистить переезд, он разрешил мне ехать дальше.

От переезда до котельной, куда я тащил этот груз, оставалось чуть больше километра, и этот отрезок пути мне показался бесконечным из- за испорченного настроения.

Как потом выяснилось, дежурный по вокзалу не стращал меня, а действительно оформлял материалы. Только благодаря моему начальству, которое встало на мою защиту, этим документам не дали ходу, и дело не дошло до суда.

Примерно таким же способом, как в своё время Пётр 1-й перетаскивал корабли по суше: при помощи брёвен, верёвок, ломиков, домкратов и какой-то матери, мы перетащили привезённый котёл в помещение новой котельной и установили на заранее залитый фундамент. Оставалось установить вытяжную дымовую трубу, смонтировать дымосос, подключить котёл к водопроводной системе, и новую котельную можно было запускать. Вытяжная металлическая труба около тридцати метров длиной была уже изготовлена, лежала возле места установки и ждала своей очереди.

Очередной отопительный сезон был уже не за горами, и Рудоуправленческое начальство по нескольку раз в день появлялось в котельной, с проверкой хода работ. Главный механик, можно сказать, дневал и ночевал там. Частенько наведывался и директор. Едва его грузная фигура переваливала через порог котельной, как тут же всё помещение наполнялось громким громовым голосом. Он задавал вопросы, выслушивал ответы и тут же давал оценки, проделанной работе. Причём отрицательные оценки произносились сплошной нецензурщиной и в повышенных тонах. Подобным тоном, он разговаривал со всеми, невзирая на пол, возраст и занимаемую должность. Все уже настолько привыкли к директорскому фольклору, что просто не замечали этих смачных ярких выражений.

Однажды в самый разгар рабочего дня, едва протиснувшись через широкие двери котельной, он приказал всем собраться у смонтированного котла. Убедившись, что все в сборе, он заявил, что попросил всех собраться для того, чтобы предложить сегодня же установить дымовую трубу на место. День уже перевалил на вторую половину и многие усомнились, что до конца смены можно это сделать. Директор заявил, что прекрасно понимает, что объём работы большой, и потребуется поработать сверхурочно. Если до конца дня, труба будет установлена, то каждый получит по два дня отгула и два литра спирта на бригаду.

Многим понравилась особенно вторая часть предложения, где говорилось о спирте. Бригадир заявил, что мы согласны, и после ухода директора, мы сразу же приступили к подготовительным работам. Я никогда раньше не видел, как устанавливают подобные негабаритные агрегаты, и мне было любопытно принять участие в незнакомом для меня деле. Оказалось, всё не настолько сложно, как я думал. В начале, приварили электросваркой петли к самой трубе и к тому месту, куда она должна была встать. При помощи лебёдки и трактора, вставили трубу в эти петли. При помощи троса, пропущенного через высокую треногу, трактор легко оторвал тубу от земли и поставил её вертикально. Электросварщик приварил трубу к основанию, и на этом работы были закончены. Несмотря на то, что полярное солнце своими косыми лучами продолжало освещать близлежащие сопки, время приближалось к полуночи. Выполнив первую часть директорского приказа, было принято решение поднять с постели кладовщика, получить обещанные два литра спирта и уже потом выполнить вторую.

Кладовщик уже крепко спал, и долго не соглашался вставать с постели. Но под напором жаждущих получить заработанное немедленно, прямо сейчас, в конечном итоге сдался, с большой неохотой оделся, и под конвоем крепких ребят, отправился на склад. На складе ребят ожидал неожиданный и неприятный сюрприз: вместо обещанных двух, они получили только один литр спирта. Кладовщик заявил, что на складе больше нет его в наличии. Сколько ребята ни шумели, высказывая своё возмущение, кладовщик продолжал утверждать, что спирта больше нет ни грамма. Посланцы до такой степени были возмущены явным обманом, что готовы были поднять с постели и директора, но вернувшись в котельную, несколько поостыли.

На рабочем верстаке, рядом с тисками, на развёрнутых газетах, был накрыт импровизированный стол из «тормозков», взятых из дома на обед, и началось «обмывание» дымовой трубы. Мне, буквально через несколько часов нужно было заступать на вахту, поэтому я долго не задерживался и ушёл домой, чтобы вздремнуть немного перед сменой, а некоторые товарищи так разгулялись, что где пили там и уснули. Уже придя на смену, мне пришлось их поднимать.

Если со спиртом нас обманули, то вторую часть обещания директор выполнил и нам всем дали по два отгула. У меня до этого была переработка, и появилась возможность съездить в Пинозеро, где жила моя семья. К концу смены ко мне на электростанцию зашёл механик и сказал, что со следующего дня, я могу пойти в отгулы. Я был обрадован и огорчён одновременно. Обрадован тем, что могу увидеться с семьёй, а огорчён, что поезд уже ушёл, а следующий пойдёт только на следующий день вечером.

За тот короткий срок, что я здесь отработал, у меня появилось немало знакомых, со многими сложились даже дружеские отношения. В свободное от работы время, частенько к нам в котельную заглядывали два друга железнодорожника, которые работали на паровозе. Один был машинистом, а другой помощником машиниста. И таскали они составы с различными грузами из Ковдора до Кандалакши и обратно. Несмотря на то, что мы работали в разных организациях, наши интересы во многом совпадали, и у нас образовались приятельские отношения. Узнав о моём огорчении, они предложили мне вечером поехать вместе с ними до Пинозера на паровозе. В тот день они должны были везти очередной состав. Я, конечно, с радостью согласился. Нужно было только обхитрить пограничников и незаметно залезь в паровоз.

Как только они осмотрели весь состав и прозвучал прощальный гудок, я с противоположной стороны вокзала, где стоял пограничник ко мне спиной, стремглав вскарабкался на провоз и уселся на скамейку, которую мне предоставили паровозники. Машинист покрутил металлический штурвал, нажал на рычаг, расположенный почти у потолка, паровоз дёрнулся и медленно попятился назад. Подчиняясь очередным движениям машиниста, остановился, дёрнулся вперёд и, распуская клубы горячего пара, с пробуксовкой ведущих колёс, стал медленно набирать скорость, таща за собой состав товарных вагонов.

