Стражи красного ренессанса // Несколько цитат

—Влад ухмыльнулся, прикрыл веки и заговорил:

— Внимание, начало цитаты:

«Было бы большим заблуждением утверждать, что Россия в эпоху Реставрации отставала от Запада. Это весьма распространенная и, к сожалению, зачастую культивируемая ошибка. С таким же успехом можно заявить, что камерный петух отстает в своем развитии от вора в законе. Но вот он сейчас поднатужится, зашьет себе очко и станет самым крутым перцем на зоне. Глупость, не правда ли? Чтобы стать главным, нужно создать свою зону со своими понятиями, а уж потом смотреть, круче ты или нет соседних сборищ урок. В двадцатом веке существовало два лагеря: один с либеральными, другой с социалистическими правилами игры. И СССР действительно отставал от Запада, ибо он был независим. Но когда советская зона распалась, влившись в либеральную, и нашей стране отвели место возле параши с незавидной ролью посасывать трубу ради чужого удовольствия, вопрос о догоняющем развитии стал некорректен, потому как шестерка или тем более петух не способны соревноваться с хозяином. А паразитирующий на постсоветском пространстве класс перерожденцев мог показывать свою суверенность только одним способом: иногда, набравшись храбрости, заглатывать у блатного дяди на пару сантиметров меньше, тем самым как бы проявляя независимую геополитическую позицию вафлера по отношению к международному пахану».

Конец цитаты. Кирилл Константинович Кашин. Полное собрание сочинений. Том седьмой. Статья: «Отрицалово на зоне мирового империализма — жизнь по понятиям и без». Страница семьдесят семь.

— Охренеть! — восхитился Марик. — Точь — в-точь до буковки. Слушай, Владонище, ты нереально крут! Как у тебя это только получается.

— Секрет прост: я знаю чит — коды от этой жизни, — улыбнулся Черноземов.

— Скажите, мистер Кашин, по вашему мнению, Сталин был мудрым и прагматичным политиком или жестоким тираном и законченным маньяком?

— Я думаю, Сталин просто был, — ответил красный диктатор в несвойственной ему лаконичной манере.

С тех пор в Советской Конфедерации дебаты о роли Иосифа Виссарионовича в мировой и отечественной истории сами собой сошли на нет.

Однако страж решил, что это не его дело заниматься обнаглевшими негражданками. Он же не Леша Планкин, чтобы беспокоится из‑за всяких мелочей. В конце концов, неассимилированные цыгане — вымирающий вид в Советской Конфедерации. За последние сорок лет их популяция сократилась в четыре раза. Их никто не убивал, не расстреливал, не отправлял в лагеря. Все было сделано проще. За малейшее преступление, кражу, мошенничество женщин и мужчин, достигших возраста шестнадцати лет, подвергали насильственной стерилизации. Многие из цыган мигрировали в соседние Румынию, Польшу, Независимую Республику Галиция. Впрочем, и там им тоже не особо были рады.

Как говорил товарищ Кашин:

"Любая власть должна защищать своих граждан от насилия, воровства, грабежа и убийств, и если какой‑то народец состоит на девяносто процентов из насильников, воров, грабителей и убийц, то мы не занимаемся геноцидом, мы пресекаем преступление".

Лекции Петра Ионова 20 августа 2091 года

Лекция подходила к концу. Неторопливо прокашлявшись, Петр Георгиевич осмотрел гигантский амфитеатр, в сравнении с которым Колизей мог показаться песочницей для детей. Сотни и сотни рядов, до отказа заполненные полупрозрачными людьми, уходили в бесконечную высь. Вот оно чудо! Сейчас ему внимали разновозрастные граждане обоего пола из более чем тридцати государств. Юбилейные Кашинские чтения, посвященные столетию Августовской трагедии, собрали рекордное число слушателей.

На самом деле никакого амфитеатра в реальности, конечно же, не существовало. Петр Георгиевич со всех сторон был окружен специальным сплошным экраном в виде полусферы, создававшим объемные картины, которые человеческий глаз принимал за явь, а несколько сотен тысяч зрителей взирали на высокого седовласого мужчину с залысиной, будто бы прохаживающегося по песочной арене, сидя в это время в голокреслах у себя дома или в клубах, и внимательно, Ионов, по крайней мере, на это надеялся, слушали лекцию.

— Итак, — сказал Петр Георгиевич, — сегодня мы рассмотрели последние шесть лет существования Советского Союза, один из самых трагичных периодов в истории России и всего мира. Трагичным этот период был не потому, что кровь лилась потоками, были времена и пострашнее, и даже не потому, что распалась Великая держава, а компрадорская номенклатура обрекла собственное население на атомизацию, междоусобицу и почти полвека деградации. Дело здесь в другом. С развалом социалистической системы транснациональной олигархии открылся прямой путь к узурпации власти во всем мире, ибо у нее не осталось достойных конкурентов.

