МЕНКВ МОРОЗ
Село Еловое встречало новый год. Светились окошки изб, перемигиваясь разноцветными гирляндами, за стенами глухо бормотали телевизоры, показывающие неизменную "Иронию Судьбы", где-то под весёлое улюлюканье запускали фейерверки, а где-то на всю округу гремела музыка — дискотека девяностых соревновалась в громкости с блатными причитаниями о тяжёлой воровской доле и задорными наигрышами не очень умелого, но очень старательного баяниста. Родня собиралась за праздничным столом, дети набивали животы конфетами и бросали нетерпеливые взгляды в сторону лежащих под ёлкой коробок с подарками, а взрослые торопливо дорезали салаты и чокались гранёными стаканами с самогонкой — шампанское на деревне было не в чести.
С затянутого тучами неба мелкой крупкой сыпался снег, мороз стоял на удивление лёгкий — всего градусов двадцать, почти оттепель для здешних краёв, так что народу на улицы высыпало немало, и тёмная кудлатая тайга, непроглядной стеной возвышающаяся сразу за околицей, должно быть, не без удивления взирала на столь редкую в сонную зимнюю пору людскую суматоху. Если бы кто-то из гуляющих — тех, кто потрезвее — вгляделся в дремучую чащу в это время, то наверное, ему стало бы неуютно от её тяжелого, пристального безмолвия. Возможно, у него возникло бы чувство чужого присутствия, того самого бессознательно понимания, что прямо сейчас кто-то смотрит в спину, но оборачиваться смысла нет — всё равно никого не увидишь. Может быть, ему даже почудилось бы что-то там, в тенях, за бугристыми стволами лиственниц, какое-то неуловимое движение, заметное лишь краем глаза. Но у людей в эту ночь были другие дела — высматривать таёжные мороки никто не спешил.
Тайга эта, разрезанная лишь тонкой полоской узкоколейки да укатанной грунтовкой, что соединяли Еловое с большой землёй, окружала село со всех сторон. Далеко на юге — цивилизация, там райцентр и асфальтированное шоссе, а ещё дальше — города и многочисленные посёлки, отстоящие друг от друга не в ста и даже не в пятидесяти, а всего лишь в десятке-другом километров. А вот на севере — там нет ничего, кроме бескрайнего леса, обледенелых гор и нескольких глухих деревушек, связанных меж собой только охотничьими тропами. Да и из тех многие уже давно исчезли с карт, сохранившись лишь в памяти старожилов — Сэмылпауль, Михайловка, Янкылма... Немало их таких.
Сотни вёрст безлюдного горного темнолесья. Дальше голые каменистые отроги, за ними тундра, а после тундры — морское побережье, скованный вечными льдами океан и скрывающийся где-то за горизонтом Полюс. Именно оттуда, с бескрайнего промёрзшего Севера, и должен был сегодня явиться тот, кого так долго ждала вся сельская детвора, кому писала письма со своими самыми сокровенными мечтами и ради кого учила наизусть стихи, репетируя правильное выражение перед зеркалом. Дед Мороз.
Танюшка всё ещё верила в него и немного стыдилась этого — давно ведь выросла, десять лет уже стукнуло, чай не малышня какая, чтобы сказки слушать. И хотя верила уже гораздо меньше, чем ещё год или два назад, но тем не менее тоже отправила ему послание — написала на обрывке тетрадного листа, запечатала в самодельный конверт и засунула в синий железный ящик около почты, вдруг да дойдёт. Терять надежду на чудо не хотелось до последнего.
О том, что на новый год бывает ёлка, сладости и подарки, Таня знала исключительно из телевизора да из рассказов немногочисленных уличных приятелей, соседских пацанов и девчонок. Оттуда же узнала когда-то и про доброго дедушку, исполняющего желания. Нет, в её семье, конечно, Самый Главный Праздник тоже отмечали, но вовсе не так, как это делали счастливые румяные ребятишки и их улыбающиеся родители на светящемся пузатом экране. Совсем-совсем не так. Взрослым, может, и было весело, судя по тому, как громко они хохотали каждые пять минут, а вот она совершенно ничего привлекательного для себя найти не могла при всём желании.
Папа ещё с самого утра пил свою горькую, дурно пахнущую воду из стеклянной бутылки с сине-белой этикеткой. Собственно, он делал это каждый день — после первого стакана глупо улыбался и шутил, потом ругался, потом хватался за ремень и от него приходилось прятаться то в амбаре, то на чердаке, а потом уставал и засыпал, иногда на кровати, а иногда прямо на полу посреди избы. Но сегодня он начал раньше обычного и вот уже пару часов как храпел на лавке, явно не собираясь поздравлять дочь и вообще обращать на неё внимание. Последнему, впрочем, Таня была только рада.
Мама тоже прикладывалась к папиной бутылке, но не так часто, поэтому всё ещё была на ногах. Она не готовила праздничный ужин — она, с раскрасневшимся лицом и маслянисто блестящим взглядом, вместе с многочисленными гостями сидела за перепачканным жирными пятнами столом, заставленным полупустыми стаканами, среди которых сиротливо красовался чугунок варёной картошки, несколько открытых консервных банок да обкусанная кем-то палка сервелата. Мама затягивалась едкой папиросой и ржала как лошадь над скучными и непонятными анекдотами дяди Вовы, который то и дело запускал руку ей под платье, при этом громко икая и опрокидывая в себя рюмку за рюмкой.