Я готов был кричать «ура!» от радости, что удалось провести пограничников, и я еду на целые сутки раньше. Помощник очень часто подкидывал уголёк в паровозную топку, а машинист, сидя с правой стороны кабины, внимательно следил за дорогой извивающейся змеёй между сопок и множества озёр. Несмотря на то, что время было ещё не зимнее, и на дворе не стояли морозы, в паровозной кабине было не жарко. Порывы холодного воздуха через открытые окна и дверные проёмы влетали в кабину то с левой, то с правой стороны. В метре от кабины, за стальной дверцей, полыхало пламя ни в одну тысячу градусов, а в кабине было прохладно. Ребята были за работой, и им было не холодно, а я, сидя на низенькой скамейке, в лёгком плаще, замерзал и ловил моменты, когда помощник открывал дверцу топки, чтобы захватить как можно больше тепла. Незадолго до этой поездки, эти ребята пережили страшное крушение, можно сказать, чудом остались живы, и сейчас, словно ничего и не было, с шутками и прибаутками вели очередной состав к месту назначения. Так получилось, что я оказался в числе свидетелей той катастрофы.

Всё произошло ранним утром. В ту ночь, я находился на смене, на электростанции. Примерно в пятом или в шестом часу, я видел, как в сторону Кандалакши прошёл товарный состав. Через какое-то время, после прохода поезда, за озером раздался страшный грохот, который нельзя было сравнить ни с чем, кроме как с крушением. Судя по грохоту, всё произошло совсем рядом, но из-за поворотов железнодорожной линии поезда было не видно.

Я точно знал, что вели этот состав мои знакомые ребята, и поэтому было огромное желание, сию же минуту броситься в сторону непонятного грохота, чтобы в случай надобности, оказать необходимую помощь товарищам. Но бросить электростанцию не мог, и поэтому, с большим нетерпением ожидал пересменки. Дождавшись, тут же побежал по шпалам в сторону озера.

Преодолев два поворота, которые были прорублены в скале, я увидел несколько вагонов, стоящих на рельсах, как ни в чем, ни бывало. Несколько поодаль виднелся паровоз, развёрнутый по диагонали по отношению к железнодорожной линии, на самом краю насыпи, в нескольких метрах от озера. На насыпи виднелась голова и хвост, а средняя часть состава куда-то исчезла. Только подойдя поближе, удалось обнаружить исчезнувшие вагоны. Это были открытые платформы, гружёные круглым лесом, которые провалились под бывший мост, образовав слоёный пирог. Весь лес, которым они были загружены, валялся в озере. Чтобы узнать о причинах такой грандиозной аварии, я побежал к паровозу, который стоял, зарывшись стальными колёсами в щебёнку, слегка наклонившись на правый бок, в нескольких метрах от воды и попыхивал паром, словно отдуваясь, после тяжёлой, непосильной работы. Уже работала комиссия, производившая расследование причин аварии и в стороне от насыпи связисты, накинув длинные штанги на телефонные линии, сообщали в министерство о происшествии.

Машиниста с помощником я застал сидящих рядом с паровозом, у самой воды. Меня удивил их спокойный вид, и совсем не паническое настроение. На мой вопрос о причине крушения, они ответили шуткой, что их железный конь устал и решил отдохнуть на берегу живописного озера. А перейдя на серьёзный лад, рассказали, что когда отъехали от станции Ёна, то увидели впереди, на берегу озера, какое-то пламя. Подумав о том, что это рыбацкий костёр, с набором скорости поехали дальше. В этом месте дорога имеет два крутых поворота и проходит через скалы, словно в траншее, что сокращает передний обзор.

Преодолев второй поворот, они увидели, что деревянный мостик, перекинутый через небольшую речушку, по которому проложены рельсы и до которого осталось всего несколько десятков метров, объят пламенем. Несмотря на то, что было ясно, что остановить состав уже невозможно, они включили тормоза экстренного торможения и контрпар (это когда колёса паровоза начинают вращаться в обратную сторону), но состав по инерции продолжал двигаться дальше.

Под тяжестью паровоза, горящий мост просел, но не развалился, пропустив через себя ещё два вагона. Когда остальные вагоны начали проваливаться, произошёл сильный рывок, в результате которого паровоз сошёл с рельс, врезался колёсами в насыпь и недотянув несколько метров до воды, остановился.

Платформы, груженные лесом, продолжали движение, и одна за другой проваливались под мост, предварительно вышвыривая брёвна у впереди идущих вагонов в озеро. Под мостом образовался слоёный пирог от пустых платформ, а всё прибрежье озера было завалено брёвнами. У последнего вагона, стоящего на рельсах, прямо на насыпи, с понурой головой, в глубокой задумчивости, сидел кондуктор, сопровождавший злополучный состав. Отвечая на мой вопрос, он ответил, что ничего не помнит, как всё произошло. Запомнил только, что вагон неожиданно встал на дыбы, и раздался сильный грохот. Очнулся, когда уже сидел на насыпи на берегу озера. Сам ли вышел с площадки вагона, или его выбросило, он не помнит. Больше ничего он не мог рассказать. Видя его стрессовое состояние, я не посмел больше донимать его своими вопросами.

По какой причине загорелся мост, так и не выяснили. Возможно, даже и нашли виновников, но нам, жителям так и не сообщили. Для нас, это осталось тайной. После этого пожара, все деревянные мосты ликвидировали. Вместо них установили трубы, для пропуска воды небольших речушек, и засыпали землёй.

В паровозе не было ни воды, ни туалета. Все естественные нужды экипаж исполнял в тендере, который был загружен углём и технической водой, для паровоза.

Загрузив очередную партию угля в раскалённую топку, помощник рассказал мне одну очень интересную историю, похожую на анекдот, которая произошла у них в одну из поездок.

Машинист, сойдя со своего места, вошёл в тендер, спустил штаны и уселся спиной к кабине справлять свою нужду. Помощник, недолго думая подставил под его задницу лопату. И когда машинист, сделав своё дело, стал надевать штаны, помощник незаметно вместе с углём выбросил всё содержимое в топку. Приведя себя в порядок, машинист с изумлением увидел, что, на том место, где должны были находиться результаты его стараний, ничего нет. Покрутившись на одном месте, он стал ощупывать свои штаны, потом спустил их до самой земли и стал внимательно разглядывать каждую складку брюк и кальсон. Не найдя там ничего подозрительного, он снова натянул штаны на прежнее место, встал и глубоко задумался. Только когда увидел катающего от смеха помощника, понял, в чём дело, и тоже долго хохотал.

Полустанок Калюжный проскочили без остановки, не сбавляя скорости. С правой стороны от насыпи торчали обгорелые сосны от недавнего пожара. Несмотря на то, что на ликвидацию этого огненного буйства были брошены большие людские силы, спасти большие участки леса не удалось. Помимо всего трудоспособного населения Ёны, на ликвидацию пожара были брошены и солдаты.

На этом огромном и страшном кострище, довелось побывать и мне.

