Рыбный дождь

С утра жара вздыбила почву. Земля потрескалась и слоилась чешуйками. Дед поднял меня как только вышло солнце, кивнул на тонущий в мареве переулок, пробухтел:

— Вишь, не зря чюрмяков вчера накопали.

Я, ещё сонный, хихикнул. «Чурмяками» Дед называл червей, которых мы вчера старательно вскапывали с грядок, роясь в жирной земле. Бабушка ещё ругалась на нас, чумазых, и ворчала, что «небось всю моркву потоптали».

Дед много чего называл по-разному, не как все. Бабушку звал только «Лювкой», огород «кучками», моего отца – «алкашом неотёсанным».

За завтраком из двух яиц и одной помидорины Дед наставлял:

— Щас придём, только тихо себя веди. Рыба не твоя бабушка, шуму не терпит. Чурмяка на крючок насадил, закинул, и следи за поплавком. Бушь ныть – заставлю сомов из ила вручную вытащивать, усёк? А они, меж прочим, вот-такенные! – он развёл руки.

— А что они там делают?

— Спят. Разморило усатых. Жара щас, мало что клевать будет, но раз обещал…

Дед хекнул и подмигнул бабушке. Та закатила глаза – вот бы кто так по дому помогал! – но улыбнулась.

— Чтоб без полных вёдер мне не возвращались, ясно, добытчики? – пригрозила мне бабушка пальцем. – Хоть заморожу, хоть продам кому.

Я закивал. За окном проорал, надрываясь, Митька – наш петух – и Дед пошёл в сени, проверять удочки.

Уже спустя пятнадцать минут я шёл, созерцая из-под нахлобученной панамки пыльную дорогу. Снасти нёс на манер зонтика, на плече – и те быстро натёрли сквозь футболку. До речки было топать сначала на пригорок, затем через просёлочную дорогу, а следом в сторону шебуршащихся деревьев. Туда мне ходить одному запрещали, но друзей в переулке хватало и так. Я гостил у бабушки с дедушкой уже несколько месяцев – мама отправила, ещё до начала лета, – а потому успел со всеми перезнакомиться.

Тут было лучше. Я уже раньше приезжал на выходных – но так долго жил с бабушкой и Дедом впервые. Дед учил водить «Оку», усаживая на колени, показывал как рубить курам бошки, знакомил со смешными соседями. Домой возвращаться не хотелось. Дома пахло помойкой, и мама с папой были вечно шатающимися, мутными.

На полпути я устал. Потянул Деда за рукав широкой рубашки, заканючил:

— Долго ещё? Я пить хочу.

— На, – он протянул мне бутылку воды. — Ишь, рыбак! Скоро дойдём уже.

Среди деревьев оказалось прохладнее. Тень падала на реку, большую-большую, даже больше, чем бассейн, который я однажды видел в городе, ветки тянулись к воде, а Дед, разложив раскладной стульчик, мотал леску. Наконец, приготовив удочку, подал мне банку с червями.

— Бери. У них тенёк тут, клёв должен быть.

Я так и не понял, у кого тенёк – у рыбы или у «чурмяков». На всякий случай выбрал самого жилистого – тот вертелся в пальцах и гадил серым. Вздохнув, насадил его на крючок – червяк подрыгался уже не так весело и замер.

— Ну, закидываем, чего вола пинать, – Дед размахнулся, свистнул леской за моей спиной, забросил снасть в воду. Синий поплавок с жёлтым ободком «клюкнул» и застыл чуть поодаль от берега.

Я попробовал так же – и чуть не зацепил свою футболку. Тогда дед поставил свою удочку на рогатку, подхватил мою, показал, как нужно. Со второй попытки вышло – и мой, зелёный, как бабушкины грядки, поплавок, тоже нырнул в реку, чтоб следом выскочить наружу.

Сидели долго. Сидели скучно, нудно, душно. Пищали комары под ухом, поплавки совсем не двигались, тенёк рассеялся, и мне быстро надоела рыбалка. Я и представлял это занятие совсем иначе – что рыба выскакивает, а ты её сразу в вёдра. Ждать, пока клюнет, слишком утомляло.

Спустя полчаса я вытащил удочку. Червь на крючке совсем скукожился и стал похож на сморщенный заусенец. Дед хмыкнул:

— Вот тебе невтерпёж, солдат.

Я, стараясь доказать, что мне втерпёж, закинул удочку обратно – и уцепился за корягу, торчащую чуть поодаль от берега. Подёргал на себя, надеясь выцепить – но застрял ещё сильнее.

— Де-е-е-е… – начал я уже ныть. — Оно само-о-о…

— Полезай вытаскивать, тут неглубоко совсем, – ответил он. — Рыбак из тебя, конечно…

Я захныкал ещё сильнее. Лезть в мутную воду сейчас хотелось меньше всего. Мне не нравилась рыбалка, я боялся сомов, затаившихся в иле, а червяки больше не казались такими смешными, как вчера.

— Я не могу-у-у, я…

Дед рассердился, заворчал:

— Ну а кто, я полезу? Дим, давай. Туда-обратно, отцепишь и всё. Домой пойдём, ладно уж, не клюёт сегодня.

Я наотрез отказался плыть за застрявшей снастью – и тогда Дед, сняв штаны, зашёл в реку сам.

На небе как-то стемнело. Подул противный ветер. Дед долго копошился, залезая в воду всё дальше и дальше, а я одновременно сгорал со стыда и был рад, что мне не пришлось мочить ноги и шарить руками по склизкой коряге.