Дядя Вова, папин брат, никогда не нравился Тане. Он часто появлялся в их доме — угощал девочку слипшимися карамельками, сюсюкал с ней, как с маленькой, брал на руки и трепал своей огромной лапищей по волосам, но при этом противно смердел чесноком, норовил слюняво поцеловать в щёку, после чего казалось, будто по коже провели склизкой тухлой селёдкой, а иногда, когда мамы с папой не было в комнате, больно щипал за коленку или пониже спины. Поэтому Таня старалась не попадаться лишний раз ему на глаза, да и прочие присутствующие не вызывали у неё симпатии, тем более что половину из них она даже не помнила и они все казались ей на одно лицо, и дяди, и тёти — одинаково шумные, неопрятные, вонючие, с рыхлыми опухшими лицами, словно вылепленными из сырого теста.
На все попытки заговорить с матерью та лишь отмахивалась — сунув дочери два бутерброда с заветренной колбасой и уже отпитую полторашку газировки, отвесив подзатыльник и отправив ложиться спать, она, видимо, посчитала свой родительский долг на сегодня выполненным. Девочка была бы и рада уснуть, чтобы эта ночь поскорее закончилась, но в таком гаме сомкнуть глаза было решительно невозможно, тем более что её кровать с занозистыми досками поверх панцирной сетки стояла в той же комнате и была лишь отгорожена занавеской. Так что, безуспешно поворочавшись с боку на бок полчаса под неумолкающие пьяные выкрики, Таня тихонько выскользнула из своего закутка, изо всех сил пытаясь не привлечь ничьего внимания, натянула на себя все немногочисленные тёплые вещи, которые у неё были, и ушла на двор. Лучше уж там, в обществе старого дедова кобеля Рекса — об его меховой бок и погреться можно, если что.
Рекс, здоровенная косматая дворняга, оброс настолько густой шубой, что даже в конуру не залезал и свернулся клубком прямо на снегу, полностью игнорируя промозглый ледяной ветер. Оно и хорошо — в будку бы они вдвоём всё равно не поместились. Пёс негромко тявкнул и завилял хвостом, приветствуя свою маленькую хозяйку, а Танюшка устало поладила собаку по мощному загривку и принялась скатывать снежный ком, чтобы слепить снеговика. Надо же было хоть чем-то себя занять.
Девочка любила Рекса, и он отвечал ей суровой собачьей преданностью, не подпуская к себе никого, кроме неё. Оно и неудивительно, ведь уже больше года, после смерти деда, весь уход за ним лежал на её хрупких плечах — мама с папой даже кормить его порой забывали. Пёс стал для Тани единственной памятью о дедушке, который хоть и был уже очень стар и редко вставал с постели, но в отличие от непутёвых родителей, по-настоящему заботился о ней — готовил еду, играл с внучкой в шахматы, намеренно позволяя себя обыгрывать, мастерил ей самодельные игрушки взамен магазинных, на которые у матери никогда не было денег, а если хорошо себя чувствовал, то и водил на рыбалку на речку, где она на пятом году жизни поймала своего первого пескаря и едва не описалась от радости в тот момент. И конечно, рассказывал сказки.
Сказки у него были необычные и иногда страшноватые. Не про Колобка и Змея-Горыныча, не про трансфомеров и черепашек-ниндзя из мультиков, а совсем про другое — например, о медведе, спустившемся с неба, или об утке, доставшей землю со дна моря, или о белом вороне, который поел человеческого мяса и от этого стал чёрным. А ещё о таинственных лесных хозяевах, что берегут таёжные тропы и подстерегают нерадивых путников, чтобы полакомиться ими, но могут и прийти на помощь, если видят непорядок на своей земле, и потому манси — северные люди, живущие в далёких паулях за рекой — до сих пор в особые дни приносят им дары. Они не злые, говорил дед, они просто сторожат — вот как Рекс двор охраняет от воришек. Кого надо — накажут, а кого надо — и пожалеют, только к ним с пониманием нужно, с уважением.
Как же он их называл? Какое-то старое, давно забытое слово... Таня, как ни пыталась, при всём желании не могла его вспомнить.
А за чужими заборами меж тем продолжался праздник. Где-то с грохотом взорвался салют — жаль, далеко, почти ничего не видно из-за крыш. По улице мимо дома прошла гомонящая толпа полузнакомых парней и девушек, вразнобой распевающих «в лесу родилась ёлочка», безбожно перевирая текст и разбавляя его неприличными словами на буквы Х и Ж. Лет им было, наверное, от силы по шестнадцать-семнадцать, но для сопливой третьеклашки они, понятное дело, казались уже почти взрослыми — большими, сильными и веселящимися в своё удовольствие. Их-то, наверное, не лупят отцы почём зря, никакие дяди Вовы к ним не пристают, а может, им даже и подарки дарят. Вот у них настоящий новый год, как по телевизору, не то что у неё…
Таня вдруг почувствовала горькую обиду, настоящим, физически ощутимым комком зародившуюся где-то в солнечном сплетении и жгучей волной прокатившуюся снизу вверх до самых глаз, выплеснувшись быстро застывающими на морозе слезами. Она бросила свою недоделанную снежную бабу, кинулась к недоумённо дёрнувшему ушами псу, обхватила задубевшими ручонками тёплую собачью шею и во всю силу детских лёгких разрыдалась, уткнувшись носом в жёсткий, пахнущий пылью и соломой мех.
