Ляссе для мёртвого поэта. Глава 11. Погорельцы

Огонь — единственный читатель, который дочитывает до конца. Он не пропускает предисловий, не заглядывает вперёд, не откладывает на потом и не засыпает на середине. Он берёт книгу с первого листа и идёт по ней ровно, страница за страницей, покуда не прочтёт всё. Он один читает выходные данные, тираж и адрес типографии, которых не читает никто и никогда. И, дочитав до последней строки, не имеет об этом ровно никакого мнения. За это его издатели и не любят.

Хоронили в одиннадцать.

Платон встал в семь, побрился, порезался у самого подбородка, приложил газету. Надел единственный чёрный костюм, который сидел на нём теперь, как чужой, и, впрочем, всегда так сидел. Свеча лежала на столе между сказками и «Стихотвореніями» — переломленная надвое, держащаяся на фитиле. Книгу он взял со стола и сунул под пиджак, к сердцу, как носил уже неделю.

И вышел на час раньше, потому что ночью решил заехать в контору.

Он хотел взять том «честного чтения». Положить Льву Соломоновичу в гроб.

Мысль была простая и стыдная в своей простоте. Пусть у него там будет хоть одна книга. Скажет — приемлемо.

До Правды дошёл пешком. Такси не брал — хотелось подумать.

Гарью запахло за квартал, и Платон не обратил внимания. Осень, вечно что-нибудь жгут.

Потом он завернул за угол.

Улица была перегорожена. Поперёк мостовой лежали рукава, толстые, серые, тугие от воды, и вода шла по асфальту к решётке, чёрная, с плавающей копотью. Стояли две машины с мигалками, но без сирен, и от этой тишины при мигалках делалось хуже всего. Из окна полуподвала, того самого, что не доходило до колен, шёл дым — не столбом, а низом, стелясь, как стелется дым от сырого костра.

Платон побежал.

Он пробежал шагов десять, и на одиннадцатом бег кончился сам собой, и дальше он шёл, широко ставя ноги, хватая воздух ртом, и это было унизительнее, чем если бы он не побежал вовсе.

Его не пустили. Молодой, в брезенте, выставил руку, не глядя, и сказал что-то, чего Платон не расслышал за шумом воды.

— Это моё, — сказал Платон.

Подошёл другой, постарше, с планшеткой.

— Ваше помещение?

— Моё. — Он перевёл дух. — «Товарищество Рябушинского».

Человек записал. Он записывал спокойно, не подняв головы, буквами, которые ставят в графу, — и фамилия, за которую горели в срубах, легла в его планшетку между номером дома и временем вызова.

— Ночью загорелось, — сказал человек с планшеткой. — Сторож вызвал, в четвёртом часу. Открытого горения нет, тушим по площади. Застраховано?

— Застраховано.

— Ну и слава богу.

Он отошёл.

Зоя Марковна стояла по ту сторону улицы, у витрины закрытой аптеки.

Она была в чёрном — в том самом костюме, в котором ходила на все похороны последние двадцать лет, и в шляпке, которую Платон видел два раза в жизни. Волосы с одной стороны были прижаты, будто она спала на них и не успела поправить. На щеке лежала полоса сажи, ровная, как след пальца, и она об этом не знала.

К груди она прижимала гроссбух.

Прижимала обеими руками, крест-накрест, как прижимают ребёнка, которого несут через дорогу.

— Платон Михайлович, — сказала она.

И больше ничего не сказала.

Он подошёл и встал рядом, и они молча смотрели, как из окна идёт низкий дым.

Он знал наизусть, что там.

Слева от входа, на длинных стеллажах — «Библиотека честного чтения». Двенадцать наименований, серые обложки без крикливых дизайнов, человеческий шрифт, человеческая бумага и ляссе в каждой, потому что книга без закладки всё равно что пальто без вешалки.

Однотомник поэта Серебряного века, которого он любил больше, чем поэт того заслуживал.

Переписка двух философов, восемьдесят экземпляров, из которых сорок он раздарил сам, потому что дарить было легче, чем объяснять, отчего никто не берёт.

