Дмитрий Владимирович Зеленков (часть 2)
Художник Лазарь Вениаминович Шерешевский рассказал о том, что познакомились они с Дмитрием Владимировичем в феврале 1948 года в Краснопресненской пересыльной тюрьме.
Сюда «Зеленков был привезен из «шарашки». Он работал где-то в районе Подольска, в каком-то авиаконструкторском бюро, и как художник оформлял там всякие чертежи. Несмотря на приказ, из этой шарашки 58-ю даже не трогали, потому что там были ценные кадры, вроде ученых, атомщиков, авиаконструкторов. Но Зеленков нарушил лагерный режим, поскольку сам решил из этой шарашки бежать». В лагере были приличные бытовые условия, но чрезмерно строгий режим, просто совершенно противочеловеческий, ни с кем встречаться нельзя и т.д. Молодой, измученный несвободой Дмитрий Зеленков решил, что ему будет лучше в обыкновенном общем лагере, он нарушил режим и вскоре «вылетел» из бюро. На пересылке ему предстояла отправка на дальний этап.
Шерешевский вспоминает: «И вот здесь выяснилось, что он, присланный из этой шарашки как чертежник, на самом деле – настоящий театральный художник! Он с нами сблизился, попал в наш корпус. Нас там было человек 7 или 8 театральных людей: музыканты, певцы, Зиновий Бинкин – дирижер, пианист. Когда выяснилось, кто есть кто, мы ему говорим: «Дима, держись с нами! Мы все-таки ядро, и мы постараемся в новом лагере как-то доказать свое право работать близко к специальности. И мы держались вместе, когда приехали на Печорскую пересылку». В самой Печоре заключенных определили в местный лагерь, где жили артисты театра. На тот момент в театре несколько художников работало, в том числе Игорь Маслов. А когда дирекция театра приняла Зеленкова, он был сразу назначен главным художником.»
Высоко оценивали его профессионализм режиссер Ю.А. Аскаров, актеры Л.Л. Оболенский, Л.И. Юхин, литератор Р.А. Штильмарк. Роберт Александрович Штильмарк оставил не просто воспоминания о театре, но и сохранил папку с некоторыми документами, в которой был автопортрет Зеленкова. Он вспоминал: «Когда публика, потрясенная красотой декораций в пьесе «Раскинулось море широко», устроила талантливому художнику Д.В. Зеленкову десятиминутную овацию, выкрикивая его имя, известное стране, тупица из политотдела запретил ему выйти и поклониться со сцены».
Это действительно был чародей театрально-декорационного искусства. Он владел всеми приемами этого сложного вида искусства. Перед открытием занавеса в начале спектакля он обычно просил артистов не спешить с первыми репликами, так как вид декорации вызывал бурю аплодисментов. Хотя зрителям в зале аплодировать категорически запрещалось, ведь все участники спектакля были «врагами народа», тем не менее, как только открывался занавес, овации не смолкали, несмотря на окрики начальства. Это было дань уважения и восхищения перед талантом художника.
Игарка позволила хоть на какой-то миг почувствовать себя свободнее. Это было время признания таланта Зеленкова и даже гастролей. Дмитрий Зеленков создал вместе со своими коллегами «потрясающую сценическую феерию» благодаря использованию трофейного сценического реостата, обновлению кулисных и осветительных устройств.
Штильмарк пишет: «На глазах у зрителей волшебно расцветали фантастические цветы, а в их чашечках вспыхивали разноцветные огоньки под волшебную музыку, написанную заключенным композитором и пианистом. Таяли на сцене льды над омутом и бежала ветровая рябь по озерному зеркалу, деревья зеленели, желтели и сбрасывали листву, снег устилал лесную опушку, и, пока маленькая падчерица, прекрасно сыгранная заключенной девушкой Леночкой, «кружила» по лесу в снежной метели, прежде чем начать свой монолог, театр бушевал от оваций художнику. Леночка была вынуждена делать долгую паузу перед монологом, а аплодисменты вновь вспыхивали в восторженном, потрясенном зале».
Зеленков мог спасти любую даже самую ненадежную ситуацию и сотворить на сцене из самых нехитрых материалов чудо! Но как верно отмечает Роберт Александрович, «труд, вдохновение, Божий дар таланта, ежедневно приносимые заключенными работниками театра в жертву искусству, творчеству, - превосходили их физические и нравственные силы». Надломленность усугубляла и личная драма Зеленкова.
