СКАЗКИ ЯНКЫЛМЫ: часть 1

Над Янкылмой занимался закат. Жаркий июльский полдень уступил место прохладному вечеру, и на смену бичу летней тайги — жадным до людской крови кусачим оводам, попрятавшимся с наступлением сумерек, пришли не менее кусачие комары, роями поднимающиеся из болотистых низин и поначалу несмело, но с приближением ночи всё более уверенно начинающие свою охоту. Покидая кудлатые еловые кущи, окружающие деревню со всех сторон, они толклись над землёй, над влажными от росы зарослями крапивы и лопуха, подбирались всё ближе к избам и влетали в распахнутые из-за духоты окна, с торжествующим писком кружась под потолком в предвкушении долгожданного пира. Впрочем, дым пахучих трав, которыми здесь ежедневно окуривались жилища, быстро выгонял кровопийц обратно на улицу, и им приходилось искать себе добычу там, жадно набрасываясь на коз, овец, собак и их припозднившихся хозяек, до самой темноты пропалывающих и окучивающих свои огороды.

А вот деду Матвею, с комфортом расположившемуся на завалинке своего дома и набивающему украшенную резными орнаментами трубку ядрёным самосадом, комары были нипочём. То ли их отгонял запах табака, то ли старик просто казался им невкусным, но так или иначе насекомые облетали его по большой дуге, не рискуя даже надоедливо звенеть над ухом, не говоря уже о том, чтобы попытаться приземлиться на копну седых волос. Матвей не удивлялся — давно уже привык к тому, что его и гнус не трогает, и клещи не цепляются, и даже волки в лесу стороной обходят. Как вернулся с савынка́на в первый раз, так и не вспоминал больше об этих напастях — у мокреца хоть и мозг с пылинку, а всё чует, с кем дело имеет.

Рядом с дедом пристроился восьмилетний Витька Чернецов, внук соседки Клавы. На самом деле он приходился ей то ли двоюродным внучатым племянником, то ли ещё кем-то, но так уж сложилось, что Клавдия Никифоровна заменила пацану родную бабушку, поэтому подробности их семейных связей никого не волновали — внук так внук. Вечерние посиделки с ним за прошедшие пару лет уже успели стать для старика традицией — паренёк прибегал почти каждый день, особенно в тёплое время года, благо и пройти-то нужно было всего какую-то сотню метров, в маленькой деревушке все живут забор в забор. Причина была вполне очевидна, ведь Матвей знал множество интересных историй, умел и любил их рассказывать, а в лице не избалованного вниманием соседского мальчишки нашёл самого благодарного слушателя, которого только можно представить.

Вот и сейчас они сидели бок о бок, глядя, как верхушки вековых лиственниц постепенно окрашиваются в огненно-багровые тона в лучах заходящего солнца. Дед пыхтел трубкой, старательно выпуская колечки дыма подальше в сторону, а Витя прихлёбывал душистый травяной чай с ягодами из большой глиняной кружки и нетерпеливо ёрзал на месте, дожидаясь, когда же дедушка наконец соберётся с мыслями и начнёт новое повествование.

— Не вертись так, штаны протрёшь, — усмехнулся Матвей, видя, что парнишка уже весь извёлся, — Ну, что тебе рассказать сегодня? Повеселее или пострашнее?

— Страшное хочу! — подпрыгнул мальчуган, едва не облившись горячим варевом, — Про кулей! Или нет, про покойников! Или про менква, как он мужика поймал и съесть хотел, а мужик от него убежал!

— Ишь ты, страшилки ему подавай, — притворно нахмурился пожилой селянин из-под кустистых бровей, еле сдерживая улыбку, — А спать-то не забоишься потом? Будешь ещё орать по ночам, бабку разбудишь, вот она ужо с тебя порты-то спустит да вицей пониже спины отходит.

— Не отходит, она добрая, — отмахнулся пацанёнок, — А я уже большой, никаких привидений не боюсь, я же знаю, что они только в сказках бывают. Ну расскажи, деда Матвей!