А внизу, в самом низу, у самого пола, где Платон за двадцать лет ни разу ничего не искал, стояли пачки, перевязанные полиэтиленовой лентой. Остаток тиража «Тайн природы и человека». Того, что не разошёлся и на треть. Того, что осталось от отца, — четыре или пять сотен ядовито-глянцевых томов, которые некуда было деть и рука не поднималась выбросить, и он двадцать лет ходил мимо, не наклоняясь.

Сутки назад чужой человек присел на корточки у своей нижней полки, достал оттуда отцовскую книгу и подал её Платону так, как подают то, за что не стыдно.

— Ять! — сказал Платон.

Зоя Марковна вздрогнула и посмотрела на него, но переспрашивать не стала.

Он отказался вчера.

Человек с планшеткой прошёл мимо, разговаривая с кем-то невидимым про площадь возгорания, и слово «застраховано» ещё висело в воздухе, и Платон вдруг обнаружил у себя в голове совершенно готовую мысль, до которой сам не додумывался ни секунды.

Страховку продлевала она. Упорно, каждый год, и когда деньги кончились — тоже, и он только теперь сообразил, чьи это были деньги.

И ключ у неё.

И не всякую книгу стоит

Мысль оборвалась, потому что Платону стало физически нехорошо.

Не оттого, что он подумал так о Зое Марковне. А оттого, что услышал, как он это подумал.

Он посчитал человека.

Он никогда в жизни никого не считал. Не умел. Слышать, как человек дышит на середине строки, — умел, а сосчитать не мог, и оттого всю жизнь ходил в долгах, и давал скидки, и шёл навстречу, и переплачивал за ляссе.

Счёт был не его. Он не знал, чей, и не стал искать. Он просто стоял на мокром асфальте и чувствовал себя человеком, который открыл рот и заговорил чужим голосом.

Надо было что-нибудь сказать, немедленно, всё равно что.

— Компьютер не вынесли? — спросил он.

— Компьютер там, — сказала Зоя Марковна, глядя на дым. — Я тетрадь взяла.

— Отчего тетрадь?

Она посмотрела на него с тем лёгким удивлением, с каким смотрят на человека, спросившего таблицу умножения.

— Так за Никольского не плачено с марта. — Она поправила гроссбух, чтоб не съезжал. — Если тетрадь сгорит, кто ж вспомнит.

Она вынесла из огня не то, что им должны.

Она вынесла то, что должны они.

Женщина шестидесяти восьми лет, в шляпке, надетой на похороны, полезла в горящую и́збу и вынесла оттуда список чужих непогашенных прав.

Платон отвернулся и стал смотреть в сторону, на решётку водостока, куда уходила чёрная вода.

Старуха с сумкой на колёсиках протолкалась в первый ряд, посмотрела, поджала губы и сказала в пространство, никому:

— Москва от копеешной свечи сгорела.

И покатила сумку дальше.

— Ступайте, Платон Михайлович, — сказала Зоя Марковна. — Вы опоздаете.

— А вы?

— А я тут побуду. Мало ли.

— Зоя Марковна…

— Ступайте, — сказала она. — Лёвочку ждать не заставляйте.

Она никогда в жизни не называла Гриневича Лёвочкой.

Платон побрёл прочь. У собора остановился и посмотрел наверх, будто в чьё-то лицо заглянул. Свежее и тихое до неподвижности утро облегало землю.

Перед Колокольной на светофоре стояло такси. Платон открыл дверцу и сел, не спросясь. Включился зелёный, и автомобиль тронулся.

— Тяжёлый день? — спросил водитель.

— Простите. Тороплюсь на кладбище.

— Туда-то всегда успеем.

И Платону вдруг стало смешно. Он прислонился к стеклу, оно было не холодное даже, а холодненькое, каким бывает тархун в знойный день. Дороги он не запомнил и проснулся, когда автомобиль остановился на Камской.

Продолжение следует…

Все главы петербургского детектива Михаила Виноградова «Ляссе для мёртвого поэта» доступны на ЛитРес. Первыми узнавайте о выходе новых глав, поддержите автора лайками и отзывами о книге.