Критические заметки современников Пушкина о «Евгении Онегине»

В журналах похвалы первым главам были большей частью самыми общими. Однако по мере того как идейный замысел произведения обнаруживался с большей ясностью и отчетливостью, стали преобладать отзывы отрицательные. Пушкина стали упрекать в подражательности, в мелочности описаний, отсутствии "важных мыслей" и идей.

Все же и тогда стали появляться статьи, где содержались проблески верного понимания романа. К такого рода отзывам принадлежит статья Николая Полевого о первой главе "Онегина". Полевой видел ее значение в том, что она написана не по старым рецептам пиитик, а по новым правилам - творческого воображения. Далее, он утверждал, что Пушкин, выбрав героя, рисует "с неподражаемым искусством различные положения и отношения его к окружающим предметам". Критик догадывался, что роман открыл новый период искусства. Он, хотя несколько односторонне, поставил вопрос и о национальном своеобразии пушкинского романа: поэт описал в нем современные нравы, "мы видим свое, слышим свои, родные поговорки, смотрим на свои причуды..." ( «Московский телеграф». , 1825, ч. 2, № 15, стр. 43-51).

Это мнение вызвало отповедь критика "Сына отечества". В недоумении он восклицал: "Я не знаю, что тут народного, кроме имен петербургских улиц и рестораций". Но Полевой (позже, в конце 20-х и в 30-е годы ставший противником Пушкина) продолжал отстаивать и развивать свою мысль. Отвечая своему противнику, он писал: "Общество, куда поставил своего героя Пушкин, мало представляет отпечатков русского народного быта, но все сии отпечатки подмечены и выражены с удивительным искусством. Ссылаюсь на описание Петербургского театра, воспитание Онегина, поездку к Талону, похороны дяди, не исчисляя множества других черт народности"(«Московский телеграф», 1825, ч. 2, № 15, Особенное прибавление, стр. 10-11.).

Полемика разгоралась. В нее включился поэт Д. Веневитинов. Споря с Полевым, он критиковал неполноту его понимания народности. По мнению Веневитинова, народность отражается не только в "местных чертах" и описании обычаев, а в самих чувствах поэта, в его связи с духом своего народа. Значение романа Веневитинов видел в том, что он переносит читателей в новую сферу идей. Все это было справедливо, но все это оставалось общими фразами: время анализа поэтического текста еще не приспело.

Любопытно, что уже тогда, по первым двум главам, начались попытки угадать дальнейшее развитие характера Онегина. Веневитинов писал о будущем героя: "Для такого характера все решают обстоятельства. Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы не удивимся: он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключений, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво"(Д. В. Веневитинов. Полн. собр. соч., М., 1934, 237, 239.).

Более глубокой была оценка романа И. Киреевским. Заслуги его велики. Он впервые показал роль Пушкина как основателя новой школы в русской литературе - поэзии действительности, В противоположность клеветническим толкам о "безмыслии Пушкина" он именовал его "поэтом-философом". Но в его оценке "Онегина" в 1828 году были странности. С одной стороны, он считал роман началом нового периода нашей литературы, отличительные черты которого - "Живописность, какая-то задумчивость, что-то невыразимое, понятное лишь русскому сердцу". Он видел здесь "верность описаний, оригинальность языка", черты "национального, чисто русского". Однако понять идейную глубину романа и характер Онегина Киреевский не смог, Онегин в его глазах - "существо совершенно обыкновенное и ничтожное", "пустота главного героя была, может быть, одной из причин пустоты содержания первых пяти глав..." Остальные главы тогда критик не знал, но сомневался в возможности достигнуть "чего-либо стройного, полного и богатого в замысле при таком начале" ( «Московский вестник», 1828, ч. 8, № 6, стр. 192, 193, 196.).

В спорах были и попытки защитить Пушкина от тех, кто подходил к роману с мерками пошлых взглядов на искусство. В одной из статей высмеивались люди, которые ждали от романа "донжуанских похождений", скандальной хроники современной эпохи или считали, что главной целью было для поэта выступить "с показом самого себя". В одной из статей начала 30-х годов впервые в русской критике Онегин был назван таким типом, в котором «отразился век».

В 1833 году выход полного издания романа стал поводом для новых пасквилей. О Пушкине хулители говорили как о писателе "без мыслей, без великих философических и нравственных истин, без сильных ощущений, он "просто гударь"...( «Сын отечества» и «Северный архив», 1833, т. XXXIII, № 6, стр. 322-323.). Но и некоторые из тех журналов, которые раньше оценивали первые главы романа сочувственно, теперь писали о нем совершенно иначе, обнаруживая полную неспособность понять его новаторство. В "Московском телеграфе" мнимая защита романа от упреков в фрагментарности преследовала цель унизить роман. О "Евгении Онегине" хотели рассуждать как о произведении полном, а поэт и не думал о полноте, он хотел только иметь рамку, в которую можно было бы вставлять ему свои суждения, свои картины, свои сердечные эпиграммы и дружеские мадригалы... Какая неизмеримая коллекция портретов, картин, рисунков и очерков... Но в подробностях все достоинство этого прихотливого создания. Спрашиваем: какая общая мысль остается в душе после Онегина? Никакой... при создании Онегина поэт не имел никакой мысли..."( «Московский телеграф», 1833, № 6, стр. 238-239.). Предвзятость, эстетическая узость, глухота к поэзии - все это сказалось в рассуждениях о пушкинском романе критика и издателя Надеждина. Хотя Надеждин и признавал талант Пушкина мощным, богатым, тем не менее Онегин для него был не более чем "прелестной игрушкой", поэтической безделкой. Надеждин не хотел, чтобы его статьи о Пушкине ассоциировали с пасквилями Булгарина, но он кое в чем совпадал с ними, упрекая поэта в пристрастии к "низменной природе". "Евгения Онегина" он оценивал как "рамку, в которую автору заблагорассудилось вставить свои фантастические наблюдения над жизнью, представлявшиеся ему не с степенного лица, а с смешной изнанки" ( «Вестник Европы», 1830, № 7, стр. 223.). Последние главы романа, по словам Надеждина, были продолжением "пародии на жизнь", "подвижной калейдоскопической мозаикой" ( «Телескоп», 1832, № 9, стр. 103-110.). И это печаталось в одном из лучших журналов того времени - "Телескопе", и писал критик, в других отношениях выдающийся!

© Из книги Б. С. Мейлаха «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»