— В сказках… Это, Витька, в книжках у тебя сказки, а у меня чистая быль, так и знай, — хмыкнул старик и потрепал парня по всклокоченным волосам, — Расскажу тебе историю, которая с одним товарищем моим приключилась. Давно это было…

***

Товарища этого Ю́ваном звали, манси он был. Жил он с семьёй в маленьком па́уле на три юрты, охотился, рыбачил да и горя не знал, много ли лесному человеку потребно. В те-то времена рыбы в реках да дичи в тайге в достатке водилось, а людей мало, вот и хватало на всех, не то что сейчас. Бил он пушнину, сдавал государству, ну, что-то, понятно, из-под полы продавал, жить-то как-то надо — в общем, и денежки у него имелись. Да только почто в лесу деньги — там, чай, магазинов нету, вот и ездил он время от времени в большие сёла за покупками, припасов там взять, дроби с порохом, жене и детишкам подарков. А ехать ой как далеко приходилось, за день не управишься.

Вот и в тот раз собрался Юван в дорогу. На дворе январь, морозы за тридцать, ну да он привычный — в ма́лицу меховую закутался, па́рку сверху натянул, нарты запряг да и покатил. Тогда по зиме только на оленях и ездили, снегоходов-то ещё не было, а машина в тайге не пройдёт, завязнет. Добрался до посёлка, сделал свои дела и в обратный путь двинулся. Да только не рассчитал маленько — день-то короткий, ночь быстро наступила, а он ещё и перед отъездом на грудь принял да с собой шкалик прихватил, вот и сбился с пути по сумеркам. Делать нечего, надо на ночлег останавливаться, а с костром возиться да около него до утра носом клевать не хочется — холодно, да и устал наш путник уже изрядно к тому времени, разморило его от самогонки-то.

И вдруг видит Юван — в стороне от дороги темнеет что-то, вроде как избы стоят. Обрадовался — не придётся, значит, в снегу ночевать, можно к добрым людям попроситься, в тайге гостей привечают. Хоть и не знают тебя, а всё ж и накормят, и напоят, и спать уложат, это тебе не город — каждый понимает, что и сам может в беде оказаться. Одно только товарища смущало — знал он окрестности хорошо, и помнил, что в этих краях никакой деревни быть не должно, однако ж погрешил на пьяную лавочку. Мало ли куда его под мухой занесло, может, вообще в другую сторону ехал, так что не стал мужик себе голову забивать, свернул с колеи и остановил оленей.

Это и в самом деле была деревня — маленькая, из нескольких домов, вот как наша Янкылма. Странной она Ювану показалась — избы какие-то не такие, длинные, приземистые, окна маленькие и не горит ни одно, хотя время ещё вроде бы не глухая полночь, рано спать-то. И главное, собак не слышно. В любом селе они всегда первыми выбегают навстречу приезжему, облаивают его, хозяев о приходе чужака предупреждают, а тут молчок. Прошёлся путник по пустой улице, поглядел по сторонам — даже дым из труб не идёт, неужто заброшенная? В таких местах останавливаться опасно — все знают, что в опустевших домах другие жильцы поселяются, а с кулями под одной крышей оставаться себе дороже, лучше уж в лесу мёрзнуть, чем обедом стать. Хотел уже было товарищ дальше поехать, как смотрит — в стороне у забора мелькнуло что-то, шерстяной бок показался, подпрыгнул и колобком к самой дальней избе покатился. А в избе той окошко светится, тускло так.