Петр Георгиевич откашлялся, осмотрел виртуальный амфитеатр усталым взглядом и, улыбнувшись, произнес:

— Однако, время нашей лекции, к сожалению, закончилось. Завтра на этом же месте в это же время, мы преступим непосредственно к изучению эпохи Реставрации, а точнее: мы рассмотрим первый десятилетний период, ознаменованный неприкрытым либеральным террором в отношении подавляющего большинства населения России и граничащих с ней государств. Спасибо за внимание.

Петр Георгиевич и его дочь оказались в круглой комнате с четырьмя, если не считать коридора, из которого они пришли, входами. Над каждым из них висела таблица. Вот что было на них написано:

Первый период. От Августовской трагедии к новому тысячелетию. Господство лжедемократов.

Второй период. От миллениума к "маршу черных бутонов". Власть псевдопатриотов.

Третий период. От Ставропольского побоища к Московскому восстанию. Доминирование недонационалистов.

Четвертый период. От интервенции к Сентябрьской революции. Через борьбу — к Освобождению.

— Можно было, конечно, и пятый период добавить, — заметил Петр Георгиевич, — от установления власти Народных Советов до начала диктатуры Кашина в 2047 году.

— Папа, — сказала Аиша, — здесь Музей Либерального Террора, а не Нового Смутного времени. Тогда вставь сюда и двадцать лет правления Кирилла Константиновича.

— Да, — согласился Петр Георгиевич, — смута, по большому счету, закончилась только в конце шестидесятых, когда власть в свои руки взяла ВАСП, а вот с либерализмом окончательно разобрались при Кашине, тогда международной олигархии было, к счастью, не до нас: мексиканский сепаратизм, изоляционисты США, провозглашение "нового курса" в Японии, Шиитская война в Аравии. В общем, проблемы с северными варварами отошли на второй план.

— Ладно, папа, — улыбнулась Аиша, — я хоть и не профессор, но элементарные знания по истории имею. Лучше выбери, в какой зал мы с тобой направимся.

— Завтра, — сказал Петр Георгиевич, — мне предстоит провести лекцию по Первому периоду, значит идем налево.

Аиша последовала за отцом. Когда они оказались возле самого входа, грянул приглушенный гром, похожий на отдаленный выстрел из артиллерийского орудия, и в проеме образовался текст, объятый виртуальным пламенем:

"Нет человека, который был бы как камень, сам по себе: каждый человек есть опора другому, есть кирпичик здания. И если снарядом снесет чей‑то дом, значит меньше станет Россия. Смерть каждого умаляет и меня, ибо я един со своей Родиной, а потому не спрашивай никогда, в кого стреляли танки: они стреляли в Тебя".

Незабвенный и ныне покойный товарищ Кашин даже упомянул эту группу в своей знаменитейшей статье "Глобальная педерастия как орудие анального угнетения трудящихся масс тоталитарным либерализмом". Если честно, я почти не помню, о чем там писал наш любимый солцеподобный диктатор, но суть примерно такова: от любви мужчины и женщины получаются дети, а от семяизлияния в крепкий мужской зад может родиться разве что большая куча дерьма. Да, такие вот прекрасные, почти романтические метафоры… Ну а группа "Гильотина для говномеса" стала в свою очередь эталоном и арьергардом контрпропаганды юной, соблазнительной и, безусловно, гетеросексуальной дамы по имени Советская Конфедерация. Итак, слушаем кавер — версию под названием Proletarian revolution…»

Ничего примечательного по дороге в Гаймон Марик для себя не нашел. Разве что убранные пшеничные поля и пара висельников с табличками на груди: "public enemy" — враг общества. Сам же городок представлял собой экстравагантную смесь одноэтажных коттеджиков, в которых жили местные жители, и многочисленных разномастных трейлеров, в которых обитали белые беженцы из Техаса и Нью — Мексико. Марику подумалось, что лет сорок — шестьдесят назад примерно такая же фигня творилась на Северном Кавказе, в Крыму, на Украине и на Дальнем Востоке, пока Кашин и сотоварищи не навели там порядок железной рукой.

Интервью, взятое у Кирилла Константиновича Кашина 10 августа 2081 года.

Журналист: Уважаемый Кирилл Константинович, спасибо, что согласились на встречу. Мы, честно говоря, боялись, что вы откажете.

Кашин: У меня теперь много времени. Я пенсионер.

Журналист: Хорошо. В таком случае, позвольте задать вопрос в лоб, почему вы стали пенсионером?

