Здравствуй. Гитлер спустил три бомбы. До свидания

В преддверии 80-летия со Дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады сотрудники Молчановки взяли интервью у ребенка войны Дины Александровны К., пережившей эти события.

Когда началась Великая Отечественная война, Дине было 7 лет, и все 872 дня она провела в блокадном Ленинграде. Сейчас Дина Александровна проживает в Иркутске и согласилась поделиться воспоминаниями с читателями и подписчиками Молчановки.

Дина Александровна, расскажите, пожалуйста, о себе.

Родилась я в южном Казахстане в 1933 году, папочка был военным. Я очень сильно болела, поэтому меня привезли к бабушке Татьяне Степановне в Ленинград. Я недолго там пробыла, окрепла, приехал папа и увез меня опять к маме. Отца перевели в Ташкент. Конечно, я говорю «Ташкент», но гарнизоны были где-то на окраине. Мы прожили еще год-два, родились близнецы. Я была еще маленькая, и двое малышей сразу, где руки-то взять? Чтобы маме как-то помочь, бабушка приехала и увезла меня опять в Ленинград. Мне было года четыре. С тех пор я из Ленинграда не уезжала, мама и остальные остались в Узбекистане. В этот пресловутый 1937 год произошла вся эпопея нашего детства, ежовщина так называемая… Бабушка оформила опекунство, я пошла в детский сад. Жили мы в коммунальной квартире на Васильевском острове, которая была в подвальном помещении.

Война была сперва финская, так что к светомаскировке и к затемнениям мы уже успели подготовиться (усмехается). Потом эта война началась. Конечно, не знаю, как тогда называлось, в наше время уже называлось воинские билеты, в них вклеивались предписания разные «в случае … явиться туда-то…» и так далее, кроме того, наверное, были планы рассредоточения, это я сейчас уже сопоставляю. Сразу стали девать куда-то людей, детей эвакуировать, без взрослых, конечно. Вывозили детские сады и начальные классы. Война началась 22 июня, в начале июля нас уже эвакуировали с детским садом на Валдай. Доехали мы или не доехали, я не знаю. В памяти у меня осталось: сидим кружком на земле, а нам раздают еду. Предполагаю, что это было, наверное, в привокзальном скверике, куда нас было девать… Неразбериха, толчея, народу полно – кто туда едет, кто сюда, в городе волнуются, демонстрации, надо возвращать детей, немцы наступают стремительно – в общем, случилось все это очень быстро. Конечно, была напряженная обстановка, и тут раз – война. Всех куда-то увозить, люди паникуют… Обратно везли уже нас в теплушках, сейчас, может, по-другому называется, кто-то говорил «телячий вагон». Нары там, не пассажирский вагон, конечно. Где-то бомбили, но рядом или нет – эти моменты память исключила. Я не помню, чтобы нас бомбили, но когда нас привезли в Ленинград, я какое-то время не разговаривала. Видимо, это страшно все-таки было. Потом куклу мне купили, разговорили. Я помнила и день рождения куклы – 14 июля, уж правильно я помнила или нет, но выходит, что вот за такой короткий момент успели и отвезти нас, и привезти? Наверное, до места мы и не доехали.

Вы помните, как звали куклу?

Нет, я ее вообще никак не называла, целлулоидный пупсик, большая. Много ли времени прошло, а в сентябре уже блокада началась. Детский сад, в который я ходила, закрыли, и там организовали госпиталь. В небольшой квартире поместили детский садик. Две группы, кухня, проходная комната вроде залы. Мне уже надо было в школу идти, семь лет исполнилось. То ли вообще приема не было, то ли что, но все мои ровесники, которые должны были пойти в школу, остались на второй год в детском саду. Мы уже большие были и все равно продолжали ходить в этот детский сад. Про этот детский сад у меня лучшие воспоминания этого года. Нам в старшей группе, где эти все переростки были, были поставлены столы, не парты, а столы, по размеру конечно, с выдвижными ящичками. Сидели парами. Все строго, все по порядку. Назначались дежурные: дежурный по классу, дежурный по игрушкам, дежурный по тишине – в общем, все при должностях. До обеда мы учились: один урок, перерывчик, второй урок, потом играли. Нас учили читать и писать. Писать я и раньше научилась, как могла (смеется), а читать вообще лет с четырех.

Нам выдали по тряпочке, мы вышили на этой тряпочке что-то – кто цветочек, кто грибочек стебельчатым швом, оформили по краешку, как полагается, и положили в этот ящичек. Мы за этими же столами ели, за обедом их вытаскивали, стелили, в общем, приучали нас к порядку. И эти салфеточки мы стирали под краном, пока была вода. Вода всегда была очень холодная.

Вас научила читать и писать бабушка?

