Люди ИСАА: Семененко Иван Иванович
Интервью с заслуженным преподавателем Московского университета Иваном Ивановичем Семененко (кандидат филологических наук, доцент кафедры китайской филологии ИСАА МГУ).
Интервьюер Татьяна Никитенко: «Иван Иванович – замечательный преподаватель и не менее прекрасный ученый, обладающий огромным жизненным опытом. Мы познакомились с ним на втором курсе, когда он читал нашей группе лекции по древней литературе Китая. Я убеждена, что заинтересовать молодых неопытных студентов сюжетами из далекого прошлого, привить им любовь к литературе, передать знания о предмете так, чтобы они не улетучились после сданных зачетов, а остались на долгие годы – сложнейшая задача, с которой способен справиться не каждый преподаватель. Однако Ивану Ивановичу это оказалось по плечу. Я невероятно рада тому, что мне посчастливилось учиться у него.
Несмотря на то, что наша работа закончилась в середине третьего курса, лекции Ивана Ивановича всегда вспоминаются с улыбкой и теплотой. В дружеской атмосфере прошло и наше интервью, в котором Иван Иванович рассказал о любви к китайской поэзии, изучении древности и золотой эпохе кафедры китайской филологии».
— Иван Иванович, почему Вы выбрали стезю востоковеда? Чем Вас привлек Китай?
— Я поступал в далеком-далеком 1965 году. Это было так давно, но это было очень интересное время! Для китаеведения оно в какой-то степени даже является противоположностью нашего времени. Дело в том, что с 1950-х годов отношения СССР с Китаем развивались стремительно, и очень много специалистов туда направлялось. По существу, Советский Союз создавал тогда целые отрасли промышленности в Китае. Мой папа был известным инженером, и его в начале 1960-х тоже планировали отправить в Китай, но в связи с тем, что с 1962 г. отношения СССР с Китаем стали стремительно ухудшаться, его командировка в эту страну не состоялась. Это событие обратило мое внимание на китайскую тему, я начал читать про Китай. И несмотря на ухудшение отношений между нашими странами, я все же решил поступить на китайский язык. Я выбирал вузы и остановился на ИВЯ (Институт восточных языков, название ИСАА до 1972 года – здесь и далее прим. ред.). Не знаю, чем-то он мне понравился, МГУ, все-таки, такой вуз… (смеется). Время представляло собой противоположность нашему потому, что это было начало «культурной революции» в Китае (серия идейно-политических кампаний 1966—1976 гг. с целью дискредитации и уничтожения оппозиции для обеспечения власти Мао Цзэдуна)! Я был единственным среди абитуриентов Института в том году, кто хотел изучать китайский. Разве сейчас это можно представить? Все мои одногруппники, ставшие китаистами, подавали заявление на другие языки. Тогда был популярен японский, арабский, индийский, но точно не китайский. Однако ни я, ни мои товарищи не разочаровались и в итоге были только рады. У нас в Институте было шестилетнее образование, после пятого курса все уезжали на стажировку, а потом возвращались и доучивались еще год. Но у нас стажировки, к сожалению, не было.
— Ваша первая стажировка проходила не в Китае, а в Сингапуре. Не могли бы Вы подробнее рассказать, с чем это было связано?
— Как я и сказал, Китай был у нас за «железным занавесом». Поэтому правительство, конечно, стало искать другие возможности, чтобы организовать стажировку для китаистов. Если мне не изменяет память, с 1972 года нас стали посылать в Сингапур. Причем это касалось не только нашего Института, но и Института Дальнего Востока, и Института востоковедения, вообще всех тех вузов, где обучали китайскому языку и китайской литературе. Таким образом в 1978 году я впервые оказался в Сингапуре. Мне было 30 лет, уже все-таки был не мальчиком. И что же там? Сингапур ведь государство очень интересное, своеобразное. Семьдесят процентов китайцев, но они все говорят-то на южных диалектах. Путунхуа (стандартная норма китайского языка в КНР; его сингапурский вариант является одним из четырех официальных языков Сингапура) у них тоже был, но они на нем не очень говорили. Мы учились в Наньянском университете (университет в Сингапуре, существовавший с 1956 по 1980 гг., был объединен с Университетом Сингапура в Национальный университет Сингапура), нас там обучали преподаватели из Тайваня. Этого университета сейчас уже нет. Сама стажировка, конечно, была очень интересной.