Кашин: Как почему? По возрасту. А вы хотели бы видеть меня у руля до гробовой доски? Я ведь не какой‑нибудь раб на галерах, который гребет, гребет и никак не нагребется. Я человек свободный.

Журналист: Тем не менее, некоторые аналитики полагают, что вы ушли в отставку из‑за экономического кризиса, разразившегося в Советской Конфедерации. Ушли, так сказать, под давлением новой формирующейся элиты.

Кашин: Это дискуссионный вопрос. И поверьте мне, многие историки, аналитики, такие журналисты, как вы, и прочие специалисты схожей направленности сделают на эксплуатации данной темы карьеру. Зачем же лишать людей хлеба?

Журналист: В публицистике нет единого мнения, к какому политическому направлению вас отнести. Кто‑то пишет, что вы левый фашист, кто‑то утверждает, что вы правый коммунист, другие причисляют вас к категории авторитарных социалистов и национал — советистов. А к какому политическому направлению вы себя относите?

Кашин: Ни к какому. Деление на правых — левых весьма условно. Оно придумано финансистами, чтобы ограничить возможность борьбы. Ты садишься играть с ними в шахматы, а они тебя говорят, если ты правый, то тогда играй исключительно на правой половине доски, если левый, то на левой. Но ведь так неудобно. Разумеется, ты проиграешь. Такие правила нас не устраивали.

Журналист: А чьи именно это были правила?

Кашин: Не важно, мне все равно. Я жил в такое время, когда играть по чужим правилам было смерти подобно. Но мы все равно садились за одну доску с чемпионами. И если что‑то шло не по сценарию моих оппонентов, и мне говорили, к примеру: "Так кони не ходят, и вообще ты лошадью не сюда ходи, ты лошадью туда ходи", я просто надевал кастет и ломал челюсть любому гроссмейстеру, и плевать на всех, даже если это политические гиганты, сравнимые с шахматными Ботвинниками, Бобби Фишерами или Каспаровыми. И я не считаю себя неправым, нам не в чем раскаиваться, мы спасали народ и страну.

Журналист: То есть для вас вопрос слезы невинно замученного ребенка не стоял?

Кашин: Для меня стоял вопрос слез, пота и крови невинно мучимых миллионов. Вся информация по казням открыта и находится в свободном доступе в интернете, можете посмотреть, кого, когда и за что. Семьсот с небольшим тысяч расстрелянных и умерших на принудительных работах и в местах заключения за двадцать лет, из них половина — это вообще, считай, иностранцы — нелегалы и лица к ним приравненные. Такова цена спасения десятков миллионов. И где вы видите невинных? Тот же Достоевский сказал: "все виноваты за всех". А мы взяли на себя вины больше других. Намного больше и добровольно! И это наш крест.

Журналист: Кирилл Константинович, вы ведь сами себя, совершенно не стесняясь, именовали и именуете диктатором? Почему?

Кашин: Потому что я и был диктатором. Так назывались в Республиканском Риме чрезвычайные должностные лица. Они назначались в периоды крайней опасности для общества и государства.

Журналист: Но, насколько мне известно, в Риме диктаторам давались полномочия максимум на шесть месяцев, а вы правили двадцать лет…

Кашин: Пятнадцать лет. Как диктатор я руководил страной с 2047 по 2062 годы. А потом на следующие пять лет я был законно избран. Но это не суть важно. В Риме так не воровали, за полгода никто не справился бы. У нас настолько все прогнило, что даже гуси гоготали за прайс, да и то, только на интернет — форумах. Третий Рим спасать было некому. Пришлось основывать Четвертый — в Сибири. С новыми правилами шахматной игры. Теперь уже нашими правилами.

Журналист: Какие первые задачи для себя вы ставили, когда Совет Народных Депутатов делегировал вам чрезвычайные полномочия?

Кашин: Идеологическая мобилизация населения. Времена были трудные, и разноориентированное общество просто не смогло бы выжить. Невозможно поставить общей цели, невозможно сформулировать концепцию, в рамках которой имелся бы демократический выбор, ничего невозможно. Только грабь, воруй, убивай. Хаос, который из контролируемого постепенно превращается в неуправляемый. Был выбор: либо мобилизация и новая попытка, либо смерть.

Журналист: И вам удалось заставить людей мобилизоваться?

Кашин: Во — первых, не мне, а нам, всем тем, кому надоел вечный беспредел, во — вторых, никто особо никого мобилизоваться не заставлял. Нужен просто ориентир и некий процент населения, согласный перенаправить свою энергию в нужное русло, остальные намагнитятся сами собой. Так было всегда и во все времена.

Журналист: И таким ориентиром стал национал — советизм?