Забросили нас туда вечером, на железнодорожной открытой платформе, при помощи дрезины и рассредоточили вдоль небольшого ручья, протекавшего через лес с юга на север. Задымление было такое, что слезились глаза, дышать было нечем. Никакими защитными средствами нас не обеспечили. Когда от дыма становилось невмоготу, приходилось припадать носом к ручью, но и там особого спасения не находили. Перед нами была поставлена задача: не пропустить огонь на противоположный берег ручья. А за ручьём пламя бушевало во всю, стоял сплошной треск и шум, падающих деревьев. На наше счастья, погода выдалась безветренная, и огонь наступал низом. Если бы он перешёл на верховой, то мы не только бы не удержали его при помощи берёзовых веток и лопат, которыми были вооружены, но едва ли и сами успели бы унести свои ноги.

Утром, мы сдали свои позиции солдатам, закопчённые, уставшие, с красными глазами и распухшими носами, вернулись домой. Промелькнувшая станция, и обгоревшие деревья, напомнили мне ещё раз, о той тревожной, огненной, ночи.

Примерно к полуночи, мы подъехали к станции Уполокша, и остановились у закрытого семафора. Здесь необходимо было произвести маневровые работы. Мы очень долго катались по путям станции. К паровозу что-то прицепляли, потом отцепляли. Казалось, этому бесконечному катанию не будет конца. В конечном итоге, разъединённый состав соединили, и мы двинулись дальше без остановок. Ранним утром ребята высадили меня в Пинозере, а сами потащили состав до станции Кандалакша.

Сойдя на землю, я ужаснулся. У меня был такой вид, словно я, отработав смену, вышел из угольной шахты. Лица я своего не видел, но руки и вся одежда были покрыты толстым слоем угольной пыли. Плащ из тёмно-синего превратился в чёрный.

Тётя Поля, открывшая дверь на мой стук, была удивлена моим непотребным видом, и тут же поинтересовалась: где это я так сумел вывозюкаться? Обычно, в эти ранние часы, все ещё спали, но я, своим неурочным появлением, поднял всех на ноги.

Мене тут же предложили переодеться, а мою одежду бросили в стирку. Ночь, проведённая в паровозе, давала себя знать. Уютная, семейная обстановке, меня окончательно разморила, и, едва коснувшись мягкой перьевой подушки, я тут же словно провалился в бездну. Мне казалось, что я проспал какие-то минуты. На самом деле, время приближалось к обеду, и Валя с тётей Полей уже накрывали на стол, тихонько побрякивая посудой. Через какое-то время, с работы пришёл дядя Стёпа, и мы приступили к обеду. Живя в общежитии, я уже отвык от домашней кухни, и с удовольствием уплетал наваристые щи, аппетитные жареные сижки, и румяные свежие пирожки. Утром, видя мой утомлённый вид, мне не задавали никаких вопросов, а во время обеда, и после него, интересовались моей работой, условием проживания в общежитии, перспективой получения жилья.

О работе, и проживании в общежитии, мне было что рассказать, а вот насчёт жилья, сказать было нечего. Предприятие жилищного строительства не вело, а единственное общежитие, было всё занято. Нужно было ждать, когда кто-нибудь съедет и освободит комнату. А когда это произойдёт, никто не знает. Частники не сдавали жильё внаём. Создалось почти безвыходное положение, из которого не было видно просвета. Можно было вырыть землянку и вспомнить целинные земли, или попробовать снять угол, в соседнем посёлке, который расположен примерно в двух километрах от Ёны.

Но там можно было снять именно угол, а не комнату, потому, что все дома были деревенского типа, без перегородок. Фактически, пришлось бы жить в одной комнате с хозяевами. Построить землянку мне вряд ли бы разрешили, оставался только второй вариант. В конечном итоге, мы с Валей решили снять угол в колхозе Ёна, а дальше будем решать вопрос с жильём, по ходу дела.

Несколько дней, проведённых в Пинозере, в семейной обстановке, пролетели как несколько часов, и нужно было снова возвращаться в общежитие, в мужской коллектив, со своими законами, отличными от семейных.

Вернувшись в Ёну, на следующий день, передав электростанцию сменщику, не заходя в общежитие, я тут же отправился в колхоз Ёна, с целью, снять какое-нибудь жильё. Колхоз располагался на берегу озера, где жили оленеводы. В основном, это были коренные жители, так называемые Лопари, а по научному Саами.

В первых двух домах, мне отказали, сказав, что не могут пустить жильцов из-за малой площади дома. Во втором доме, посоветовали обратиться к хозяйке соседнего дома, которая живёт одна, и может пустить на постой.

Входная дверь соседнего дома была раскрыта настежь, но на мой стук никто не откликнулся. Крикнув несколько раз, и не получив ответа, я вошёл в дом, но никого там не увидел. По единственной комнате бегали куры, которые топали по полу, сидели на столе и скамейке. Постояв у порога, я вышел на улицу, и стал ждать хозяйку у крыльца. Прошло, как мне показалось, уже немало времени, а хозяйки не было видно. Не зря в народе говорят, что ждать да догонять, хуже нет. Ещё говорят, что ждать, не устать, было б чего ждать. А мне было чего ждать, поэтому я продолжал стоять. Возможно, от этой бабульки зависело, как скоро я смогу перевести свою семью из Пинозера в Ёну.

Несмотря на то, что я почти всё время ходил вдоль дома и беспрерывно заглядывал во все концы деревни, хозяйка дома появилась для меня совершенно неожиданно. Я даже не мог понять, в какой стороне она была. Увидев меня, она, как мне показалась, даже не удивилась моему появлению и первая поздоровалась. Когда я спросил её, почему она не закрывает дом, уходя так надолго, она ответила, что закрывается только на ночь, а целый день дом стоит открытый.

Узнав о причине моего прихода, она в начале расспросила меня, откуда я приехал? Где сейчас работаю? И где в настоящее время проживает моя семья? Видимо, удовлетворившись моими ответами, сказала, что если меня удовлетворяют эти условия, то она согласна выделить нам уголок в своём доме. Насчёт условий я ей ничего не сказал, а сам подумал, что это всё-таки лучше, чем в землянке. Бабулька оказалась разговорчивая. Она рассказала, что в настоящее время проживает одна. Муж сравнительно недавно умер. Есть у неё сын, который занимается оленеводством и большую часть времени находится на пастбище и живёт в чуме. К матери приезжает не часто, наездами. Напоследок она сказала, что мы можем вселяться хоть завтра.