— Но Вы впоследствии неоднократно посещали Китай. Опыт пребывания в какой из стран произвел на Вас большее впечатление?
— В Сингапуре или в континентальном Китае? Я бы даже не стал сравнивать, потому что ситуации были разные. Представьте, я впервые попадаю в среду, где есть китайцы. Там были и малайцы, и индусы, но среда-то была китайской. Сам Сингапур драгоценен своими видами и ароматами, но более всего тем, что в нем культивировались и сохранялись старые обычаи. В континентальном Китае их уже становилось гораздо меньше, а в Сингапуре были храмы, традиционный китайский театр прямо на улице, по которой ездят лимузины. Но, повторюсь, это связано с тем, что я впервые знакомился с этой культурой.
А Китай производит незабываемое впечатление своими масштабами и разнообразием. Сами китайцы на юге одни, на севере совсем другие. Так что и то, и другое запечатлелось достаточно прочно. Правильно ведь говорят, что специалист по стране, который знакомится непосредственно с ее культурой, без таких поездок настоящую специализацию не приобретет.
— Давайте поговорим об истории нашей кафедры. Вы выдающийся ученик Любови Дмитриевны Позднеевой (советский востоковед-синолог, литературовед, переводчик, 1908–1974). Она стояла у истоков китаеведения в Московском университете и является значимой фигурой для кафедры китайской филологии ИСАА МГУ. Как Вы можете оценить ее вклад в науку? Какое влияние она оказала лично на Вас?
— Любовь Дмитриевна – это, конечно, особая глава в нашем китаеведении и в судьбах ее учеников. Она в некотором роде наша «научная мама», она была нашим прародителем. Это касается и знаний, и даже воспитания. Я вообще начинал с лингвистики – на втором, третьем курсах писал работы по ней. Но на втором курсе лекции Любови Дмитриевны по литературе произвели на меня неизгладимое впечатление. Мы с моим сокурсником Григорием Александровичем Ткаченко ходили на ее лекции в буквальном смысле как на праздник! Каждая лекция была открытием для нас, расширяла наш кругозор, углубляла понимание. На четвертом курсе я все-таки решил отойти от лингвистики и перешел на литературоведение. Любовь Дмитриевна сразу взяла меня под свое крыло: под ее руководством я написал работу на четвертом курсе, дипломную работу тоже защитил под ее руководством. Потом поступил в аспирантуру и три года проработал на кафедре. Она тогда себя уже неважно чувствовала: болела, у нее была очень серьезная операция. Но интересовалась своими учениками она всегда и до конца. Можно сказать, до последнего дыхания заботилась о том, как у нас дела. Я помню, где-то в январе Любовь Дмитриевна мне даже изменила тему диссертации, сказала, что моя старая тема займет слишком много времени и я не смогу защититься вовремя. Лично для себя я чувствовал такую заботу.
И она ведь начинала на филологическом факультете еще до того, как наш Институт был создан. Там она заведовала кафедрой. Некоторые ученики у нее были еще с того времени. Потом, когда в 1956 году возник ИВЯ, она стала первым заведующим кафедрой. В том, что касается монографических исследований, Любовь Дмитриевна, конечно, была совершенно уникальным, глубоким ученым, который по-новому на все смотрел. В то же самое время она была совершенно гениальная как преподаватель, она сплотила вокруг себя целый коллектив преподавателей других языков. Именно она организовала курс по литературе стран Азии и Африки для всех филологов, который идет с конца 1950-х годов. И учебники по этому курсу тоже… Это было впервые в мире. Сейчас на Западе уже не найти такого курса и таких учебников. Они сейчас просто занимаются таким предметом, как компаративистика: сравнивают какие-то явления, какой-то жанр, допустим, китайской литературы с западной. А у нас был системный подход, история литератур основывалась на единой концепции историко-типологического изучения, когда выясняются общие особенности, характерные для мировых литератур.