Кашин (смеется): Вы опять за свое? Опять пытаетесь навязать политическое клише. Вот подойдете вы к грузчику Ване Долбину и скажете, товарищ, будь с нами, с левоцентристскими умеренно радикальными анархо — синдикалистами. Что он вам ответит? В лучшем случае ничего. Это в лучшем случае. Простому человеку нужна простая цель: твой враг тот‑то, он виноват в том‑то, твой друг тот‑то, он сделает для тебя и твоих детей то‑то, поэтому будь с нами, поддерживай нас и уважай нас.

Журналист: То есть любая простая мобилизующая концепция всегда подразумевает наличие не только друзей, но и врагов?

Кашин (разводит руками): А как вы хотели? Люди в массе своей одинаковы, и их не переделать. Не мы первые, не мы последние, кто пользовался, пользуется и будет пользоваться такими методами, дружбой против кого‑то. Мы сказали: ваши враги либералы, ваши враги этнонацисты, мы ваши друзья, и мы знаем как.

Журналист: И вам поверили?

Кашин: Когда нечего есть, обостряется вера. Олигархат подвел страну к тому краю, когда ее могло спасти только чудо и вера в это чудо.

Журналист: Кирилл Константинович, но в таком случае, не кажется ли вам, что вы превратили тех же либералов в козлов отпущения, в своеобразных "евреев". Не схожа ли такая политика с немецким нацизмом?

Кашин: Если схожа, то лишь поверхностно. Нацисты уничтожили многих евреев, которые ментально евреями не являлись, и не несли абсолютно никакой опасности Третьему Рейху. Нацисты убивали мнимых врагов. Либералы же — реальные враги, они превратились в обслугу глобального капитала. А главный враг финансистов, тот, кто может помешать движению капиталов, — это национальное государство, которое опирается на традиции населения с ним связанного. Поэтому либералы враги своих народов: русского, китайского, немецкого, турецкого и любого другого, в том числе и американского.

Журналист: Не буду с вами спорить. Но все же можно ли всех стричь под одну гребенку? Я понимаю вашу нелюбовь к политическим клише и, тем не менее, среди либералов есть свой левый и правый фланг. Кашин: Что ж, придется вам ответить "политическим" языком. В нашем скорбном двадцать первом веке те, кто присвоили себе гордое имя "либерал", окончательно очистились от национализма, социализма и прочих " — измов", в результате чего они перестали идентифицироваться с помощью координаты "левый — правый", однако у них осталась другая ось: "верхний — нижний". Ты верхний, если являешься финансистом, членом совета директоров транснациональной корпорации, президентом развитой страны или, на худой конец, крупным чиновником в каком‑нибудь валютном фонде; ты нижний, если ты третьесортный политикан, рукопожатый журналист, марширующий с радужным флагом педераст, оголтелый национал — гомосексуалист, проституирующий блогер или, на худой конец, недалекий креакл, лайкающий посты этих самых графоманствующих жопников. Периодически вся вышеперечисленная братва устраивает публичные БДСМ — сессии, в которых покорные рабы, подставляя жирные задницы под плети, тщательно вылизывает ноги, сфинктеры и гениталии своих хозяев. И те и другие получают от таких садомазохистских забав незабываемое удовольствие. А тех, кто не участвует в подобных играх и даже отказывается на них смотреть, сабы и их строгие господа искренне считают ванилью, которая не в Теме. И какая разница, скажите мне, товарищ журналист, между левым и правым мазохистом? Может в том, что именно они кричат, когда их страпонят? Один: "Да здравствует человек труда!", а другой: "Хайль Гитлер!" Но это не вопрос ориентации, ибо ориентация у них одна, это вопрос дискурса. Это вопрос ролей, которые они играют во время сессий. Я знал либерала, который играл роль коммуниста и развалил сверхдержаву. Я знал либерала, который играл роль демократа и расстрелял парламент. Я знал либерала, который играл роль патриота и превратил собственную страну в сырьевой придаток. Наконец, я знал либерала, игравшего роль националиста, и чуть не уничтожившего собственный народ. Теперь вы понимаете, о чем я?

Журналист (смущается): В общем, да. Однако объяснили вы это скорее не "политическим", а "порнографическим" языком.

Кашин: Это одно и то же. Именно поэтому мои статьи, посвященные политике, полны нецензурной лексики и нелицеприятных сравнений. В конце концов, рекомендую прочитать вам обзор "От Константина Кавелина до Алексея Навалина: ложь, пиздеж и провокация отечественной либеральной мысли" и у вас в голове все встанет на свои места.

Журналист: Обязательно почитаю. Кирилл Константинович, большое вам спасибо за интересный разговор и за то, что нашли для нас время.

Кашин (улыбается): Пожалуйста. Мне не жалко, я на пенсии