Тот извернулся было, чтобы по обыкновению лизнуть её зарёванное лицо — утешать плачущую девчонку ему доводилось нередко — но вдруг повёл носом, с шумом втянув воздух, резко отстранился и вырвался из её объятий, едва не сбив с ног. Шерсть на его спине вздыбилась, он глухо заворчал, глядя куда-то в пустоту, а потом и вовсе заскулил, как побитый щенок — Таня даже представить не могла, что эта огромная зверюга ростом едва ли не с неё саму вообще может издавать такие звуки. А уж когда Рекс поджал хвост и задом наперёд уполз в конуру, кидая на хозяйку извиняющиеся взгляды, она и забыла, почему плакала — настолько странным и неестественным выглядело его поведение. Вся её обида, подобно невесть чего испугавшейся собаке, скукожилась и забилась куда-то в самый дальний и тёмный уголок разума, а на её место пришёл стремительно набирающий силу липкий морозный страх.
За спиной под чьими-то тяжёлыми шагами заскрипел снег — совсем близко, буквально в нескольких метрах. Девочка, по-прежнему сидевшая на корточках посреди опустевшего без Рекса двора, только что казавшегося пусть не самым уютным, но всё же привычным и относительно безопасным местом, а теперь резко ставшего враждебным, замерла, не решаясь даже вздохнуть лишний раз. Дверь избы не открывалась — она бы услышала гнусавый скрежет давно проржавевших петель, из дома никто не выходил, калитка тоже была заперта, а значит, позади неё сейчас стоял кто-то чужой, и он мог прийти только через огород, который зимой, конечно, был засыпан метровыми сугробами, да к тому же окружён высоким забором, за которым других участков не было, сразу начинался лес. Стало быть, оттуда и явился незнакомец, одним своим запахом до дрожи напугавший матёрого сторожевого пса. Из леса. С севера.
Скрип стих — пришелец остановился в паре шагов. Теперь запах почувствовала и Таня — тяжёлый, звериный, словно в давно не чищеном хлеву, где накануне забили хряка и его начавшая уже подгнивать кровь пропитала растрескавшиеся половицы. Весь мир будто обмер, замороженный инеевым дыханием звенящей ледяными кристаллами зимней ночи. Время шло, сердце гулко отсчитывало удары, то ускоряясь, то замедляясь, и невозможно было сказать, сколько минуло секунд, минут или часов. И когда девочка уже начала думать, что и сама застыла навеки, превратившись в снежную статую, чужак наконец подал голос — громко и протяжно засвистел с переливами, меняя интонации, как воющая в открытом поле метель или целая стая клюющих в кустах мёрзлую рябину свиристелей, если бы те были величиной с хорошего филина. Тут же рядом раздался ответный свист — нежданный гость пришёл не один.
Таня медленно обернулась, чувствуя, как густой вязкий холод обволакивает её тело не только снаружи, пробравшись сквозь свалявшийся подклад старого китайского пуховика, но и изнутри, разливаясь по конечностям из груди и живота. Перед ней стояли две фигуры — одна невероятно высокая, чуть ли не в полтора раза выше папы, который тоже был отнюдь не малорослым мужчиной, но при этом широкоплечая, коренастая, напоминающая своими габаритами бабушкин платяной шкаф, и другая, пониже ростом и не такая широкая, но и она возвышалась над маленькой Танюшкой, словно настоящая гора. Оба существа были одеты в долгополые тулупы мехом наружу и меховые же остроконечные шапки, из-за которых их головы казались странно вытянутыми вверх, но первое было древним стариком, седобородым, с испещрённым морщинами лицом и узкими, глубоко посаженным глазами, светящимися мертвенно-зеленоватым болотным огнём, а второе — молодой женщиной, даже скорее девушкой. Она, наверное, не была красавицей по людским меркам — широкие скулы, крупный нос, выпирающие изо рта зубы, но Таня невольно засмотрелась на неё, превозмогая страх. Вот бы самой вырасти такой же большой!
Великаны ничего не делали, лишь пристально глядели на малышку сверху вниз. В голове что-то щёлкнуло, мысли поскакали всполошившимися оленями, обгоняя одна другую. Кто эти незнакомцы? Точно не соседи, таких приметных личностей в не особо многолюдном посёлке сложно было бы не запомнить. Городские приехали? В городах так не одеваются. Может, охотники-манси из тайги? Она видела их пару раз на сельском рынке, но те были обычного роста, носили ничем не примечательные камуфляжные куртки, у них были ружья и собаки, а у этих ни того, ни другого, они вообще с пустыми руками, лишь у старшего за спиной большой мешок. Мешок… А что в нём? Дед с мешком, в шубе, с длинной белой бородой, с молодой спутницей — а ведь сегодня новогодняя ночь. Не может быть, неужели это…
— Дедушка Мороз! — на всю округу завопила девочка, бросившись навстречу гостям и вцепившись пальцами в подол стариковского тулупа, не обращая внимания на шибающий в нос мускусный дух, — Я знала! Я знала, что ты придёшь! Мама говорила, что тебя нет, а я всё равно в тебя верила! И Снегурочка, такая красивая! Вы получили моё письмо, да? Я весь год хорошо себя вела, в доме прибиралась, Рекса кормила, плохие слова не говорила, а ещё стишок выучила, сейчас расскажу! Гуляя по лесу зимой, Мороз поднимет посох, и снег повиснет бахромой на соснах и берёзах…
Пришедшие по-прежнему не двигались с места, терпеливо дожидаясь, пока Таня, для пущей выразительности вскарабкавшаяся на стоявшую посреди двора обледенелую колоду и подобно заправской актрисе размахивающая руками, закончит декламировать. А та всё больше входила во вкус, она ещё ни для кого так не старалась, даже для мамы, которая всё равно никогда её не слушала и любила водку гораздо больше, чем дочь, вместо похвалы награждая бранью и тумаками. Но ничего, вот теперь-то настал час показать, что она умеет!