Новый 1951 год принес после глотка свободы и упоения творчеством резкие перемены. В начале февраля в Ермаково театр был расформирован, актеры отправлены на общие работы. Через два дня то же случилось в Игарке: «Вчерашние солисты, корифеи, примы, герои-любовники и простаки оказались «работягами» бригады «№ такой-то».
Вскоре Зеленкова вызвали в Ермаково. Здесь он работает в клубе постройкома, руководит самодеятельностью вместе с Вандой Антоновной Савнор, которая бросила актерскую карьеру в Москве и приехала к сосланному мужу в Ермаково.
Александр Альбертович Сновский, бывший политзаключенный стройки № 503, прошедший все круги ада, суровый и без всяких сантиментов человек писал:
Игарка. Лагерь на 7000 человек. Меня привезли сюда этапом в августе, а артисты тут уже были несколько месяцев.
Дима Зеленков – это был ангел, который сошел на Землю. То, что он был из рода Лансере-Бенуа, я не знал. Но весь его внешний вид… Дима был утонченно хорош. Высокий ( правда, сутулый) худой, астеничный, красивый, вежливый, задумчивый… Это был Христос, одухотворенный человек с лицом Христа. Он был совершенно не приспособлен к лагерю, это был не лагерный человек. Он был с другой планеты, хотя и фронтовик.
Дима жил в театре, у него была где-то высоко кабинка, он был без контроля. Рисовал по ночам. Своеобразный человек, действительно, очень талантливый, безмерно талантливый художник. Как, например, почти из ничего создавать в лагерных условиях декорации? И чем? Он же шваброй рисовал на полу декорации! И какие шедевры выходили!».
Труппа тюремного театра состояла из ленинградских и московских режиссеров и артистов, среди которых был Л.Л.Оболенский, князь Б.Ф.Болховской, В.Иогельсон, Аскар Юсуфов, Л.И.Юхин, В.А.Савнор. Артисты играли талантливо, с увлечением, позабыв о холодных бараках, недоедании и человеческом унижении. Многие, кто отбывал срок на стройке № 503, потом, получив свободу, будут с теплом вспоминать эти нелегкие годы в своей жизни.
Дмитрий Владимирович до этого времени не дожил. Его жизнь оборвалась трагически в июне 1951 года за несколько месяцев до освобождения. Сохранились письма Дмитрия Владимировича Зеленкова, одно из них написано к сестре Нине Владимировне. Другое - родному брату Александру.
Дорогая Нина, я долго не давал знать о себе и тем самым, может быть, заставил тебя обеспокоиться обо мне. Я виноват, конечно, и поэтому (стараясь изо всех сил загладить вину свою) пишу предлинное письмо тебе. Последний раз писал я тебе еще из заполярного Урала (из Абези). С тех пор прошло много времени: уже больше года! И много всяких изменений и перемен произошло в моей жизни. Все они не из веселых. Итак, по порядку.
В мае прошлого года весь наш театр со всеми людьми и имуществом переехал в Игарку. Путешествие по сравнению с другими моими путешествиями было не очень утомительным, несмотря на 6000 км, которые пришлось проехать сушей и водой.
В конце июля мы открыли наш сезон в Игарском театре. Спектакли шли с большим успехом, мы же (я и мои помощники) не чувствовали под собой ног от усталости, восстанавливая и переделывая декорации к новой сцене. Я был принят очень тепло, и еще до моего приезда было известно в кругах интересующихся театральным искусством, что должен приехать «некто из числа вторых» - первейший мастер декораций. Все мои спектакли заслужили одобрение у публики, а некоторые и восторженные отзывы в местной прессе. Все это было очень приятно, но сколько-нибудь ощутимой пользы для меня не имело. Колоссальное уважение и авторитет и никаких доходов. Виноват – увеличена ставка ежемесячных премиальных до 200 р., а затем до 300 руб.
В начале августа опереточная часть нашего театра получила приглашение посетить г.Норильск – это еще дальше на север. За нами выслали комфортабельный пароход, я и гл. дирижер театра заняли каюту I-го класса и поплыли по волнам Енисея дальше на север.
Поездка оказалась очень удачной – мы немножко нюхнули относительной свободы. Я всегда вспоминаю эту поездку с удовольствием. Полтора месяца гастролей с прекрасным питанием, очень уютным жильем, успехом у публики, стыдливыми взглядами некоторых дам, взволнованных, очевидно, видом моих черных вьющихся бакенбардов, которые время от времени почему-то появляются у меня, - все это вместе взятое составляет приятный материал для воспоминаний. Вернувшись в Игарку, мы не застали уже нашей драматической половины. Они переехали в Ермаково, где, выстроив театр, открыли свой сезон. Я волею судеб оказался теперь главн. художником театра оперетты. Мы же должны были давать теперь и драматические спектакли.
