Восхождение на Аконкагуа 2027

- Куда в отпуск?

- На Аконкагуа. Потом на Охос.

- Боже мой. И что говорят врачи?

- Рекомендуют Альпуху.

Я собирался на Аконкагуа довольно бестолково, всякая большая гора, если подойти к ней с весами, списком снаряжения и прекраснодушной верой в человеческий разум, мгновенно превращает взрослого человека в заведующего складом собственной паники.

Сначала я разложил на полу всё, что должно было спасти меня в Андах, и минут двадцать смотрел на эту выставку Outdoor промышленности с таким видом, будто среди пуховок, кошек, термоса, аптечки, спальника, белья, перчаток и героической, но бесполезной книжки сейчас обнаружится ответ на вопрос, отчего люди вообще перестают пить кофе на кухне и покупают билет в Мендосу.

Ответ не обнаружился, зато обнаружились три пары носков, ни одной из которых нельзя было пожертвовать без внутреннего нравственного падения.

В самолёте я уже окончательно примирился с мыслью, что лечу не на гору, а на собственный суд, где свидетелями выступят встроенный в часы альтиметр, печень, лёгкие, слабая воля и мулы, эти кроткие адвокаты человеческой глупости, которые тащат в базовый лагерь наши баулы, наши пуховки, наши батончики, наши тайные надежды и весь тот жалкий хлам, который мы потом называем экспедиционным опытом.

В Мендосе было вино, мясо, солнце и такое количество нормальной жизни, что уезжать из неё в сторону камней казалось поступком не спортивным, а почти сектантским, но мы всё равно уехали, потому что уже были внесены деньги, куплены газовые баллоны и произнесены вслух слова «акклиматизация» и «окно погоды», после которых отступление считается нравственным уродством.

Дальше началась долина, где пыль входила в человека через все доступные учреждения организма, где ветер отрабатывал на нас старые андские обиды, где каждый шаг был ещё не подвигом, но уже маленькой бухгалтерской проводкой в пользу будущей вершины.

В Конфлюэнсии мы ещё держались бодро, ели с аппетитом, шутили почти даром и смотрели на соседние палатки с тем мягким превосходством, с каким обречённые обычно смотрят на других обречённых, если у тех хуже закреплён тент.

В Пласа-де-Мулас жизнь окончательно приобрела лагерный смысл: вода, суп, прогноз, туалет, разговоры о пульсе, чужие лица в пуховках, очереди за кипятком и торжественное понимание, что человек, поднятый на четыре тысячи триста метров, постепенно становится честнее, но не обязательно приятнее.

Выше началась настоящая арифметика унижения.

До Канады оставалось вроде немного, но это «немного» было написано не человеческой рукой, потому что на высоте всё измеряется не километрами, а количеством раз, когда ты успел пожалеть о собственном характере.

В Нидо-де-Кондорес я впервые серьёзно подумал, что кондор, в честь которого назвали лагерь, был существом безусловно умным, потому что летал, а не шёл сюда с рюкзаком, термосом и лицом человека, которому уже не очень интересны ни Южная Америка, ни Семь вершин, ни торжество духа над материей.

Ночь перед выходом была великолепна в том смысле, в каком великолепна зубная боль, если смотреть на неё с исторической дистанции: палатка хлопала, горелка шипела, кто-то кашлял, кто-то искал фонарик, кто-то завязывал ботинки с выражением приговорённого, которому зачем-то выдали кошки.

Мы вышли в темноте, и первые часы я не шёл, а постепенно договаривался с отдельными частями тела, причём лёгкие требовали профсоюза, ноги молчаливо саботировали процесс, голова предлагала развернуться с формулировкой «по объективным причинам», а сердце, этот старый романтик, почему-то продолжало стучать и тем самым сильно осложняло капитуляцию.

На Траверсе ветер перестал быть погодой и стал собеседником, грубым, настойчивым, южноамериканским собеседником, который не слушает возражений и лезет в капюшон, в рукава, в мысли, в прошлую жизнь, во все неоплаченные счета и недописанные письма.

Каналета оказалась не кулуаром, а бюрократическим учреждением небесной канцелярии, где каждый камень требовал отдельного заявления, каждая остановка обрастала сомнением, а каждый следующий метр выдавался скупо, после проверки документов, дыхания и моральной благонадёжности.

И вот тут, в этой каменной очереди к почти семи тысячам, где уже не хочется ни славы, ни фотографий, ни даже победы над собой, потому что с собой к этому моменту давно всё ясно, вдруг появляется странная лёгкость, не физическая, конечно, физически ты уже похож на измятую инструкцию к примусу, а какая-то другая, почти неприличная лёгкость человека, который наконец перестал изображать из себя человека и согласился быть просто движущимся предметом в пуховке.

Последние метры я не запомнил как торжество.

Я запомнил их как серию мелких сделок с пространством.

Ещё десять шагов, и можно остановиться.

Ещё пять, и можно не думать.

Ещё три, и можно простить себе всё, кроме того, что когда-то называл это «несложной горой».

На вершине не произошло ничего кинематографического, не заиграла музыка, не открылась тайна бытия, не пришло великое понимание, зато было небо, камни, флаговые тряпочки, лица людей, которые дошли до собственного предела и теперь не знали, что с ним делать, и вся Южная Америка внизу, такая огромная, что становилось неловко за все свои прежние масштабы.

Спуск, как обычно, мгновенно вернул экспедиции бытовой характер, потому что всякая метафизика кончается там, где начинает болеть колено, заканчивается вода и выясняется, что вершина была только половиной маршрута, причём той половиной, где человек ещё питал к себе иллюзии.

В лагере я пил чай, смотрел на свои ботинки, на грязные штаны, на обветренные руки, на товарищей, на мула внизу, который, вероятно, понимал про Аконкагуа больше всех нас, и думал, что гора в итоге ничего не объяснила, не исправила и не открыла, но каким-то тяжёлым андским способом переставила внутри несколько предметов, которые до этого годами лежали не на своих местах.

Марсель Н.

• Восхождения на Аконкагуа и Охос дель Саладо. Специальное предложение

Реклама. ИП Ковалев Сергей Викторович. ИНН 366609599966.