Любовь Дмитриевна была весьма глубоко и широко знающим культуру и литературу человеком. Но даже при этом условии в типологическом подходе есть опасность слишком далеко отходить от конкретного материала и слишком все уравнивать, унифицировать. Действительно, мы сами стараемся этого избегать, хотя это очень трудно. Ее иногда упрекают в том, что она слишком типизировала изучение, но она-то сам материал знала очень глубоко. И поэтому в нас заложила, с одной стороны, знания, а с другой – любовь к науке, потому что сама самозабвенно любила науку и воспитывала нас в таком же ключе. А любовь к науке требует от человека, помимо всего прочего, и научной добросовестности. Я считаю, что она основатель синологического литературоведения в Московском университете.
— Какие самые важные вехи в истории кафедры Вы бы выделили?
— Это, конечно, связано с людьми, с преподавателями. Можно выделить несколько десятилетий: мои годы студенчества, аспирантуры, когда я только начинал преподавать. А моими учителями была целая плеяда известных ученых и специалистов. Среди них главная фигура – Любовь Дмитриевна. И преподаватели, которые меня учили, когда я пришел, были еще молоды, им было лет под 40. Уже зрелые, но одновременно молодые. Это Дмитрий Николаевич Воскресенский (доцент кафедры китайской филологии, 1956–2017), Виктор Сергеевич Манухин (литературовед, доцент кафедры китайской филологии), Петр Матвеевич Устин (доцент кафедры китайской филологии), Лидия Александровна Никольская (доцент кафедры китайской филологии), помоложе их, но тоже, по существу, входившая в эту группу Лариса Евгеньевна Померанцева (литературовед, доцент кафедры китайской филологии). Они все ученики Любови Дмитриевны. Я перечислил литературоведов, но, конечно, можно назвать и лингвистов: Михаил Кузьмич Румянцев (заведующий кафедрой китайской филологии в 1970–1992 гг.) – очень крупный ученый-лингвист, вел у нас занятия по лингвистике его ученик Артемий Михайлович Карапетьянц (д.ф.н., профессор кафедры истории стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии в 1994–2021 гг.), преподававший лингвистические дисциплины и вэньянь (классический письменный язык, использовавшийся в основном до начала XX века в литературных произведениях, научных публикациях, официальных документах и т.д.), а также Тамара Павловна Задоенко, Евдокия Ивановна Рождественская-Молчанова, Ольга Михайловна Лин-Лин, Тань Аошуан (профессор кафедры китайской филологии ИСАА МГУ), Антонина Федоровна Котова (доцент кафедры китайской филологии, декан историко-филологического факультета в 1972–1984 гг.), преподававшие нам китайский язык. Многие из этого состава преподавали до конца 1980-х и начала 1990-х гг. Считайте, до конца советской власти. А некоторые из них – и до нулевых, десятых годов нынешнего века. Я считаю, это была фундаментальная основа и преподавания, и науки на нашей кафедре. Так что можно выделить период в четверть века с 1965 года, хотя, конечно, это все и до меня было какое-то количество лет. Это период становления нашей кафедры и ее зрелости и в научном, и в преподавательском плане.
А потом уже – то, что произошло в 1990-х. Тогда мы, как и все в России, столкнулись с определенными трудностями. Произошла и смена поколений. Наша кафедра отражала все, что происходило во всей вузовской системе, в образовании и в науке. Нельзя сказать, что это был полный крах, но наблюдалось определенное замедление в развитии. Конечно, были и достижения, однако развития во всей его полноте, как это было до этого, вряд ли наблюдалось в 1990-е годы и в дальнейшем. Будем надеяться, что мы останемся верны нашей традиции. Для китайцев очень характерно возвращение к древности (复古, фу гу – движение VIII века за возврат к классическому стилю, основанному на подражании простоте и смысловой прозрачности литературы эпохи Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) в противовес вычурности модной в то время ритмизованной прозы). Считайте, что до 90-х годов была наша древность, к которой мы должны, как к классике, возвращаться.