Юван успокоился — стало быть, и собаки, и люди тут есть. Подошёл к тому дому с окошком-то, навострил уши — голоса за стеной услышал. Будто целая толпа гомонит, только как в бочку — глухо, ничего не понятно, по-мансийски ли, по-русски говорят, даже этого не разобрать. И вроде стучит что-то, как в бубен бьют, да колокольчики позвякивают. Постоял он, послушал, да и решился, а то снаружи к тому часу совсем уж морозно стало. Дверь потянул, вошёл — а в избе и в самом деле от народа не протолкнуться, праздник у них какой-то, что ли. Кто на ногах стоит, кто на лавках сидит, кто прямо на полу, а у чува́ла ко́йпын няйт, шаман с бубном пляшет и поёт — вроде на знакомом языке поёт, а всё равно как-то неразборчиво, бу-бу-бу, ни слова не различить. Сам в костюме с узорами да подвесками, только костюм этот словно с мусорной кучи, дырявый весь, гнилой. А голова тряпками замотана, ни глаз, ничего не видать, и другие все люди тоже в каком-то рванье и лица у всех закрыты.

В общем, чудно́е всё, не такое, да куда деваться, раз уж пришёл. Поздоровался гость:

— Па́ща о́лэн, — говорит, здравствуйте, значит. Сам уж обратно на дверь косится, чтоб в случае чего дёру дать, а те ровно глухие, ни один даже не повернулся, будто и не было чужого человека. Помахал он руками, в самую середину избы зашёл, потянул ближайшего молчуна за рукав, снова «паща олэн» гаркнул, громко, на весь дом — деревенским хоть бы хны, не замечают его и всё тут. Обозлился Юван — где это видано, чтобы путешественника так встречали, не по-людски это. Взял да и толкнул шамана в плечо — очнись, мол.

Шаман-то от его тычка даже не дёрнулся, а вот огонь в чувале, который до этого ровно горел, тут же чуть не до потолка взметнулся да засвистел, точно на пожаре. Вот теперь люди в избе заоглядывались, зашептались тревожно, а няйт перестал колотить, бубен отложил и прислушался к чему-то. Уставился он прямо на пришлеца, да только всё равно не увидел, сквозь него посмотрел, как сквозь пустое место, сколько бы тот ни пытался, значится, себя показать.

— Огонь свистит, не к добру это, — глухим голосом сказал шаман по-мансийски, — Куль пришёл, крови нашей хочет. Сейчас па́уль-йо́рута позову, прогонит его.

Товарищ от этих речей так и сел — ты чего, говорит, старый, совсем ополоумел, какой я тебе куль? А тот снова за бубен схватился, заплясал пуще прежнего, завыл по-волчьи, филином заухал. Остальной народ тоже подвывать начал, в ладоши хлопать, кто-то на четвереньки встал да замяукал, как рысь, кто-то медведем зарычал. И почуял Юван, что от чувала-то не теплом тянет, а холодом ледяным, да и вообще так и подмораживает в доме — пуще, чем на улице, ни малица, ни унты не спасают. Жечь его морозом стало, словно в прорубь окунулся.

Тут уж, понятно дело, не стал он дожидаться, что дальше будет — растолкал этих, безлицых, наружу кое-как выбрался да к нартам своим побежал. Видит — наперерез ему та самая собака несётся, что к чёртовой избе привела. Летит прямо по сугробам, следов не оставляя, не рычит, не лает, только знай себе подпрыгивает да кувыркается. А олени уж ревут, ногами топчут, того и гляди с места снимутся и поминай как звали. Ещё быстрее мужик припустил со страху-то, обогнал пса, в нарты мешком свалился и давай понужа́ть. Олешкам, бедным, только того и надо было, сразу что твои рысаки рванули, только снег из-под копыт летит — благо зимник рядом, а там дорога ровная, не перевернёшься. Да только псина проклятая всё никак не отстаёт, сзади тащится и даже настигает понемногу. Обычная лайка давно бы отвязалась, её не человека, а зверя полева́ть учат, нет у неё в привычках такого, чтоб на людей кидаться, а эта так и гонит, будто лисица зайца.

Путник за ружьё схватился, обернулся — глядь, а это и не собака вовсе. Парка меховая облезлая, ну, куртка охотничья, сама собой по дороге катится, а в ней и нет никого, одна одёжка. Затёртая, в дырьях, молью поеденная, шерсть комками слежалась, только что на лохмотья не разваливается, а бежит как живая, вот-вот на задок вскочит. Побледнел Юван, понял, кто его след тропит. Взмолился То́руму и выстрелил, да что толку — шкура-то и так вся разодрана, ей картечь как воде камушки. Перезарядился, снова пальнул, снова не помогло, только на быстроту оленей да помощь богов уповать и оставалось.