В отличие от жилья, хозяйка мне понравилась, и я возвращался в общежитие в приподнятом настроении. Пусть даже в курятнике, но наконец-то мы снова будем жить вместе, одной семьёй. Не пугало даже то, что на работу, каждый день придётся ходить далеко. А огорчало, что условия для малого ребёнка были не совсем подходящие. Была надежда, что после нашего вселения, хозяйка не будет пускать кур в дом. Была ещё тревога: согласится ли Валя переселиться в такой курятник? Учитывая то, что на целине нам уже пришлось пережить что-то подобное, я надеялся, что она согласиться на переезд. Как говорят: где любовь да согласие - там и двор красен.

Через какое-то время, у меня снова появились отгулы, и я отправился в Пинозеро за семьёй. Как я и предполагал, Валя, без раздумий, согласилась на переезд, и мы, собрав свои пожитки, выехали на новое место жительство. По причине отсутствия денег для оплаты за проживание, решили сразу не вселяться в село к бабульке, а, получив согласие ребят и коменданта, пожить какое-то время в общежитии, хотя это было не очень удобно.

Общежитие чисто мужское, состоящее из одной комнаты, без наличия свободных кроватей. Это очень стесняло Валю, да и спать втроём на одной односпальной кровати было невозможно. Валю с Сашкой я поселил на своей кровати, а сам укладывался на полу на разном тряпье, какое удавалось найти в комнате. На наше счастье, мужички в комнате собрались сознательные, и при надобности, выходили на улицу, давая возможность Вале привести себя в порядок. Вдобавок ко всему, к тому моменту, у нас закончились все деньги. Той мизерной зарплаты, которую я получал, хватило ненадолго, и настал день, когда дома ни крошки хлеба, в кармане ни единой копейки денег, и занять негде. Особенно тяжело было слышать, голодный плачь сына, и успокоить его было нечем. Пришлось писать заявление на имя директора, с просьбой, выдать мне промежуточный аванс.

Когда мы совсем было, собрались перебираться в село к бабульке, кто-то из мужичков, проживавших с нами в одной комнате, обратил наше внимание на кладовку, расположенную в основной части барака и предложил переделать её под жилую комнату. Это была каморка полтора метра шириной и примерно четыре метра в длину, превращённая в свалку. Она была полностью завалена различным тряпьём, поломанной мебелью и стеклянной тарой разного калибра. В самом начале, это был когда-то тамбур, для запасного выхода из барака, потом, по каким-то причинам, вместо двери поставили окно, и тамбур превратили в кладовку. Предложение, конечно, было заманчивое, но очень трудно было представить, каким образом мы сумеем поместиться на четырёх квадратных метрах, где нужно будет ещё соорудить печку, поставить кровать, и какое-то подобие столика. По сравнению с бабкиным курятником, здесь мы заимели бы отдельный уголок.

Заручившись разрешением комендантши, мы с желанием поскорей заиметь свой уголок, приступили к строительству своего жилья. Перетащив весь хлам на помойку, и приведя помещение в божеский вид, мы сразу же переселились в этот чуланчик. Из побочных материалов, я сколотил какое-то подобие кровати, поставив это сооружение на чурбачки, из двух чемоданов соорудили столик, и нашей радости не было границ.

Для полного счастья, нам не хватало только печки, для приготовления пищи, и для обогрева. Зима была не за горами, и нужно было поторапливаться. Я печки никогда не клал, только видел несколько раз, как это делается и поэтому самостоятельно справиться с этим делом не мог. На нашем участке работал один специалист, как говорят: от скуки на все руки. В том числе, он клал и печки. Звали его Саша. Этот Саша с удовольствием согласился сложить печку в нашей коморке.

Я очень быстро раздобыл кирпичи, глину и все премудрости, необходимые для этого сооружения и Саша немедля, войдя в наше положение, приступил к работе. Буквально за два вечера, он сложил печку. И когда осталось только вывести трубу на чердак, и далее на крышу, Саша пропал. Оказывается, у него наступило время очередного запоя, который повторялся почти ежемесячно. Он жил со своей семьёй в собственном домике, рядом с переездом, из-за которого я чуть было ни попал под суд.

Когда я пришёл к ним в дом, чтобы узнать причину приостановки наших печных работ, Сашка лежал на кровати пьяный, без чувств, а дочка, примерно лет четырнадцать от роду, стояла в углу на коленях, за какую-то провинность. Мне без слов стало всё ясно, и я, без лишних объяснений, развернулся, и вышел вон.

Время шло, Сашка продолжал пить, и к нам не появлялся. Сколько он будет пить, а потом, как он говорил, лечиться, было не ясно. Среди моих знакомых, таких специалистов больше не нашлось, и я решил завершить кладку сам. На первый взгляд очень простая работа, оказалась довольно-таки сложной. Моя труба, которую я клал, валилась то на один бок, то на другой. Когда я её вывел из комнаты на чердак, она уже извивалась, как змея, а мне ещё предстояло вывести её на крышу, и на крыше на какую-то высоту. Несмотря на это, я продолжал кладку, и за два вечера, после работы, моя кривая труба уже торчала из крыши, в ряду других таких же труб, только прямых. Многие, глядя на моё изваяние, предрекали срок жизни моей трубы не более недели, а некоторые и того меньше.

Забегая вперёд, хочу сообщить, что она не развалилась и простояла до дня ликвидации самого барака, ни один десяток лет. Уже живя в Ковдоре, каждый раз, проезжая на поезде через Ёну, я заглядывал в сторону шпального барака, с тем, чтобы убедиться, стоит ли моя труба или уже нет. Несмотря ни на какие прогнозы, она продолжала стоять и служить людям и после нашего отъезда. Когда я завершал кладку, Валя решила посмотреть на мою работу, и оценить её.

В начале я ей показал, как изгибается труба на чердаке. Потом мы поднялись на крышу, чтобы осмотреть, как она выглядит снаружи. Перед этим, прошёл небольшой дождичек, крыша была мокрая и скользкая. Уже после осмотра, когда мы возвращались назад, Валя неожиданно поскользнулась, упала на спину и поехала вниз.

Мне удалось схватить её на самом краю крыши, когда её туфли уже повисли в воздухе. Всё произошло настолько быстро, что ни она, ни я, не успели даже испугаться. Страх пришёл гораздо позже, когда я поставил её на ноги, и мы начали отряхивать её платье от грязи. Не успей я её схватить, трудно было представить, чем бы всё это закончилось. Успокоившись, мы спустились вниз и произвели первое испытание нашей печки. К нашей радости, несмотря на кривизну дымохода, дым сразу же устремился кверху и ровной тонкой струйкой заструился к макушкам сосен, стоящих рядом с бараком. Этот день стал для нас праздником. С появлением плиты отпала необходимость бегать по соседям в поисках печки, чтобы сварить обед, а самое главное, в этой коморке можно жить и зимой. Валя тут же отварила кастрюльку картошки, и мы устроили праздничный ужин.