Здесь же со мной остался наш небезызвестный ленинградский режиссер В.Иогельсон (если увидишь Жору, скажи ему об этом). Мы очень подружились с ним, часто воспоминали беднягу Володю Харк., Жору и многих наших общих знакомых ленинградцев. Он очень интересный и талантливый человек, прекрасный рассказчик с редчайшим даром в трагическом видеть смешное. Я любил беседовать с ним. Бедняга приговорен к 20 годам и, несмотря на это, находит силы шутить, смеяться и в своей режиссерской работе достигать высоких результатов. Наряду с нашими внутренними успехами стало чувствоваться приближение чего-то недоброго. Настроение у всех стало тревожным. Я с момента приезда из Норильска не появлялся в зону, а жил прямо в театре в своей мастерской. Так было мне удобнее и приятнее. Очень уж я не люблю зону!
Гроза действительно приближалась, и в начале февраля грянул первый гром, который в щепу разбил наш драмат. театр в Ермаково. Все люди из числа «вторых» оказались на общих работах. Через два дня то же самое случилось и с нами. Вчерашние солисты, корифеи, примы, герои-любовники и простаки оказались «работягами» бригады «№ такой-то. Вот она «Блеск и нищета куртизанок»! Все мы повесили носы. Для меня стало ясно, что это только начало бед. Через некоторое время меня и гл. дирижера вызывают в Ермаково (центр нашего строит.). Несколько дней ожидания благоприятных условий перевозки по зимней трассе и мы по льду Енисея в специальном автобусе едем в Ермаково. Начинается новая эра… Теперь я один из руководителей самодеятельности (среди вольной публики) в клубе постройкома. Дела идут не шатко ни валко. Держусь пока на ранее завоеванном авторитете. Вся наша организация, по-моему, дышит на ладан. Домашними средствами оформляю спектакли, тоскую, мечтаю о свободе, стираю старенькое белье свое, болею желудком и читаю стихи Тютчева. Дни идут…
Поощрительная система «зачетов» оказалась не очень полезной для меня. Максимум на что я могу рассчитывать это на сокращение оставшегося срока вдвое. Я рассчитывал на большее… На исходе девятый год моей неволи! Тебе не кажется, что это очень много. А? С каждым годом пребывание в этих местах становится все тяжелее. Чувствую, как силы мои кончаются, надежда гаснет. Главное заключается в том, что нет никакой возможности привыкнуть ко всем гадостям меня окружающим. Я напрягаю последние силы, заставляю себя бриться, слежу за чистотой белья, со страшной педантичностью заставляю себя соблюдать все правила внешней культуры, несмотря на то, что это стоит большого труда в наших условиях – ибо это единственный способ удержаться на «человеческом уровне» при полном душевном разладе. Старики наши говорят, что многие пренебрегали этим и быстро скатывались до самого скотского состояния и – гибли. Я бы не хотел так уйти из этой жизни. Все чаще и чаще посещают меня мысли о безысходности. Отгоняю их изо всех сил. Хочу заставить верить себя, что нужно ждать еще чего-то. А может быть это просто инстинкт жизни, который чаще всего берет верх над здравым смыслом. С каждым днем становится все тяжелее. Друзей из состава Б. театра почти никого не осталось. Всех раздергали в разные стороны. Володя Иогельсон уехал. Обещал писать. Положение в клубе очень шаткое. Каждый день можно ждать разгона. Денег не платят сейчас никаких. Вообще обстоятельства невеселые.
Дорогая моя Нина, я жду от тебя подробного письма с описанием всех сторон и событий твоей жизни и жизни твоей семьи. Неплохо бы получить письмо и от Юры с изображением растущего молодого поколения. Если есть у тебя еще какие-нибудь Катюшины фото, то пришли их мне. Пришли мне так же Шурин адрес, я хотел бы написать ему. Канск не так уж далек от меня. Обо всем, как будто, написал я тебе, осталось сообщить о последнем моем несчастье. Я полюбил! Не буду описывать тебе всех подробностей этой несчастной страсти, скажу только, что я совсем запутался в вопросах чести, морали, здравого смысла. Мое и ее социальные и семейные положения настолько различны и несовместимы, что приводят меня в совершенное отчаяние.