А что у нас сейчас? Наверное, находимся в раннем Средневековье (смеется). Это у меня такая шутка. В данном случае требуются наши усилия, энергия, мы должны способствовать тому, чтобы молодые специалисты вставали и крепко держались на ногах. Несмотря на то, что я говорю, будто бы происходит некоторый отход, я настроен оптимистично. Очень много молодых, умных студентов. Новые электронные средства дают очень много возможностей, поэтому молодежь у нас, в общем и целом, не менее сильная, чем была. Главное, чтобы было единое стремление к развитию нашей науки и улучшению нашей жизни вместе с наукой в Институте.
— Были ли какие-то сложности в работе в советское время?
— Сложности какого плана? Это ведь все развивалось в системе, которая тогда была. Китаистика в то время достаточно бурно развивалась. Когда у нас были плохие отношения с Китаем, акцент сместился на то, что это страна, начавшая представлять для нас какую-то угрозу. Потом все менялось. Я впервые съездил в Китай в 1984 году вместе с делегацией, когда только-только вновь начинали развиваться наши отношения. Двадцать лет, по существу, не было никаких контактов. Оторванность от источника изучения – одна из сложностей, с которой мы столкнулись. Была опасность вариться в собственной каше. Но, с другой стороны, у нас были преподаватели-китаянки, мы и газеты читали, и журналы. В самом Китае, конечно, ситуация была непростая в отношении культуры и литературы. Китайцы подняли руку и на свои традиции, как известно. Главное, что наши учителя, не только Любовь Дмитриевна, но и ее ученики старше меня по возрасту, тот же Дмитрий Николаевич, Виктор Сергеевич, Петр Матвеевич и другие – уже до этого хорошо изучили Китай. В 1950-е годы они несколько лет там жили и работали, прекрасно знали язык и культуру и старались передавать эти знания нам. Поэтому я бы не сказал, что физическая оторванность от Китая значительно ослабляла развитие синологии. Да и это относилось не только к нашей кафедре, но и к другим центрам изучения Китая и в Москве, и в Петербурге, и во Владивостоке. А сейчас противоположная ситуация. Правда, исключая ковидные обстоятельства.
— Да, сейчас мы тоже находимся в своего рода оторванности.
— Так что есть и сходства с временами культурной революции. Но ничего, я думаю, мы их тоже преодолеем. Любовью к своему делу.
— Иван Иванович, Вы специалист по древней литературе Китая. Ваша научно-исследовательская деятельность в том числе затрагивает творчество древнекитайских поэтов. С чем связан был выбор именно этой эпохи? Может быть, на Вас какое-то влияние оказала Любовь Дмитриевна?
— Любовь Дмитриевна вообще отличалась универсальностью интересов. Она занималась и древностью, и современностью. Ее кандидатская диссертация была посвящена поэту VIII–IX веков Юань Чжэню и китайской драме, Ван Шифу (китайский драматург, живший предположительно на рубеже XIII–XIV вв.). То есть, по классике. А докторскую диссертацию она защитила по Лу Синю, основоположнику китайской литературы XX века.
Что касается нас, были определенные факторы, которые способствовали выбору. У меня их было два. Во-первых, нельзя сбрасывать со счетов внешнюю ситуацию. В годы моей молодости Китай был для нас закрыт, из современной литературы у них были только агитки, и изучать это можно было только из политических соображений. А во-вторых, мне просто нравится древность. Я очень люблю древнегреческую культуру. Она мне нравилась еще до моего увлечения Китаем. Древность, Средние века – это далекое время представляется мне более емким, многомерным, многоплановым периодом и поэтому более интересным для изучения, чем современность. Но вполне возможно, что веков через двадцать наша современность тоже покажется кому-то такой же многоплановой. Это интерес к явлению, которое представляется очень непонятным, загадочным, более загадочным, чем современность. Я написал книгу о Конфуции именно потому, что Конфуций потрясал меня непонятностью. И я, обуянный этим интересом, с 1980 года очень плотно за него сел и за три года написал о нем целую книжку. А он считается отцом китайской нации в культурно-цивилизационном отношении, тем, кто сформировал китайский национальный характер.