А пауль-йорут меж тем догонял. Сил у него будто прибавилось — линялая парка вдруг подпрыгнула, как лягушка, взлетела в воздух и прямо на нарты рухнула, едва не придавила беглеца. Тот её пинает, отшвырнуть пытается, да только ногами в шерсти путается, а шерсть-то ещё и липкая, словно паутина какая. Навалилась на него тряпка, лицо облепила, воздуха глотнуть не даёт. Долго бедолага боролся с ней, едва не задохнулся, кое-как оторвал от себя в конце концов, но она, треклятая, и после этого не отстала — уцепилась за полозья да так и волочится сзади, к новому прыжку готовится.

Тут бы и конец товарищу моему пришёл, да только знаешь, что его спасло? Самогонка. Сколько душ она сгубила, а тут вот и пригодилась, етить её. Нащупал Юван случайно тот шкалик, что на дорожку за пазухой припрятал, да и смекнул сразу, что нужно делать. Выхватил он бутылку, пробку сорвал, на чёрта тряпичного плеснул щедро, а потом спички специальные, походные, из кармана вытащил — такие и под проливным дождём не гаснут, полезная штука на охоте-то, не зря рубли на них потратил. Чиркнул об коробок да и поджёг парку.

Ох, что тут началось! Вспыхнул нечистый дух, что береста, запищал, засвистел на всю тайгу, с нарт свалился и в сугроб на обочине нырнул, только его и видели. А в лесу хохочет кто-то, заливается, орёт дурным голосом да матерится — во́сиг та́лях, мол, а́нквын нон... Ну, это тебе рано ещё знать, переводить не буду. Мужик уже ни жив ни мёртв, в хорей вцепился да оленей погоняет. Так до ближайшего пауля и доехал — влетел на полном ходу, едва в дом не врезался, аж нарты опрокинулись, а сам в снег кувыркнулся. Поначалу-то, как избы увидел, ещё больше испугался, думал, кругаля дал да снова в ту деревню проклятую прикатил. Но тут уж и собаки набежали, обыкновенные на сей раз, гвалт подняли, люди от шума проснулись да с постелей повскакивали, вышли смотреть, кого это там среди ночи принесло. Настоящее селение оказалось, живое.

Приютили Ювана в этом посёлке, накормили, за оленями его приглядели, а наутро, как проснулся, уже и расспрашивать начали, что с ним такое произошло. Он и рассказал — мол, ехал оттуда-то туда-то, заплутал по дороге, свернул не на ту колею и в деревню какую-то попал, а там такая бесовщина творится, что еле ноги унёс. Местные языками зацокали — как тебя, говорят, сюда занесло, твой пауль совсем в другой стороне, а в том месте, где ты проезжал, вообще никакой деревни нет, ни жилой, ни заброшенной. Там только старый савынкан стоит, кладбище с домовинами, стало быть.

Скумекал тогда товарищ, где он побывал, в какую такую избу заходил и с кем повстречался. Обратно уж другим путём отправился, а как домой вернулся, то первым делом на чердак полез и пу́пыгам своим, семейным духам то бишь, каждому по а́рсыну положил в благодарность, что уберегли, не дали пропасть. Потом в лес к су́мьяху сходил, там тоже у о́тыров защиты попросил да петуха для них зарезал, а потом к няйту пошёл, чтобы тот ему на оберег от злых сил поворожил. Помогло — не отыскали его следа покойники, не пришёл за ним в деревню пауль-йорут, малой кровью обошлось Ювану его приключение. Он с тех пор ещё долго жил, а пьяным больше в дорогу не пускался, чтобы снова не заехать куда не надо.

Продолжение следует

© Mrtvesvit 2025