С появлением печки, нужно было позаботиться и о дровах. Из-за близости леса, за ними не было необходимости ездить далеко. Лес находился не более в двадцати метрах от барака, где немало было валежника, вполне пригодного для топки. Можно сказать, что мы жили почти в лесу. Нередко лесные обитатели, в поисках пищи, приходили к бараку и ковырялись в мусорном ящике.

Однажды поздно вечером, я пошёл выбрасывать в этот ящик мусор. Неожиданно, из него выскочило какое-то существо, и в мощном прыжке перелетело из ящика на близстоящее дерево. Это место освещалось небольшой лампочкой, и поэтому я не успел разглядеть, кто это был. Но мужички потом мне рассказали, что к нам повадилась ходить росомаха. Возможно, это она и была.

Мы с Валей, не свалив ни одного дерева вблизи от жилья, заготовили дров на всю зиму. Несколько позже, мне удалось раздобыть немножко досок, построить сарай и убрать все наши дрова под крышу. И так, шаг за шагом, наша жизнь, потихонечку, начала налаживаться. Возможно, в некоторых домах, платяные шкафы имели большую площадь, чем наша жильё. Ширина нашей комнаты соответствовала длине моих вытянутых рук, но мы были довольны, что заимели свою, пусть даже больше похожую на собачью конуру, комнатку.

Не успели мы, как следует нарадоваться нашими приятными изменениями, как в нашей жизни объявились новые, не совсем приятные, обстоятельства. На работе нам объявили, что в связи с подключением посёлка к высоковольтной линии, наша электростанция закрывается, и машинисты будут переведены на другую работу. На какую другую, можно было только гадать. В состав рудоуправления входили участки, расположенные в посёлках Риколатва и Слюда, и если отправят работать туда, то снова придётся начинать всё сначала.

22 августа, нашу электростанцию закрыли. Вопреки моим опасениям, меня оставили на том же участке, где я и работал, но только уже в качестве слесаря – монтажника. А проще говоря, слесарем-сантехником. По этой специальности, я никогда не работал, поэтому пришлось вникать во всё заново. Эта бригада обслуживала все трубопроводы, которые находились, как на территории самой Ёны, так и других рабочих посёлках Рудоуправления. Осваивать новую специальность было легко и трудно, одновременно. Легко потому, что коллектив не изменился, все ребята были знакомы, а нелегко по той причине, что я никогда не имел дел с трубами и батареями водяного отопления.

Если раньше, работая в котельной, я гонял по этим трубам горячую воду, то теперь пришлось ознакомиться со схемами, как горячего, так и холодного водоснабжения. И не только на бумаге, но и прощупать каждую трубу в отдельности. Водой и теплом обеспечивался не весь посёлок, а только контора, клуб, гараж, магазин, столовая и дом директора. Причём, проводка труб для тепла и воды в магазин, в столовую и в дом директора, проводилась уже при моём участии. Подводка труб к этим объектам производилась подземным способом, в траншеях. Траншеи не засыпались землёй, а закрывались щитами и только после этого покрывались толстым слоем земли. При таком варианте, была возможность для визуального осмотра целостности труб.

Однажды при таком осмотре, я застрял в траншее. Причём настолько серьёзно, что уже хотели вскрывать её, чтобы вызволить меня оттуда. В одном месте, траншея проходила под дорогой, и проходящий по ней транспорт, сузил её. Когда я дополз по трубам до этого узкого участка траншеи, мне оставалось преодолеть всего несколько метров до выходного люка. Узкий участок представлял собой горловину. В центре сужался, а через примерно полметра расширялся. Протиснувшись, с большим трудом в самое широкое место горловины, и сделав несколько попыток пролезть дальше, я понял, что попал в ловушку и не могу двигаться ни взад, ни вперёд. Вперёд не пускает траншея, а взад фуфайка, которая при малейшем движении собиралась в гармошку и заклинивала меня окончательно. Продолжительные попытки высвободиться из этой ловушки, были безуспешны.

Товарищи, ожидавшие меня, поняли, что со мной что-то случилось и начали кричать в люк. Я ответил, что застрял под дорогой и не могу двигаться ни взад, ни вперёд. Тут же последовали самые различные советы, которые не приводили к успеху. Когда уже начали раскапывать траншею надо мной, я почувствовал какой-то маленький зазорчик между мной и траншеей, потихоньку начал раскачиваться, и каким-то образом выскочил из этого горлышка.

Чтобы вернуться назад, нужно было развернуться, но в этой тесноте сделать это было невозможно. В любом случае, можно было двигаться только вперёд. С большим трудом, мне удалось содрать с себя фуфайку, протолкнуть её через узкое горлышко, преодолеть это препятствие, и выбраться наверх. Наверху меня встречали радостными возгласами, словно я совершил какой-то героический поступок. Среди товарищей по работе, я был самый щупленький, почему меня и послали проверить именно этот участок. Все остальные, не подходили по габаритам, и пролезь через это горлышко, могли только нагишом.

По этим подземным ходам можно было проникнуть ко всем зданиям Рудоуправления, которые были подключены к тепло и водоснабжению. Однажды при проверке труб под конторой рудоуправления, я заметил люк, который выходил вовнутрь здания. Чтобы удовлетворить своё любопытство, я приоткрыл крышку, и увидел, примерно в двух метрах от себя директора, сидящего за своим рабочим столом. Оторвавшись от каких-то бумаг, директор обратил свой взор в сторону крышки, находившейся почти под его ногами, и наши взгляды встретились. Он смотрел на меня любопытными, прищуренными глазами, а я на него испуганными и с отвисшей челюстью. Вопреки моим опасениям, что на меня сейчас польётся целый фонтан чисто русских изречений, директор углубился в свои бумажки, не проронив ни слова, а я, захлопнув крышку люка, продолжил осмотр труб.

Вскоре, пришлось встретиться с директором снова, но уже не в его кабинете, а в его доме, где он проживал со своей семьёй. Нам было дано задание, провести в этот дом водопровод, и смонтировать водяное отопление. Дом был деревянный, одноэтажный, типовой, одноквартирный, трёхкомнатный, с высоким крыльцом. Директор проживал с женой и сыном, которому было в то время лет 15 – 17. Особой роскоши в доме не было. Обычная мебель, самые обыкновенные бытовые приборы. Единственно, чем отличался этот дом: наличием телефона, который был в этих местах только у больших начальников. В спальне директора и его жены, стояли две огромные кровати. Я уже писал выше, что они оба были весом далеко за сто килограмм и на обычной кровати, очевидно, не помещались. Работали мы в этом доме несколько смен, и видели директора только по вечерам, когда он возвращался с работы. Жена нигде не работала, и днём была дома вместе с сыном.