Нет, бабушке было не до того. Столько страданий… В этой квартире, в большой комнате с двумя окнами, жила бабушкина сестра, Анна Степановна. В Ленинграде их жило три сестры.

Это была бабушка с маминой или папиной стороны?

С папиной. Вся папина родня жила в Ленинграде, а мамина – в Москве. А моя в Иркутске (смеется).

У бабушкиной сестры муж был, дядя Никита. Мне до этого ни к чему было, а позже поняла – вроде он на Ленфильме работал. Кем он там работал, не знаю, но он хорошо фотографировал. У него был фотоаппарат «Фотокор» со штативом, и поэтому остались снимки довоенные, а по снимкам можно было кое-что посмотреть. Как выезжали за город семьями, и большие и маленькие – на взморье, в пригороды. Утром уедем, какие-нибудь кусочки с собой, попить в бутылке. Молодежь купается, а старушонка на скамеечке лежит.
Так проводили время до войны. И вот, к чему я это вспомнила – дядя Никита приходил с работы, я в основном у них обреталась, видимо, больше внимания там было, и забиралась к нему на колени. Он брал газету «Правда», так я и научилась читать. Ну и писать научилась, причем вот такими «раскоряками». Между тем, из эвакуации открыточку я прислала, и она дошла. Правда, ее третья бабушкина сестра, тетя Маня, чуть не выбросила: с такими-то каракулями, подумала, что ребятишки баловались. Я так думаю, мне тогда с собой родные открыток дали. Тогда они были не с рисунками, а с чистой оборотной стороной. Я, сколько могла, огромными буквами написала: «Здравствуй. Гитлер спустил три бомбы. До свидания».

А у вас была подружка в детском саду?

Были, и в группе, и те, кто поблизости жил. Мы, конечно, после детского сада вечером уже не играли. Наташа Перовская, сестрица у нее была взрослая, уже во второй класс ходила, а может, и в третий. Анечка Винокурова, Нина Петрухина и ее родители – тетя Паня и дядя Леша. Война началась – дядя Леша ушел сразу в армию. Были, конечно, подружки, как же без подружек. Была еще Ида, вместе сидели за столом, к елке готовились, к Новому году. Нашлись какие-то игрушки завалявшиеся на елку, а потом мы сами игрушки разрисовывали и цепи клеили. Снежинки вырезали из белой папиросной бумаги, очень красиво. И вот с этой Идой мы так усердствовали, уж такие у нас красивые снежинки были, хвалили нас. Воспитательница у нас была очень строгая. Мы очень много учили стихов, то ли у воспитательницы был сборник Лермонтова, то ли она просто его предпочитала, но мы в основном Лермонтова учили и прекрасно запоминали. Какие у него стихи? «Тучки небесные», «Выхожу один я на дорогу» и «Бородино». И когда приходили в бомбоубежище, если был налет, мы там хором читали эти стихи. Не как выступление, а в кучке в этой сидишь детсадовской и читаешь.

Воспитательницу звали Павла Игнатьевна Луговая. Запомнила ее очень. Она нас очень строжила – в том отношении, чтобы мы дома не заикались о том, что кушать хотим.

Я-то без родителей жила, а тетушка – строгая женщина. А матерям-то каково слушать, что ребенок есть хочет? Свое не съест, ребенку отдаст. А потом сама умерла, а ребенок куда? Строго-настрого воспитательница наказывала, чтобы дома никаких вяканий.

Был ли какой-нибудь подарок под елочку на Новый год?

Подарок? Ну что вы, никаких подарков. Дедом Морозом у нас была девочка одна, высокая, Алла Чебович, мы в одном доме с ней жили. Ее в какой-то белый халат нарядили, и она изображала Деда Мороза. У нее подарки были, игрушки елочные, она их нам не раздавала, просто принесла и показала. Мы танец снежинок танцевали, было очень холодно, но нам хотелось все-таки выглядеть снежинками. Откуда-то елка у нас была. Потом ее сожгли, конечно. Нам из кухни приносили в группу горячие чугунные утюги, чтобы мы хоть руки погрели. В детсаду стояла коптилочка – какая-то плошка, а в ней, может, жир или от оплывшей свечки остатки воска, фитилек там плавает, ну и этого достаточно, вот в группе я уже даже не помню, чем там освещались. С лампами плохо было – ведь это тоже нужен керосин. Когда дома лампу зажигали, было уже очень светло и можно было даже вышивать или шить. Я имею в виду не в первый год блокады, там было не до того.

Питание, какое питание – конечно, никакое. Что уж говорить, что было, то и было, но я хочу сказать – пусть мало, но каждый день и три раза, если даже третий раз просто стакан чая или кипятка – все равно мы получали. Помереть от голода – не помрешь. Во всяком случае, на пределе. При осмотре у всех дистрофию определяли.