— Конфуцианство и даосизм составляют основную базу ваших трудов. Повлияли ли эти учения на Ваше мировоззрение? Принципы Конфуция, Лао-цзы или Мэн-цзы нашли отражение в Вашей жизни?
— Я бы ответил, что они не то, чтобы повлияли, а ты находишь что-то общее между тем, чему учат они, и тем, что есть у тебя: какие-то интересы, увлечения, внутренние духовные потребности. Я помню, однажды Артемий Михайлович Карапетьянц подарил мне свою книжку с надписью «конфуцианцу от конфуцианца». В этом есть доля истины. Мы такие же, как и китайцы, про которых академик Алексеев (В. М. Алексеев – филолог-китаист, переводчик китайской классической литературы) говорил: «Внешне китаец – конфуцианец, а внутренне он даос. Под конфуцианским мундиром у него даосское сердце». Кстати, Любовь Дмитриевна больше противопоставляла их, нежели я. Она любила даосов, а вот конфуцианцев не очень жаловала. Это, видимо, и характер, и воспитание, и время сыграли роль. От времени тоже немало что зависит в наших интересах и склонностях. Мы же все-таки все находимся в определенной парадигме культуры своего времени. Из нее не выпрыгнешь.
— Вы редактировали переводы монографий известного французского синолога Марселя Гране (ученик Эмиля Дюркгейма, впервые применивший социологические методы к изучению истории и культуры Китая), написали к ним послесловия и комментарии. Чем Вас привлекла его научная деятельность?
— Марсель Гране – это крупнейший французский синолог двадцатого века, с ним можно сопоставить две-три фигуры, не больше. Он написал фундаментальную книгу «Китайская мысль». Она вскрывает очень важные стороны китайской культуры и цивилизации, которые ускользали из внимания самых крупных исследователей и у нас, и на Западе. Я имею в виду коррелятивное мышление китайцев, которое составляет одну из их больших особенностей, и знания о нем я сейчас тоже пытаюсь передать студентам на занятиях. У него была еще одна важная черта: он умел изучать явления во всей их целостности и в связи со всем остальным. У Гране достаточно много книг. Он написал шесть капитальных монографий. Поэтому его стоит знать и сейчас. Я думаю, как и у всех гениев, при всей целостности его подхода у него есть крайности. Значение коррелятивной системы он, конечно, преувеличил. Она очень важна и занимала всегда важное место в китайской культуре и литературе, но помимо этого были и другие, не менее важные стороны китайской цивилизации и культуры. А он открыл это явление, по-новому его представил и в то же время, по сути, свел всю китайскую культуру к нему. Но это не умаляет его гениальности.
— Давайте вернемся к теме поэзии и затронем ее с точки зрения прекрасного. Что Вас в ней вдохновляет?
— Китайская поэзия – это особая страница мировой поэзии. Как поэзия любого региона и любой страны, она уникальна. Она уникальна уже одной своей иероглификой. И фонетические особенности китайской речи привносят в нее то, чего мы не находим в других поэтических традициях. Китайскую поэзию роднит с поэзией других стран образность – но она, безусловно, очень своеобразна. Тут ведь дело еще в том, как относиться к самой иероглифике. Если вы любите иероглифику, это значит, что вы любите и китайскую культуру, потому что сам по себе иероглифический язык совершенно уникальный. В нем многое сокращается. Даже когда какая-то история или анекдот изложены иероглифической письменностью, все равно в них много пропусков. То, что мы бы обязательно объяснили, китайцы опускают, оставляют в подтексте. И поэтому китайский язык чрезвычайно лаконичен. Я думаю, в мире нет более лаконичного языка, чем вэньянь. Это делает его чрезвычайно емким по смыслу: на малом иероглифическом пространстве додаются огромные массы смысла. По смысловой емкости он, по-моему, тоже не сравним ни с каким другим языком. В поэзии ведь ценится недосказанность, ассоциативность. А в созданной на китайском языке это надо помножить еще на несколько раз. И кто любит, когда через малое говорится очень многое, тот любит и китайскую поэзию.