— И миллионы ярких звёзд зажгутся в новый год! — выкрикнула Танюшка, высоко подпрыгнув и едва не сверзившись в сугроб, а потом картинно поклонилась, словно стояла на освещённой софитами сцене театра, а не на пеньке возле собачьей будки. Дед Мороз и Снегурочка в ответ снова одновременно свистнули, да так, что показалось, будто рядом загудел паровоз, аж сосулька с крыши сорвалась. В их голосах девочка явно прочитала одобрение.
— Ну что, деда? Тебе понравилось? — окончательно расхрабрившись, она соскочила наземь и дёрнула бородача за рукав, — А у тебя… У тебя есть для меня подарок?
Старик шумно выдохнул воздух, обдав Таню облаком пара, пахнущего дохлой кошкой и открытым погребом, протянул руку и осторожно коснулся её лица длинным крючковатым пальцем, оканчивающимся заскорузлым жёлтым когтем. Затем стащил с плеч свой мешок, порылся в нём, выудил на свет что-то продолговатое, закутанное в лоскуты пёстрой ткани, неторопливо развернул и протянул загадочный предмет новой знакомой. Это была простенькая фигурка из дерева — старая, потрескавшаяся и потемневшая от времени. Большая треугольная голова, напоминающая заточенный кол, схематичное безрукое и безногое тулово, грубо вырезанная личина, длинный нос, маленькие ромбовидные глаза и рот, вот и всё — но при этом во всех её чертах сквозило что-то древнее, колдовское, от неё буквально веяло лесом, лунным светом и самой настоящей сказкой.
— Тебе. Нётмыл ва́рнэ о́тыр. Менкв-о́йка будет помогать. Но йир возьмёт, — впервые заговорил великан словами, а не свистом, глядя Танюшке прямо в глаза. Девочка мало что поняла, но радостно вцепилась в новую игрушку и прижала её к груди. Пусть и не об этом она просила в своём письме, но это был первый настоящий подарок, полученный ею за всю свою недолгую жизнь, да ещё и от кого — от самого Деда Мороза! Она непременно даст остроголовому деревянному человечку имя, подружится с ним, будет угощать его самой вкусной едой и укладывать с собой в кровать, и от такой заботы он однажды обязательно оживёт, а потом…
Танины мечты прервал пронзительный металлический скрип. Дверь избы отворилась, выпуская наружу клубы проспиртованного тепла пополам с табачным дымом, а вместе с ними на двор кучей-малой вывалилась гомонящая пьяная толпа — взрослые решили тоже выйти проветриться. Большинство из них уже еле стояло на ногах, одна тётя даже упала с крыльца под всеобщий хохот. Мать, покачивающаяся и икающая, тоже показалась на пороге. Дочь она заметила не сразу.
— Мама, смотри! — закричала Таня, спеша поделиться с кем-то своим счастьем и забыв про все домашние неурядицы — разве в такую чудесную ночь может произойти что-то плохое? — Дедушка Мороз со Снегурочкой пришли! Настоящие! Гляди, что они мне подарили! Деда, а вот моя мама, познакомься!
Девочка обернулась, чтобы представить матери волшебных гостей, и недоумённо захлопала глазами — за спиной никого не было. Великаны пропали, оставив после себя только притоптанный снег, и об их недавнем присутствии напоминала лишь по-прежнему зажатая в детской ручонке фигурка — хотя бы она, к большому облегчению, не исчезла вместе с ними. На миг Танюшке показалось, будто по стене избы быстро пробежали и скрылись в щели под крышей два больших чёрных паука. Разве бывают пауки зимой?
— Танька, етить! Ты что тут делаешь? — с трудом фокусирующая взгляд мать наконец обратила внимание на её крики, — Какая в сраку снегурочка-хуюрочка, быстро в кровать, мля! А это что ещё за говно? А ну выкинь!
Едва не запутавшись в собственных валенках, родительница кое-как спустилась по скользким деревянным ступеням, ухватила дочь за капюшон, вырвала фигурку из её рук и швырнула на землю, притом сделала это так неловко, что сильно расцарапала себе кожу об острую макушку человечка, из-за чего вновь разразилась руганью.
— Ну мама! — обиженно заплакала Таня, — это же от Деда Мороза!
— Хреноза! Вот смотри, что ты сделала, всё из-за тебя, дура! — проорала та, тряся перед лицом дочери ладонью, на которой набухала глубокая алеющая полоса, — Мать в гроб загнать хочешь! Пошла в дом, я сказала, а то сейчас хворостину возьму!
Пьяная баба попыталась было влепить дочери подзатыльник, но промахнулась и вместо этого со всего размаху съездила ей по уху. Вряд ли она намеренно хотела так сильно ударить ребёнка, но получилось так, как получилось — из глаз девочки брызнула влага, закружилась голова, мир вокруг заплясал в конвульсивном дёрганом танце. Таня взвизгнула, подхватила валяющуюся в сугробе фигурку, перепачканную теперь в материной крови, и бросилась бежать куда глаза глядят, задыхаясь от обиды, страха и боли в горящем огнём ухе. Толкнув какую-то полузнакомую тётку и проскользнув под рукой зачем-то попытавшегося её остановить совсем незнакомого дядьки, она кубарем влетела в открытые сени и с треском захлопнула за собой дверь под несущиеся вслед смешки родительских приятелей.