Мне запомнился этот дом не потому, что он был директорский, а по той причине, что в этом доме, я вывихнул ногу и проболел две недели. Всё получилось неожиданно и просто. При очередном заходе в дом, с каким-то грузом, я поспешил, неудачно ступил на крыльцо, нога подвернулась, что-то там хрустнуло, и я сел на задницу, взвыв от боли. Нога распухла до такой степени, что я не мог, залезь ни в какую обувь. Пришлось познакомиться с здешним фельдшером, который впоследствии чуть ни отправил меня на тот свет. Он был единственный медик - универсал на несколько посёлков, и по всем вопросам, что касалось здоровья, нужно было обращаться только к нему. Больница находилась в Ковдоре, в пятидесяти километрах от Ёны.

Через какое-то время, после излечения ноги, у меня разболелся зуб, и мне снова пришлось идти за помощью к этому фельдшеру. Несмотря на мои утверждения, что зуб можно ещё вылечить, фельдшер настоял на удалении, и мне ничего не оставалось делать, как согласиться. До этого я уже перенёс три операции, а вот зубы ещё не удалял, и не знал, чего это стоит. Я не знаю, в те годы, для обезболивания при удалении зубов, применяли какие-то препараты или нет, но мне он начал удалять без укола. Зуб оказался не простой, и разломился на пять частей. У меня от боли, глаза лезли на лоб, пока он искал зубные осколки в развороченной десне. Я вышел из амбулатории весь мокрый, словно из парилки. К великому сожалению, наши общения на этом не закончились.

В один из дней, у меня разболелся живот, открылась рвота, и я снова отправился в амбулаторию. Фельдшер признал у меня отравление, и прописал очистительную клизму и рвотный порошок. Всего за сутки, я ослаб до такой степени, что с большим трудом передвигал ноги. На следующий день, он порекомендовал продолжить эти же процедуры, несмотря на то, что меня и без порошков рвало в тридцать три струи. Дома, когда я вернулся после приёма, Валя признала у меня аппендицит. Я и в самом деле почувствовал боль в правой стороне живота. Я тут же развернулся и снова побрёл на приём к фельдшеру. После осмотра, он подтвердил Валину догадку, и выписал мне направление в Ковдорскую больницу.

Поезд туда уже прошёл, а следующий нужно было ждать ровно сутки. Никакого другого транспорта больше не было. Валя, видя, как я мучаюсь, предложила поехать на поезде, который должен был возвращаться из Ковдора, в Пинозеро. Там вызвать «Скорую», и таким образом добраться до Кандалакшской больницы. После некоторых колебаний, я согласился, и вместо Ковдора, мы поехали в противоположную сторону, в Пинозеро. В Пинозере, дядя Стёпа вызвал «Скорую» и меня повезли за тридцать километров по ухабистой дороге в больницу. Каждая кочка отдавалась мне болью в животе, и я чувствовал, что мне становиться всё хуже и хуже.

В больнице, после беглого осмотра, хирург приказал сёстрам срочно готовить меня к операции. Мне не разрешили даже стоять, а положили на каталку, и после небольшой подготовки, покатили в операционную. Во время операции, когда добрались до моего аппендикса, хирург даже ахнул. Как он сказал, что ещё бы пара часиков и мой аппендикс лопнул бы. Он спросил, хочу ли я посмотреть на него? И получив от меня положительный ответ, показал обрезок какого-то отростка, толщиной и длиной примерно с большой палец руки, державшийся на кончике длинного пинцета. На возражения ассистента по поводу показа, хирург ответил, что он видит, что больной смотрит на это дело трезво и поэтому ему можно показать предмет, который он носил в своё чреве. Он также удивился, как он не лопнул в машине «Скорой помощи», при проезде по ухабистой дороге?

Пять суток я пролежал с трубкой в животе, куда очень часто что – то заливали. Каждый раз там что-то урчало и бурлило. Хирург, делавший мне операцию, на следующий день ушёл в отпуск, а меня передали другому лечащему врачу. При первой перевязке, этот доктор выразил своё удивление по поводу грубой заделки операционного шва. Он сказал, что меня зашили как поросёнка, после начинки яблоками, перед отправкой в духовку. Медсестра, проводившая перевязку, ободрила меня, сказав, что через какое-то время шов выровняется, да и под рубашкой его не видать. К счастью, всё закончилось благополучно, и мы с Валей вернулись в Ёну, в свою коморку.

Вот так фельдшер чуть ни отправил меня на тот свет. Валя, своей настойчивостью спасла мне жизнь. Если бы аппендицит тогда лопнул, то при отсутствии подходящей клиники и надлежащих специалистов, никакое чудо меня не спасло бы.

Отбыв какое-то время на больничном, я был выписан на работу на так называемый лёгкий труд. Фактически, на участке, связанном с металлом, батареями и трубами самых разных размеров, такой работы не существовало. Даже некоторые инструменты, которыми производились определённые рабочие операции, имели немалый вес. Самый ходовой инструмент Клупп-Дуплекса, для наружной нарезки резьбы на трубах, был для меня противопоказан, но, несмотря на это, пришлось поработать и им.

Однажды, мастер объявил, что нашей бригаде предстоит одна халтурка, на которой мы можем неплохо заработать. Но для этого нужно будет поехать в посёлок Риколатва, который расположен в 18 километрах от Ёны. Возить нас туда каждый день не будут, и поэтому, жить придётся там до завершения работ. Отрываться от семьи, и жить в полевых условиях, не очень хотелось, но поправить своё материальное положение было не лишним.

Посёлок расположен на берегу небольшого озера, обрамлённое небольшими пологими сопками, поросшими негустым смешанным лесом. Одна сопка выделялась своей высотой и в отличие от других, поросших деревьями до самых макушек, на вершине была покрыта мхом. Ягель толстым слоем покрывал её вершину, и шагать по нему было мягко и приятно, словно по роскошному дорогому ковру. Словно сторожевая башня, она возвышалась над своими сёстрами, охраняя покой этого тихого, таёжного края. Узнав о том, что высота этой сопки 600 метров от уровня моря, в один из обеденных перерывов, я решил покорить эту вершину.