— А можете ли Вы выделить нескольких творцов, чья тематика Вам наиболее близка?
— О Конфуции я уже говорил. Лао-цзы мне кажется совершенно необыкновенным мыслителем. Их высказывания, особенно Лао-цзы – это просто апофеоз увода смысла в подтекст. Вроде бы слова читаешь, знаешь их значения, а они на самом деле означают совсем не то. Это тоже поэзия, очень своеобразная и ассоциативная. Сколько я занимаюсь китайским – это кошмар (смеется)! А когда чем-то начинаешь заниматься, все больше начинаешь это любить. Любовь Дмитриевна дала мне тему кандидатской диссертации о поэте III в. Цзи Кане. Я защитился, занимался потом другими темами, тем же Конфуцием. Но до сих пор думаю, что надо к той теме вернуться. Есть старая любовь, хочется что-то в ней довести до конца. Или, скажем, такой автор, как Ду Фу (один из крупнейших поэтов Китая, выдающийся корифей-классик времён династии Тан, 618–907 гг.). Китайцы называют его «наш Пушкин». Ду Фу тоже такой поэт, который заключает в себе китайскую душу, культуру и литературу. Читать Ду Фу – это входить в самые глубины китайской культуры, цивилизации, не только литературы и поэзии. Хотя это трудный автор для чтения.
— Как Вы считаете, актуально ли сегодня изучать памятники древности? Что они могут нам рассказать?
— Да, это сам по себе актуальный вопрос. Современные китайцы сами говорят, что отходят от знаний своей традиции. Я думаю, что, конечно, того, кто занимается чисто практическими вопросами: работает на фирме или продает что-то, – древность не интересует. Но я как раз уверен, что у научного изучения этой культуры, направленного на углубленное исследование чего-то нового в старом, должен быть еще и результат в популяризации, чтобы часть этой классики, в том числе и китайской, изучалась в школе, составила бы какой-то кирпичик в образовании. Мне кажется, что без знания и интереса к традиционной классической литературе, и к китайской тоже, мы не сможем получить культурного человека как полноценного члена современного общества. Человек отличается от животного знанием своей истории. А что такое знание истории? История – это и есть, прежде всего, классика. А классика – это не просто знание фактов. Жизнь и переживания людей находили отражение в художественной литературе, где получали такую форму, которая может производить наибольшее впечатление на того, кто ее воспринимает. И выражать то, что в обычном смысле может быть скрыто и не понято другими. А художник как раз обладает способностью вскрывать то, что другие переживают. Мне трудно представить себе человека, который будет очень хорошо разбираться в современности, но плохо знать историю. Тогда он не может сравнивать свой современный мир с прошлым, и уж тем более с далеким прошлым. Но в прошлом люди точно так же переживали, думали, сталкивались с проблемами. Не случайно мы отовсюду слышим фразу «очень многое повторяется, но уже на другой ступени развития, по спирали». Поэтому изучение древности углубляет сознание и делает человека более совершенным во всех отношениях. Опять-таки, это не значит, что все исчерпывается изучением. Над собой как над человеком, усваивая древнюю культуру, тоже надо работать, потому что можно очень много знать, а быть не очень хорошим человеком. В этом плане наука есть жизнь. Наука в жизни и жизнь в науке. Это довольно интересное сочетание.
— Каким Вы видите будущее российской китаистики? Какое место в ее развитии будет занимать кафедра китайской филологии нашего Института?