Танюшка даже не стала разуваться — прямо как была, в куртке и сапогах, прошла в избу, покосившись на всё так же дрыхнувшего на лавке отца, и уставившись в пол, поковыляла к своему закутку за занавеской, чтобы там уже окончательно дать волю слезам. В комнате её ждал ещё один неприятный сюрприз — за столом, полусонно ковыряя вилкой раздавленную картошку, в одиночестве сидел окончательно осоловевший дядя Вова, при виде девочки немедленно расплывшийся в своей фирменной гаденькой ухмылке. Вот его ещё только не хватало.
— Та-анечка! А ты чего, ик, пла-ачешь? — заплетающимся языком протянул он и с видимым усилием поднялся с колченогой табуретки, при этом смахнув со стола пару пустых бутылок, одна из которых с грохотом разбилась, усыпав прогнивший пол блестящими, как мишура на новогодней ёлке, осколками, — Иди сюда, я тебя пожале-ею!
В каком-то болезненном ступоре, не в силах сдвинуться с места, Таня глядела на приближающуюся к ней пошатывающуюся фигуру с широко раскинутыми в стороны руками, будто дядя собирался обнять дерево. Наверное, если бы она побежала, то в таком состоянии он не смог бы её догнать — можно было спрятаться в чулане или вскарабкаться на чердак, туда-то по хлипкой приставной лестнице ему точно не влезть, но ноги предательски дрожали и отказывались слушаться, всё тело стало вдруг невероятно тяжёлым, и даже воздух, казалось, сгустился и железной хваткой давил на плечи, не позволяя сделать ни единого шага, как в тягучем кошмарном сне. Девочка лишь выставила перед собой на трясущихся ручонках свой подарок, окровавленного деревянного человечка, словно надеясь, что тот её защитит. Краем глаза она заметила какое-то движение за дядиной спиной, но это были всего лишь два паука, медленно спускавшиеся с потолка на тонких ниточках паутины.
Только когда дядя Вова с силой толкнул её на кровать и сам навалился сверху, едва не раздавив своей тяжёлой зловонной тушей, Танюшка наконец закричала во всё горло, задрыгала беспомощно пятками, даже попыталась укусить, но было уже поздно — одной лопатообразной ладонью пьяный мужик зажал своей жертве рот, а другой принялся стаскивать с неё одежду, глухо матерясь сквозь зубы и капая ей на лицо вязкой слюной из полуоткрытого в дебильной улыбке рта.
По барабанным перепонкам вдруг ударил оглушительный свист, от которого зазвенели оконные стёкла и стаканы на столе. Скользкая прелая тяжесть, чугунной глыбой вдавливающая девочку в жёсткий ватный матрас, исчезла в один миг — тело дяди резко рванулось назад, будто окунёнок, подсечённый крючком рыбака. Напоследок тот успел дёрнуть судорожно сжавшимся кулаком и вскользь попал ей по скуле, отчего в глазах снова замельтешили искры, а проморгавшись, отползшая на локтях к стенке Таня увидела перед собой причину его невольного перемещения в пространстве.
Бородатый старик стоял посреди комнаты, сгорбившись в три погибели, чтобы не упереться макушкой в низкий потолок. Шапка слетела с его затылка, обнажая заросшую лохматыми космами голову, имеющую такую же неестественно вытянутую, остроконечную форму, как и у подаренной им фигурки. Он одной рукой, без малейшего усилия сжимал шею вяло трепыхающегося алкаша, высоко подняв его над полом, словно тот со своим пивным пузом и не весил как откормленный боров. Его спутница тоже была здесь — она забралась с ногами на трещавший под ней стол, смахнув оттуда остатки убогого праздничного пиршества, и с интересом наблюдала за происходящим, то и дело облизывая верхнюю губу и демонстрируя крупные, почти медвежьи клыки. Великан приблизил своё лицо к носу обмякшего дяди Вовы, удовлетворённо присвистнул, а потом вонзил зубы в его шею, с хрустом перекусив позвонки и забрызгав кровью Танину кровать.
В воздухе повис тяжёлый, налипающий на зубы железистый запах, к которому примешивались гнилостные нотки потрохов и выгребной ямы — умирающий громко опорожнил кишечник. Несколько горячих кровавых капель долетело до лица девочки, оставив на её лбу и щеках россыпь алых веснушек, одна из которых медленно скатилась к уголку губ. Таня машинально провела тыльной стороной ладони по подбородку, и подчиняясь какому-то неведомому порыву, сунула испачканный густой липкой жижей палец себе в рот.
Вкус был концентрированно-солёным, с лёгкой сладостью и глубоким, как тёмная вода в колодце, оттенком металла. Он странным, необъяснимым образом успокаивал бушующую дрожь в коленях, притуплял жгучую боль в ухе и гасил раскалённый комок где-то в горле. Почему-то она больше не боялась, несмотря на то, что родной дядя только что чуть не задушил её, пытаясь совершить с племянницей что-то непонятное, но невообразимо мерзкое и жуткое, а потом сам жестоко лишился жизни у неё на глазах. Весь страх растаял, исчерпав себя до дна, как папина бутылка, и на его месте поселилась бездонная, звонкая пустота. Она смотрела на бездыханную тушу на полу, на неестественно вывернутую голову, на тёмную лужу, медленно растекающуюся по изъеденным жуками доскам, и не чувствовала ничего — ни отвращения, ни ужаса, ни даже облегчения. Дядя Вова был большим, сильным, вонючим и страшным. Но сейчас он стал просто вещью — подобно стоптанному валенку, брошенному в сенях.