Мне казалось, что от места нашей работы до её макушки рукой подать. Достав свои «тормозки», все уселись пообедать, а я начал восхождение, надеясь через короткое время вернуться назад. Вопреки моим ожиданиям, по прошествии немалого количества времени от начала моего восхождения, до макушки сопки было ещё далеко. Меня предупреждали, что в горах, как и на море, кажущаяся близость объекта очень обманчива, но мне всё не верилось.

Мне казалось, раз предмет хорошо виден, значит, он рядом. Шагая вверх по густому ягельному ковру, я с каждым шагом убеждался в своих заблуждениях. Макушка сопки приближалась, но очень медленно. Судя по времени, обеденный перерыв подходил к концу, а я всё не мог достигнуть своей цели. Чем ближе я подходил к вершине, тем шире раздвигался горизонт. Показались озёра, которые не были раньше видны и белоснежные шапки Хибинских гор. С южной стороны едва угадывалась тонкая струйка паровозного дыма, петлявшая между сопок.

Судя по времени, и зная расписания, можно было предположить, что это пригородный поезд Пинозеро – Ковдор движется в нашу сторону и находится где-то в районе 25-го километра. По прямой, это не менее сорока километров от этой сопки и это значило, что я взошёл на значительную высоту. С высоты почти птичьего полёта, открылась красочная панорама бесконечной гряды лесистых сопок, голубизна множества озёр и небольших речушек. Под косыми лучами заполярного солнца, прикрытая лёгкой дымкой, представшая картина завораживала и словно магнитом притягивала взор на открывшуюся панораму. Было огромное желание стоять и любоваться не яркой, скромной, но по-своему красивой, какой-то таинственной и загадочной картиной.

Судя по времени, обеденный перерыв давно закончился, и мне пора было срочно спускаться к подножью горы, где предстоял наш фронт работы. А работа была не совсем обычная: проложить воздуховод высокого давления от компрессорной до штольни, где добывали слюду. Обычно мы монтировали трубы для воды и отопления в здания, а здесь для сжатого воздуха и под землю, в штольню. Впервые я вступил под землю в этом посёлке, и посмотрел, в каких условиях работают шахтёры. До этого видел только в кино. В этих недрах залегала слюда высокого качества, по названию Мусковит, которая широко использовалась в радио и оборонной промышленности. Долгое время эти выработки были в подчинении НКВД, и являлись секретными. Говорят, в старину, этой слюдой стеклили окна в домах, настолько она качественна и прозрачна.

Проработали мы в Риколатве около месяца и нам действительно, как и обещали, заплатили хорошие деньги. Нам их хватило, чтоб рассчитаться с долгами и что-то позволить себе в питании. На оставшиеся деньги я подарил Вале электрическую швейную машинку, о которой она давно мечтала.

Наша жизнь в Ёне постепенно налаживалась. Мы приловчились к тем скромным денежным доходам, которые я получал и к очень скромному нашему жилищу. Первое время, наши соседи по бараку, проявляли удивленье, по поводу того, каким образом мы сумели на пяти квадратных метрах соорудить печку, да ещё найти места для жилья? Квадратных метров действительно было катастрофически мало. Спать на импровизированной кровати приходилось втроём. Повернуться с боку на бок, не разбудив спящего рядом, было невозможно. Чтобы выйти из комнаты в коридор одному, приходилось выходить всем, или забираться на кровать, уступая место выходящему.

О месте для стола, не приходилось и думать. Вместо него использовали два чемодана, установленные буквой Т. Пока Валя готовила что-то на плите, мы с Сашкой выходили в коридор барака, на улицу, или сидели на кровати, до конца варки. Но как говориться: в тесноте да не в обиде. Между собой мы жили мирно, в надежде на лучшее будущее, и как мне казалось, даже счастливо. Не зря говорят, что человек счастлив, когда работе рад и в семье лад. В семье действительно был лад, а вот работе, честно говоря, я не совсем был рад. К великому сожалению, в жизни чаще всего приходилось делать не то, что хотелось, а то, что надо. Даже существует такая пословица, в которой говорится, что человек становится личностью не тогда, когда он делает то, что хочется, а тогда, когда делает то, что надо.

Народ в бараке подобрался добрый, честный, дружный и общительный. Такое соседство с добрыми, честными и порядочными людьми, во многом скрашивало и облегчало нашу не совсем благоустроенную жизнь. Не зря говорят, что при выборе нового места жительства, надо выбирать не дом, а соседей. Комнатные двери закрывались только на ночь. Днём можно было входить без стука в любую комнату, как домой. Не считалось зазорным, занять у кого-нибудь краюшку хлеба, соли или какого-то другого недостающего дома продукта. При особой надобности куда-то отлучиться, любой сосед мог посидеть с ребёнком. Иногда даже уходили в лес за ягодами или за грибами, без боязни за оставшихся дома детей.

Мы в дружеских отношениях были со всеми жильцами барака, но ближе всех сошлись с Александром и Полиной Беловыми. Наши дети: Александр и Виктор были одногодки, и почти сразу же, после знакомства, нашли общий язык, и подружились на долгие годы. Иногда, в хорошую погоду, мы все вместе ходили на прогулку. В той части посёлка, где располагалась воинская часть, была сооружена из досок танцевальная площадка, где по вечерам проходили танцы. Наши ребятишки, видя, как танцуют взрослые, хватали друг друга в охапку, выходили на край площадки и словно два медвежонка, плотно прижавшись, друг к другу, с серьёзными лицами начинали медленно кружиться на одном месте, топая короткими ножками. Зрелище было препотешное. Многие посетители танцплощадки, с умилением и с улыбкой на лице, наблюдали за этой забавной парочкой, стараясь не спугнуть молодых и потешных танцовщиков.

Кроме танцевальных способностей, у ребятишек появился интерес к пению. С не меньшим интересом можно было слушать в их исполнении кусочки различных песен, как детских, так и взрослых. Особенно забавно Сашка исполнял песенку про маленькую ёлочку, которой холодно зимой. В начале куплета он что-то бормотал на своём непонятном языке, а когда доходил до слов: «...весело, весело встретим новый год», словно заезженная патефонная пластинка, начинал многократно повторять: «Ой, веселё, ой, веселё …» При этом, в такт начинал топать ножкой и прихлопывать в ладошки. Ещё ему нравилась песенка про огонёк, которую он мог петь очень долго, совмещая пение с какой-нибудь игрой. Частенько, во время игры, можно было слышать его голос, напевающий одно единственное слово из этой песни: «Анянёк, анянёк», и далее какое-то непонятное бормотание.