Я теряю голову, делаю много глупостей, которые к добру не приведут. Остановиться нет сил. Кругом все вертится и туманом застилает мозги. Боже! Как нужна мне сейчас свобода! Я бы смог захватить кусочек своего счастья.
Обнимаю тебя и целую. Твой Дима. Привет Мите, Катюше и всем, кто меня помнит.
Мой адрес: Красноярский край, г.Игарка, ст.Ермаково, п/я ЛК 6/10-А (Дом Культуры). Мне.
10 мая 1951 г.
Дорогой Шура. Я получил письмо твое, которое доставило много удовольствия.
Рассматривая фотографии твоего семейства, испытывал я чувство похожее на зависть. Как хорошо, что у тебя есть семья! Я всю жизнь боялся завести семью, да и сейчас продолжаю бояться. И в тоже время страшно завидую всем мужьям и в особенности отцам. Мои дела не плохи и не хороши. Держатся они на том гнусном уровне посредственности, который способен свести с ума нормального человека. Жизнь похожа на купание в зловонной жиже, в которую погружаешься порою с головой. Из-за нее не видишь, не чувствуешь, не слышишь. Все отравлено мерзким запахом. Выбраться из этого болота нет возможности, можно только надеяться, что когда-нибудь оно высохнет под лучами нашего солнца, а грязь, облепившая все тело, отвалится засохшими корками. Помочь могут только космические явления. У меня наступает то время, когда пора начинать думать о жизни в более широкой зоне. Я говорю о приближающемся конце срока. Надеюсь, в мае, июне будущего года выходить. Куда податься и чем заняться, совершенно не знаю. Для того чтобы решить это нужно собрать кое-какие сведения со всех концов земли нашей. Начну с тебя: напиши мне, пожалуйста, как смотрят в ваших краях на 39 ст. в паспорте? Какие у вас возможности в смысле заработков и жилищ? Каков прожиточный минимум? Я буду рассылать письма во все края и по собранным материалам решу что делать. Часто думаю об Алтайском крае, нет ли у тебя каких-нибудь знакомых там? Особые волнения доставляет мне моя профессия. Театры, в которых можно работать с удовольствием и с пользой для себя находятся только в больших городах, а они вряд ли впустят меня в свои ворота.
Недавно мне удалось достать кое-какие худ. материалы, так что сейчас отпала надобность в посылке, о которой я просил. Единственно, что мне очень нужно – это гуашь – белила. Дорогой Шура, я надеюсь, что ты изредка будешь писать мне. Этим доставишь мне большое удовольствие. Мой адрес старый.
Громадный привет всему семейству. Ваш брат, дядя и деверь. 16.5.51 г.».
А через 18 дней после последнего письма Дмитрия Владимировича Зеленкова не стало.
В Ермаковском клубе рабочая комната Савнор В.А. была на балконе за кулисами. Там был телефон, которым она могла пользоваться. Однажды позвонили и пригласили к телефону Дмитрия Зеленкова. Едва закончив разговор, Дмитрий убежал. «Через некоторое время, - вспоминает Ванда Антоновна, - врывается с ножом в руке П. Пустовойт и выдыхает: «Зеленков повесился в туалете за клубом!» Спрыгнув со второго этажа и крикнув актерам о случившемся, он бросился спасать Диму. А я – бегом в медпункт за врачом. Дима лежал на деревянном настиле около клуба, а актеры делали ему искусственное дыхание. Но никто ему уже ничем помочь не мог».
Уход из жизни для Зеленкова был, как верно заметил А. А. Сновский, побегом, из которого нет возврата: «перед этим побегом бессильны самые лютые оперативники с самыми злобными, натренированными овчарками. А называется этот побег самоубийством».
Справка: «Зеленков Дмитрий Владимирович, 1909 года рождения, уроженец города Ленинграда, был судим военным трибуналом Московского военного округа 17 апреля 1945 года по статье 58-1б УК РСФСР на 10 лет лишения свободы с поражением в правах на 5 лет. Начало срока с 15 февраля 1945 г. , умер 3 июня 1951 г., похоронен на кладбище пос. Ермаково, номер могилы Г-20.»
Официальных похорон не было, даже вольнонаемные не слышали о том, что можно присутствовать на похоронах Зеленкова. Места расположения кладбища, где похоронен Зеленков, никто не знает. Реабилитирован Дмитрий Владимирович 14.10.1993 г.