Взгляд девочки, стеклянный и безразличный, скользнул с тела на фигурку, которую она всё ещё сжимала в руке так крепко, что суставы побелели. Высокий деревянный лоб идола был теперь украшен не только резными линиями, но и бурым отпечатком её окровавленного пальца — чётким, словно почтовый штамп. Фигурка казалась тяжелее и теплее, чем несколько минут назад, будто в неё вдохнули тлеющую жизнь.
Воцарившуюся в избе тишину прорезал глухой скрипящий хруст — это Снегурочка, присев на корточки у трупа, с любопытством ребёнка, разбирающего игрушку, отгрызала ему нос. Справившись, она откинула голову, словно птица, глотающая червяка, довольно причмокнула и принялась высасывать глаз из глазницы. Её движения были точными, даже изящными, а на широком нечеловеческом лице играла сосредоточенная улыбка. Старик-Мороз меж тем наблюдал, утирая окровавленную бороду меховым рукавом тулупа. Заметив, что Таня смотрит на него, великан повернулся и вперил в неё пристальный, оценивающий взор, будто лесоруб, подводящий итоги своей работы — дело сделано, дерево спилено, но как поступить с молодой порослью?
И в этот момент она вспомнила.
«…а живут они, внучка, в самой глухой чаще. Где бурелом, где зверь не ходит. Высокие, как кедры, и сильные, что медведи-шатуны — лиственницы с корнем вырывают, избы себе из них строят. Свист за спиной услышишь в горах — это они переговариваются. И головы у них, говорят, острые, как шишки еловые…»
Слова покойного деда всплыли в мозгу подобно пузырям, поднимающимся со дна замшелой топи. Когда-то давно, когда Таня была совсем маленькой, а дедушка ещё не слёг и мог ходить, он брал её с собой в лес и показывал там, на перекрёстке охотничьих тропинок, вырезанные на сосновых стволах личины с такими же, как у её фигурки, заострёнными макушками. Древние, уже плохо различимые, но с блестящими от жира губами — раньше каждый путник, проходивший мимо, должен был принести им дар, помазав салом или кровью, и окрестные манси до сих пор соблюдали этот обычай. Дед тоже это делал, хоть и был русским — в тайге закон один на всех, и никому не следует его забывать.
«…не злые они и не добрые. Они хозяева — как лес стоит, так и они в нём, земли свои берегут. Бывает, что людей едят, бывает, детей подменяют, а бывает и подсобят, но кривду не терпят. Если в доме чёрная несправедливость завелась, если слабого обижают — они могут прийти. Могут пауком обратиться, могут синицей, лягушкой али дитёнком людским, но как в избу, где дела дурные творятся, войдут — тут ужо по-своему разбираться будут. А зовут их…»
Мама была права — Деда Мороза нет. А они есть. Они пришли. И они, в отличие от сказочного добряка с ватной бородой, настоящие.
Старик выпрямился, насколько позволял потолок, и его тень, огромная и угловатая, поглотила собой половину комнаты. Он свистнул — коротко, отрывисто, и его помощница тут же отвлеклась от трапезы, поднимаясь на ноги. Гигант шагнул к распростёртому обглоданному мертвецу, ухватил его за загривок и принялся утрамбовывать изломанное тело в свой огромный мешок, а покончив с этим, закинул ношу за спину и двинулся к двери, больше не оборачиваясь. «Снегурочка» наскоро сглотнула недоеденный кусок плоти, бросила на девочку прощальный взгляд — долгий, внимательный и немного грустный, улыбнулась ей уголком рта и направилась следом.
Таня глядела им в спины, чувствуя, как где-то в животе снова поднимается колючая обжигающая тоска, в щепки разносящая накатившее было безразличие ко всему. Они сделали своё дело, взяли то, что им причиталось, и теперь уходят — единственные, кто обратил на неё внимание, кто защитил её и принёс ей подарок. Они уходят в свой лес, в свой дикий, порой жестокий, но простой и честный мир, а она остаётся здесь — пусть теперь без жуткого дяди Вовы, но с равнодушной матерью, которая её не замечает, и с никогда не трезвеющим отцом, который либо валяется без сознания, либо гоняет дочь и бьёт её. В этой грязной, холодной и голодной избе, где завтра, когда закончится чужой праздник, её ждёт лишь очередной пустой и бессмысленный день, наполненный столь же бессмысленным страданием, которому не видно ни конца, ни края, а потом, лет через пятнадцать, она превратится в копию родителей и сама будет хлестать стаканами мерзкую сивуху, отвешивая тумаки уже своим детям. Если доживёт, конечно.
Нет! Ни за что!
Девочка резко вскочила с кровати, шлёпнувшись подошвами в вязкую хлюпающую лужу, и кинулась наперерез уходящим великанам, перегородив своим маленьким телом путь к выходу и высоко, словно знамя, подняв идола над головой.
— Дедушка менкв! Менкв-ойка, Менкв-а́ги-э́ква! — нужные слова, ожившие вдруг в памяти, сами слетали с языка, — Возьмите меня с собой! Я не хочу… Не буду здесь больше!