Полина Белова работала в клубе киномехаником, а её муж Саша шофёром на машине ГАЗ-51. Однажды Саша так подшутил, что чуть ни сделал меня инвалидом, а мог и вообще убить. По каким-то своим делам, он подъехал на рабочем ГАЗике домой к шпальному бараку. А когда он стал отъезжать, я поехал вслед за ним на велосипеде.

Дорога шла под горку, и я развил скорость не менее 40 км/час, стараясь не отстать от Сашкиной машины. Увидев в зеркале заднего вида, что я не отстаю, он резко тормознул и я, не ожидая такого манёвра, ударился о борт и полетел вместе с велосипедом под машину. Услышав удар и грохот, Сашка выскочил из кабины и, увидев меня, распластавшегося под задним мостом, с испуганным видом бросился ко мне на помощь. Убедившись, что я отделался небольшими ссадинами и шишкой на лбу, успокоился, извинился за злую шутку и отправился по своим делам. Мне же пришлось какое-то время отсидеться на ближайшем пеньке, прежде чем продолжить свой путь. Получилось, как в той присказке: кошке шутки, а мышке слёзки.

Время шло, мы уже начали привыкать к новому месту жительства. У нас уже появились друзья, с которыми мы начали дружить семьями и все знаменательные события отмечать вместе. Но продолжали жить всё в том же маленьком чуланчике, размером с собачью будку. Из барака никто выезжать не собирался, а другого жилья не было. Такая перспектива нас не устраивала, и заставляла подыскивать другую работу.

В Рудоуправлении строительства жилья не планировалось, а буквально рядом, в несколько десятков километров от Ёны, разворачивалась грандиозная стройка нового города, и мощного комбината по добыче железной руды. Дядя Стёпа, по своим каналам узнал, что Ковдорской геологоразведочной партии требуется машинист на шурфопроходческий агрегат.

В один из дней, он заехал за мной, и мы поехали с ним снова в Ковдор, в ту же ГРП, в которой были в прошлой нашей поездке. Нас принял всё тот же начальник геологоразведочной партии, Осипов Серафим Сергеевич.

Прежде чем ответить на наш вопрос: примет меня на работу или же нет, он устроил мне самый настоящий допрос, словно принимал не в геологоразведочную, а в Коммунистическую партию. Пришлось рассказать всю свою биографию, со дня рождения до последних дней. Его особенно заинтересовали и насторожили мои переезды по стране, и увольнения с прежних мест работы. Выслушав мои рассказы, и внимательно просмотрев мою Трудовую книжку, которую я предусмотрительно взял в отделе кадров Рудоуправления, он наконец-то сказал своё: да.

Радостный и возбуждённый я вернулся в Ёну, и почти сразу же начал оформлять перевод в Ковдорскую ГРП. Со стороны руководства Рудоуправления, возражений о моём переводе не последовало, на все формальности ушло считанное количество дней, и второго января, получив в отделе кадров Трудовую книжку, я отправился в Ковдор.

Огорчало только то, что геологоразведка предоставляла мне только общежитие, но в обозримом будущем обещала выделить комнату. Одно это вселяло надежду на то, что когда-то мы всё-таки заимеем своё жильё и заживём по-человечески. А пока мне пришлось переехать в Ковдор одному, а Вале с Сашкой остаться проживать в Ёне.

Ковдор.

Ковдор встретил меня крепким морозцем и слабым ветерком. Нахлобучив поглубже кроличью шапку, и подняв воротник полупальто, я отправился по узкой тропинке, протоптанной по толстому льду озера, в сторону посёлка. Полярная ночь не закончилась, и с южной стороны всё небо было окрашено багровым цветом. Долгожданное солнце ещё не появлялось на горизонте, но своими лучами уже освещало облака, и очерчивало силуэты пологих сопок. Сосны, ели, и небольшие берёзки, окружавшие небольшой посёлок, укрытые белым покрывалом, отсыпались в зимней спячке, после короткого, полярного лета.

Поднимаясь по тропе на противоположный высокий берег, я мысленно пытался представить, как сложится наша жизнь, в этом небольшом, таёжном, заполярном, рабочем посёлке. Впереди показались несколько каменных двухэтажных домиков и небольшая улочка деревянных одноэтажных бараков, сколоченных из свежих неокрашенных досок. На следующей улице, за бараками, можно было слышать голоса строительных рабочих, возводивших корпуса двухэтажных четырёх квартирных домиков из бруса. С южной стороны посёлка, на одной из сопок, где намечалось строительство мощного железорудного карьера, отчётливо слышались удары канатно-ударного бурового станка, и слабо светились фары 25-тонных самосвалов. Несмотря на мороз, посёлок жил и продолжал трудиться.

Тропка, протоптанная в глубоком снегу, привела меня на Парковую улицу, состоящую из школьного здания, двух небольших каменных домиков и здания побольше, где располагался на первом этаже промтоварный магазин.

Продавцом этого магазина работала моя сестра Фаина, туда я и отправился в первую очередь. К тому времени, она окончила Мурманскую торговую школу по специальности продавца промышленных товаров, по окончании которой была направлена на работу в Ковдорский ОРС. Нас с сестрой, война разлучила на долгие годы. С 1942 по 1960 годы, мы жили в разных семьях, в разных детских домах, в разных областях Союза. Несколько лет вообще не знали о местонахождении друг друга. Только Ковдор соединил нас надолго.

Расстались мы детьми в Башкирии, а встретились вполне взрослыми людьми, пройдя через суровые смутные годы. Я уже был женат и имел сына, а Фаина на тот момент была не замужем. Она жила в общежитии, в одном из бараков на улице Кирова с одной девочкой, тоже работницей ОРСА. За неимением жилья, я на первое время поселился у них.

К моему приходу, начальника геологоразведочной партии Осипова Серафима Сергеевича не оказалось на месте, и меня приняла начальник отдела кадров, она же секретарь начальника ГРП, Алексеева Маргарита Николаевна. Эта миловидная, аккуратно одетая, среднего роста и средних лет женщина, очевидно, была предупреждена о моём приходе, потому что, стоило мне назвать свою фамилию, и она без лишних вопросов взяла мои документы и начала оформлять меня на работу. В моей Трудовой книжке появилась запись: «- 03.01.1961г. Зачислен машинистом шурфопроходческого агрегата по четвёртому разряду». Устно, меня предупредили, что этот разряд мне присвоен авансом, и чтоб его подтвердить, нужно будет сдать экзамен квалификационной комиссии.

16 апреля 1961 года такая комиссия, при Ёнской экспедиции состоялась, и я успешно подтвердил присвоенный мне ранее четвёртый разряд машиниста ШПА – 2А.

(продолжение часть 2 по ссылке)