Отрывок из повести «Журналисты» О.Берггольц

Ольга Берггольц. Повесть «Журналисты» 1934 г., Глава 2, отрывок

Когда Тоня Козлова и Павел Калганов стояли в очереди за плацкартами на московской городской станции, они не знали, что поедут в одном вагоне.

Очередь переминалась, вздыхала, жаловалась. Она поминутно пополнялась людьми, отходившими «на минуту», а Тоня Козлова злилась и боялась, что ей не достанется плацкарты. Впереди Тони стоял высокий парень в голубой кубанке; он не ругался с пассажирами, не оспаривал очереди, и только большие его угловатые брови ходили нетерпеливо и резко.

«Неужели и он туда же?.. тосковала Тоня. Еще день в Москве!..»

Но плацкарту она все-таки получила и прямо со станции побежала на «Льва Гурыча Синичкина». В вестибюле театра она опять увидела Павла Калганова — парня в голубой кубанке. Ночью при посадке перед ней промелькнуло его лицо в неярком свете перронных ламп, меж плывущих в воздухе чемоданов и портпледов, а когда в вагоне она разложила вещи и растянулась на полке, то почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. Тоня повернула голову, и в глаза ей прянули большие угловатые брови Павла.

Она хотела отвернуться, но Павел усмехнулся открытой, доброй усмешкой и сказал:

— Третий раз тебя сегодня вижу. Ведь мы попутчики?

— Я до Н...

— Правда?! Я туда же. А на какую работу?

— В краевую газету, не знаю еще толком кем, я ведь только техникум печати кончила, — зачастила Тоня.

— Господи! Я тоже туда.

Тоня приподнялась на локте.

— Тоже туда? Ну как это замечательно! Нет, это просто здорово!

— Почему? Ну, почему замечательно?

— Ну... да просто так... Конечно, случайность, ясно... Нет, это я просто так сказала, не обращайте внимания. Вы на газетной работе давно?

— Не очень. Два лета был на практике да, кроме того, секретарил в университетской многотиражке.

— Вы кончили университет? Давно? Где?

— Нет, только что... Ленинградский.

Тоня опять приподнялась на локте и даже открыла рот.

— Ленинградский? Вы учились в Ленинграде? Нет, это прямо невероятно!

— Почему?

— Да потому, — заторопилась Тоня, — ну потому, что я ведь тоже училась в Ленинграде, в техникуме печати!.. Как же так вышло, что мы не знали друг друга?

— Да, верно, мы могли встретиться, — отвечал Калганов, радуясь неизвестно чему

— Конечно, могли! Мы с девчатами часто но вашей набережной гуляли... А потом... студенческие-то субботники были, в порту Помните? Лес грузили... Ведь туда все ходили!

— Да, верно... Я тоже всегда ходил... Могли встретиться...

И еще минуты три они удивлялись тому, что не встретились в Ленинграде, а потом пошли воспоминания о кончившемся вчера студенчестве, а потом — планы, надежды, перспективы...

И они разговаривали почти до рассвета.

Замороженные окна вспыхивали, как бенгальские огни, минуя дорожные сигналы и полустанки. На полках храпели и чмокали во сне. Где-то за перегородками хныкал ребенок. Над дверьми трепетно оплывали желтые свечки. Но Калганов и Тоня не замечали тряской дорожной жизни.

Они говорили о «Тихом Доне», о своей учебе, о последних кинокартинах и постановках Мейерхольда, о процессе Промпартии, о неполадках на Сталинградском тракторном, о днепростроевских бетонщиках... В их разговоре не было ничего случайного. Тема цеплялась за тему, и почти из каждой делался вывод, что вся соль в кадрах, что кадров не хватает, что кадры нужны срочно.

И они узнали друг о друге сначала только то, что относилось к ним как к кадрам. Имена и фамилии друг друга они узнали через три часа разговора. Тоня услышала, что Калганов отказался от аспирантуры, потому что считает безобразием заниматься историей древней литературы в то время, когда периферия нуждается в кадрах…