Менквы остановились, переглянулись. Старик наклонился, приблизив свою огромную голову вплотную к Таниному лицу, пытливо изучил её нахмуренные брови и упрямо поджатые губы, шевельнул ноздрями, будто принюхиваясь, а затем повернулся к спутнице и просвистел несколько сложных, с полутонами трелей. Та свистнула ему в ответ и вдруг совершенно по-ребячьи расхохоталась, приплясывая и хлопая себя по бокам. Она скинула на пол шубу, оставшись в коротком чёрно-красном платье, украшенном затейливыми угловатыми орнаментами, дёрнула плечами, с хрустом размяла шею, а потом… начала меняться.
Менкв-аги словно скукожилась, сжалась, за несколько секунд став вдвое меньше ростом, и её одеяние теперь болталось на ней, как бесформенный долгополый балахон. Черты её лица дрогнули, смялись, как глина, из которой невидимая рука скульптора вылепляла новую форму. Темя сплюснулось, из остроконечного превратившись в обычное человеческое, выступающие скулы округлились, нос втянулся, сделавшись вздёрнутым и веснушчатым, чёрные волосы посветлели, зелёные глаза утратили потустороннее свечение и стали дымчато-серыми, как у самой Тани. А ещё через пару мгновений девочке показалось, что она смотрит в зеркало — на месте великанши перед ней стояла её точная копия, разве что одетая по-другому.
Хитро подмигнув той, чей облик забрала, и потрепав её по щеке, лже-Таня снова хихикнула тонким детским голоском и вприпрыжку побежала к её кровати, где забралась под заляпанное кровавыми пятнами шерстяное одеяло и свернулась калачиком под ним, уткнувшись носом в коленки, точь-в-точь как это делала настоящая Танюшка, когда хотела спрятаться от неприветливой действительности вокруг. Старик же подобрал с пола Снегурочкин тулуп, набросил его на девочку, закутав её с ног до головы словно в тёплый меховой кокон, а потом легко, одной рукой подхватил её, усадил себе на плечи поверх мешка с покойником, и низко нагибаясь, едва ли не ползком, чтобы не ударить свою ношу о притолоку, выбрался через сени на улицу.
Двор встретил пьяным гомоном и толкотнёй. Мать выкрикивала что-то неразборчивое, тыча сложенными дулей пальцами под нос какой-то старухе в драном ватнике, та вяло отмахивалась, шатаясь. Два расхристанных мужика — кажется, соседи, дядя Егор и дядя Саша, катались по снегу, сцепившись в нелепой медлительной драке, а остальные, гогоча, пытались их растащить. Никто не увидел огромную сгорбленную фигуру, прошедшую, совсем не скрываясь, буквально в трёх шагах от них, не услышал хлопка двери и тяжёлого скрипа снега под широкими медвежьими стопами таёжного гостя. Лишь мать, будто что-то почувствовав, обернулась на секунду и мазнула затуманенным взглядом мимо дочери и уносящего её косматого исполина, но так и не заметила их, стоявших почти на расстоянии вытянутой руки. Таня почему-то совсем не удивилась.
Менкв шагал не спеша, спокойно и невозмутимо. Переступив через хлипкую изгородь, отделяющую двор от занесённого сугробами огорода, он двинулся прямиком в сторону леса. Из конуры осторожно выглянул Рекс, повёл носом и тоскливо, по-волчьи завыл вслед уходящим. Бросать единственного друга было жалко. Таня, покосившись на своего возницу, попыталась свистнуть, подражая ему, чтобы подозвать собаку, но вышло не очень — с её губ сорвался лишь тонкий глухой шелест, которого пёс, конечно, не услышал. Зато услышал старик — он одобрительно кивнул, остановился, развернулся вполоборота и засвистел сам, теперь уже с совершенно иными интонациями, мягкими и призывными. Рекс понял — забыв весь свой страх перед неведомыми и смертельно опасными чужаками, он завилял хвостом, залаял звонко и раскатисто, как молодой щенок, и бросился догонять хозяйку с её новым приятелем.
А впереди была тайга — холодная, глухая и мрачная, населённая хищными зверями, суровыми немногословными людьми, научившимися жить по её законам, и теми, другими хозяевами, которые обитали в здешних краях задолго до прихода человека и будут обитать после. Она не казалась Танюшке враждебной. Она казалась… твёрдой. Настоящей. Такой, как в дедовых сказках.
Старый лесовик, не останавливаясь, сделал последний шаг с утоптанной земли в глубокий нетронутый снег у ближнего ряда елей. Ветви сомкнулись за его спиной, приглушив праздничный гул и хлопки взрывающихся тут и там петард, будто затворилась дверь в прошлую жизнь. Стало тихо, лишь ветер свистел в вершинах да хрустели ломающиеся кристаллы снежинок под ногами. Воздух, колкий и чистый, пах хвоей, морозом и ещё чем-то таинственным, дремучим. Таня глубоко вдохнула его, прижимая к груди своего деревянного идола — маленького менква. На её щеках высыхали слезы, а в сердце вместо привычного комка неизбывной тоски разливалось новое, незнакомое чувство — глубокая всепоглощающая тишина, лишённая всех мыслей, тревог и сожалений.