— Это, конечно, сложный вопрос. Тут предсказать трудно. Исходя из того, что у нас сейчас есть, из общих стремлений и побуждений, какие у нас намечаются, я считаю, что развитие все-таки будет продолжаться. Конечно, очень многое зависит в целом от всей ситуации. Но я считаю, что нужно быть оптимистом.
— То есть Вы возлагаете надежды на молодое поколение наших студентов, наших молодых ученых?
— Да! Надо быть оптимистом, иначе было бы очень неинтересно работать. У нас молодежь отнюдь не менее способна той, что была. Тоже очень умные молодые люди. Я считаю, что они многое могут сделать.
— Как Вы считаете, воспитывает ли ИСАА в своих студентах какие-то исключительные качества?
— Конечно, сам предмет очень дисциплинирует. Наш Институт недаром сначала назывался Институтом восточных языков, потому что, как ни крути, восточный язык, особенно на первых курсах, занимает все время. В частности, если мы возьмем такие языки, как китайский, японский, арабский, хинди. Это очень упорядочивает и духовную, и физическую жизнь каждого студента. Если человек ставит себе цель изучить восточный язык, он уже ставит перед собой очень большие задачи. Он должен очень много делать и очень многим жертвовать. А делать это можно, только когда любишь какое-то дело. Поэтому наш Институт воспитывает в своих студентах любовь к делу, а ведь она не просто организует человека, но и улучшает его.
(Интервью записано в 2022 г.)
Дарья Муравьёва, выпускница филологического отделения, китайский язык
«Иван Иванович был моим преподавателем со второго по четвертый курс, вел у нас историю литературы Китая и спецсеминары по литературоведению. Также на втором курсе я писала курсовую работу под его руководством по достаточно сложной теме, исследовала риторику в «Планах сражающихся государств».
Я и моя группа всегда очень любили занятия с Иваном Ивановичем, он не просто четко и интересно рассказывал нам материал, но и к тому же старался полностью погружать нас в изучаемую эпоху, давал исторический контекст, всегда был рад ответить на наши вопросы. Иван Иванович относился с вниманием не только к моей курсовой работе, будучи научным руководителем, но и всегда интересовался, как дела у меня и моих одногруппников, как наше здоровье, как успехи в учебе. На его занятиях особая, спокойная, даже медитативная атмосфера, чувствуешь себя очень комфортно и в то же время сосредоточенно. Я очень рада, что у меня была возможность поучиться у такого уникального специалиста; занятия с Иваном Ивановичем – определенно то, по чему я буду скучать за стенами ИСАА».
Софья Рязанова, филологическое отделение, китайский язык
«Лекции Ивана Ивановича были пропитаны каким-то особенным синкретичным духом древнекитайской литературы, точно вдруг переносишься в пространство и время произведений далекого прошлого. Поначалу они полнились чудными именами, топонимами, терминами, мифической символикой, странными и не всегда четко определяемыми явлениями древности. Сам неспешный, вдумчивый рассказ Ивана Ивановича только придавал всему еще большей таинственности. И на парах по общей поэтике, и на спецсеминарах, мы упорно «продирались» сквозь витиеватые тексты на вэньяне, но только в переводе Ивана Ивановича все слова волшебным образом вставали на свои места.
Как научный руководитель Иван Иванович был весьма требователен и даже несколько дотошен, и при этом никогда не стеснял пространство для творчества. Давал волю самостоятельно выбирать форму изложения, мог умело «натолкнуть» на мысль – скажет слово-другое, но так, что потом самостоятельно приходишь к какому-то выводу. Работа с Иваном Ивановичем научила не просто читать тексты и проводить их художественный анализ, но и видеть за словами другие смыслы – то, как они, складываясь, образуют новые понятия и системы. Видеть не бесконечные ряды иероглифов, а символы и связи.
И еще, на примере Ивана Ивановича я поняла, что значит любить литературу и вкладывать в нее самое дорогое – годы и годы жизни».
Интервьюер – Татьяна Никитенко (филологическое отделение, китайский язык).