В первый год еще не организовались как следует. Сразу тут все нахлынуло разом, даже разом зима нахлынула. Зима наступила рано и была очень холодная, у меня не столько даже голод этот остался в памяти, а запомнилось, как темно и холодно было. Я вспоминала: «Выхожу один я на дорогу; сквозь туман кремнистый путь блестит». «Кремнистый» воспринимался как снег, который блестел, когда меня вели из детского сада. Что такое «кремнистый» – я, конечно, понятия не имела, а блестит, стало быть – снег.

Ну, темно, холодно, и еще покойники. Было страшно.

Мы по своему детству боялись не столько обстрелов и бомбежек, сколько покойников. Придешь в детский сад, а кто-нибудь сон рассказывает свой страшный, как по лестнице покойник ползет. Ну, детское восприятие.

Это была самая страшная зима. Может быть, потом настоящих страхов было не меньше, но после спокойной жизни – и вдруг сразу война, темно, голодно, холодно.

Когда появилось электричество, мне назначили лечение кварцем – так сильно опухали у меня руки, я думала, что даже кожа на пальцах лопнет.

Получается, всю блокаду вы провели в городе?

Да, до 1953 года я была в Ленинграде. С 15 лет на самостоятельной жизни – как могу, так и живу. Поступила в топографический техникум. И понятия у меня не было об этой специальности, хотя, казалось бы, с раннего детства все было направлено в эту сторону, потому что еще перед первым классом мне подарили глобус. Может быть, другого и подарить было нечего – война же была, может, и свой подарили. Я его весь пересмотрела, а потом, читая «Пятнадцатилетнего капитана» о том, как дрейфовала шхуна-бриг «Пилигрим» на таком-то градусе, брала глобус и проверяла.

Получается, несмотря на все ужасы происходящего, город жил?

Я всегда думаю – какая четкая организация. Ведь это же все сразу навалилось, конечно, а потом люди собрались с духом, организовали необходимое. У моей подружки мама работала в библиотеке, мы бегали к ней. С девочкой постоянно бывали в ленинградском зоопарке, очень его любили. Там зверей мало уже осталось. Но вот бегемотиха была, слона говорят, сразу убили.

В первом классе после уроков – весна, тепло на улице, мы бегаем во дворе – и вдруг воздушная тревога. Учителя нас давай в бомбоубежище загонять. Нет, ну как будто первый раз воздушная тревога, мы ее не видели что ли, надоело уже (усмехается). Не слушаемся – мы свое дело знаем – играем дальше, хорошо, солнышко светит… Как над головой засвистит, как мы кинулись в одну дверь! Дома через три, наверное, дом сверху донизу фугаской прошило…

А когда наступил день снятия блокады, восемьдесят лет назад, помните ли вы реакцию горожан?

Когда блокаду прорвали, мне было лет девять. Я не выбегала на улицу ни свет, ни заря. А взрослые, конечно, бегали. Обнимались, целовались и прочее. Все ведь в возрасте дело. Может быть, кого-нибудь меньше держали, а я дисциплинированная была. Меня рано утром разбудила тетушка словами: «Дина, блокаду прорвали!», – а я сначала даже не поверила.

Как Вы в оказались в Иркутске?

Техникум закончила и по распределению поехала. Люди боятся распределения, а это совсем не страшно. В девятнадцать лет всегда охота к черту на кулички. Распределили кого на ленинградское предприятие, кого на минское, а мы в Иркутске, ну и что? Работы-то полевые, экспедиции тоже.

Были после этого в Ленинграде?

Ездила я все время, правда, не каждый год, потому что все равно денег было мало, чтобы ехать в такую даль. Ну и тем более я тут поспешила быстрее выйти замуж. Так что в двадцать лет я уже семьей обзавелась, все по уму.

Какое место самое любимое у Вас в Ленинграде?

Я жила в Ленинграде и думала, что везде так. Но другого я не знала. В техникуме учебную практику мы проходили где-нибудь в пригороде. Отъедешь от Ленинграда, а там – шиш в магазинах. Когда я закончила техникум, уехала еще дальше и увидела, что в некоторых местах и электричества нет. Так что, милые мои, наша страна огромная. Только уехав из Ленинграда, я поняла, что жила, оказывается, в самом центре.

Васильевский остров, Тучков переулок, да все это рядом с Дворцовым мостом. Потом, когда на пятую линию переехали – вот тебе напротив Петр скачет на коне, вот тут Академия художеств. Исаакий, Петр и стрелка Васильевского острова с ростральными колоннами – я жила вот тут. Васильевский остров – самое хорошее место, только осознала это я поздно.

С Диной Александровной беседовали заведующий отделом культурных программ Юлия Телепнёва и главный специалист отдела культурных программ Анжелика Чмутова.

Для иллюстрирования использованы материалы электронной библиотеки «Хроники Приангарья» и газеты из фонда Молчановки.