Она оглянулась в последний раз. Там, далеко позади, между чёрными стволами ещё виднелся бледно-жёлтый квадрат освещённого окна её избы, но он становился всё тусклее и тусклее, а звёзды на очистившемся от туч небе, напротив, разгорались всё ярче. Где-то на недосягаемой высоте мигнул всполох северного сияния, и в его отблеске на мгновение показалось, что в чащобе за кустами высятся чьи-то тёмные, непропорционально искажённые силуэты, внимательно изучающие девочку заинтересованными взглядами. Но Таня не испугалась. Чего тут бояться? Она же дома. Здесь все свои.
***
Оглушительное тарахтение полуживого советского холодильника отбойным молотком долбило по многострадальной черепушке Степана. Во рту образовалась пустыня Сахара, в пески которой, судя по вкусу, кто-то ещё и нагадил. Башку будто сжимал раскалённый стальной обруч, в ушах гудело, а пульс заходился так, словно он только что пробежал пятикилометровый марафон — впрочем, об ощущениях марафонцев Стёпка знал лишь понаслышке, поскольку лет этак с четырнадцати бегал исключительно в сельский магазин за бутылкой, спеша успеть до закрытия. С трудом разлепив правый глаз, а потом, после продолжительных усилий, и левый, мужчина кое-как приподнялся на жёсткой лавке, с которой чудом не свалился во сне, зато отлежал себе всё, что можно, и теперь одеревеневшее тело слушалось хозяина не лучше, чем упрямый осёл неумелого погонщика. Едва не завалившись боком прямо на острый угол кухонного стола, он неуклюже привёл себя в более-менее вертикальное положение и сел, спустив сведённые судорогой пятки на выстывшие за ночь половицы.
— Мля… А чё вчера было-то… — сдавленно выдохнул пьяница, плохо различая собственный голос, — Вроде немного же выпил… Машка! Танька! Воды дайте, суки драные! И похмелиться принесите, я ща сдохну нахер!
Никто не отозвался — похоже, опохмел себе предстояло искать самому. Первым делом Степан сфокусировал расплывающийся взгляд на столе, но там не было ничего, кроме грязной посуды и пустых консервных банок. Разочарованно икнув, он вздёрнул подбородок и принялся обшаривать глазами окружающее пространство.
В избе царил разгром — весь пол был усыпан осколками стекла, завален колбасными кожурками, упаковками из-под бич-пакетов и пустыми пивными банками, а вдобавок ещё и заляпан большими бурыми пятнами, смердящими тухлятиной. Посреди комнаты одиноко валялась табуретка с отломанной ножкой, навесной шкафчик на стене был сорван и болтался на одной петле, а в углу подсыхала лужа застывшей блевотины. Жена храпела на нерасправленной постели, лёжа на животе поперёк кровати прямо в уличной телогрейке и валенках. Брата, Вовки, с которым вчера пили, нигде не было видно — должно быть, ушёл домой, зато у двери на грязном половике дрых сосед Егор, под глазом которого наливался свежий лиловый фингал в половину рожи. Этот, видимо, даже до своей хаты не смог доползти.
— Танька! Ты где, дрянь мелкая? — поняв, что на супругу рассчитывать не приходится, помятый отец семейства попытался докричаться до дочери, но ответа опять не получил. Зрение подводило, всё двоилось и троилось, тряслись не только руки, но и ноги, и кажется, даже голова, но всё же, совершив над собой невероятное усилие, Степан поднялся с лавки и на полусогнутых, держась за стенку, двинулся в сторону большой комнаты, где вчера проходило застолье — может, не всё допили, вдруг да осталось на донышке, ему бы только здоровье поправить. Тут-то он и увидел Таню.
Девочка по-обезьяньи сидела на корточках на полу лицом к стене, уставившись в одну точку и слегка раскачиваясь вперёд-назад, словно маятник. Одета она была не в застиранный спортивный костюм с тремя полосками и аляповатым логотипом «Abibas», в котором за неимением другой одежды обычно ходила дома и который давно уже был ей мал, а в красно-чёрную хламиду будто из прабабкиного сундука, вышитую непонятными закорючками. Затылок её с перепоя показался отцу странно удлинённым, а уши подёргивались из стороны в сторону, как у прислушивающегося к мышиной возне в погребе кота. Вошедшего она полностью проигнорировала, хотя тот уже наделал столько шума, что разве глухой бы не заметил.
— Вот ты где, курва! — прохрипел Степан, и в его мозгу начала закипать чёрная ядовитая злость, — Ты чё, мля, не слышишь, что тебя родной тятька зовёт? Ещё и какую-то срань на себя напялила! Совсем страх потеряла, давно задница не болела? Ну я тебе ща покажу нах!
Он схватился было за пояс, чтобы привычным движением вытащить из штанов ремень с тяжёлой медной пряжкой, которым регулярно охаживал дочь по поводу и без, для профилактики, но не обнаружил ни орудия воспитания, ни самих брюк — на их месте красовались лишь загаженные семейные трусы с жёлтыми подтёками. А Таня меж тем наконец обратила на него внимание — она неторопливо, даже вальяжно поднялась на ноги, столь же медленно обернулась, а затем резко, распрямившейся пружиной шагнула навстречу отцу, в долю секунды оказавшись прямо перед ним. Её фигура будто вытянулась вверх, став сразу на полголовы выше ростом, а глаза блеснули зеленоватыми фосфоресцирующими огоньками.
— Я съем тебя, папа, — протяжно, с лёгким присвистом проговорила девочка и широко улыбнулась, обнажая выступившие изо рта клыки.
© Mrtvesvit 31.12.2025