Наконец, уже стоящий по пояс, Дед развернулся.

— Ну и зацепил ты… – успел прокряхтеть.

А затем выпучил глаза, захлопал губами, словно попавшаяся рыба, и ушёл под воду.

Я закричал. Тут же над рекой вздыбилась рука, затем ещё одна – и они снова пропали. Дед барахтался рядом со мной, хрипел, булькал что-то, а я дрожал на месте, не в силах броситься ему на помощь, боясь этой реки, которая словно начала бурлить сильнее, злобнее.

— Ди… – расслышал я пузырящееся. Лицо Деда показалось из воды. — По…

И пропало навсегда.

Зашумело листвой наверху. По воде побежали круги, словно клевало. Один, второй, третий. Дождь. Дождь пошёл стеной, разогнав солнечный день, Дед больше не барахтался в воде недалеко от берега, а я стоял, ошарашенный.

Шлёпнулось совсем рядом. Затем ещё. Я поднял глаза – и увидел, как с неба в воду и на землю падает рыба. Мелкая, с ладонь, трепыхающаяся. Тогда я дрожащими руками начал собирать всех окуней и краснопёрок, всех карасей и лещей, совершенно не отличая их, и закидывать в ведро.

А рыбный дождь всё шёл и шёл.

Когда я, мокрый и продрогший, вернулся домой с полными вёдрами в руках, то молча поставил их перед бабушкой. Та начала спрашивать что случилось, где Дед, а я просто молчал, пока, наконец, не заплакал.

***

Потом Деда искали с водолазами и не нашли. Потом за мной приехали мама с папой несмотря на то, что отправляли меня к бабушке с Дедом очень надолго. Папа, небритый и желтоватый, совершенно не плакал, и я, до их приезда молчавший, сказал ему наконец, что он «неотёсанный алкаш»; мама охнула, а папа посмотрел на меня глазами мёртвой рыбы. Потом были поминки и осетинский пирог, от которого меня вырвало. Потом меня увезли с Длинного переулка обратно в городскую вонючую квартиру, и я старался не вспоминать о нём.

Про рыбный дождь мне, конечно, никто не поверил. И про то, что Деда утащили в воду затаившиеся илистые сомы, а самый большой из них притворился корягой. Я ведь потом возвращался на то место с мужиками с переулка – никакой коряги там не было. Рыбы тоже. Только плавающие у берега удочки да сваленный набок раскладной стульчик.

С того дня привычная жизнь канула поплавком на дно, да так и увязла в непроглядной тине, словно я что-то нахимичил с грузилами. Мама стала пить меньше, но папа теперь пил и за неё. Бабушка звонила нам домой, меня звали к домашнему телефону, я нехотя подносил к уху трубку – и слышал шипение и бульканье:

— Димуш-ш-шка, – пускали мне в ушную раковину грязные речные пузыри. — Димуш-ш-шка, когда приедеш-шь? Бабушка соск – буль! – чилась.

Я лепетал что-то бессвязное в ответ и возвращал телефон маме.

Приехать пришлось спустя несколько лет. Мне было четырнадцать, и отец, ворча, повёз нас за город.

— Ничё, ёп, с ней не сделается, – спорил он с мамой по дороге. — Подумаешь, давление подскочило. Сейчас вспышки на солнце, слышала? Бензин только попусту тратим. Лучше б бахнули за здоровье, да и…

Он говорил это и сжимал до белых костяшек руль с облезлым покрытием, похожим на недочищенную чешую. Мама кричала на него и плакала. Я старался не слушать их разговоры, включив в наушниках музыку, но всё равно слышал.

Бабушка напоминала камбалу. Толстая, придавленная, развалившаяся на кровати с кучей подушек. Лицо её белело, со лба сходил пот, мама суетилась рядом, пока отец гремел на кухне банками с соленьями и громко спрашивал про «дедовы запасы». Наконец, бабушка протянула ко мне руки, зашептала. Мама подтолкнула – обними, мол.

Поцелуй в щёку был противным. Словно комок чурмяков резко мазанул серым по щеке – и теперь на ней родимое пятно, грязное, чужое, которое не отмыть ни мылом, ни водой. Бабушка пахла потом и илом, хрипела что-то, спрашивала, а я сидел рядом и старался не думать ни о чём. Ни о рыбалке, ни о Деде, ни о детстве, окончившемся здесь же. Просто комкал ладонью край одеяла, пока мама наконец не отправила меня из комнаты.

Той же ночью бабушки не стало. Мама, просидевшая у неё до утра, плакала навзрыд. Отца я встретил в коридоре. Тот лениво прошёл в туалет, а возвращаясь, мазнул по мне мутным взглядом, спросил:

— Ну как? Отмучилась старая?

От него разило перегаром. Мне впервые захотелось ударить его – но тут же представилось, как кулак вязнет в его студёнистом теле, липком и противном. Тогда я вышел на улицу и долго вглядывался в знакомый пригорок. Спустя время вышла мама. Выудила пачку сигарет, закурила, дрожа. Из приоткрытого окна раздался отцовский храп.

Мама выдохнула и сказала:

— Да чтоб он сдох. Ненавижу.

И, затушив бычок подошвой, ушла в дом.

***

Мама умерла первой.

Нашёл я её в свои семнадцать, утром, когда зашёл на кухню. Она спала, облокотившись на стол, неестественно и криво; тогда я посмотрел на мокрый асфальт за окном, вдохнул запах рыбы с улицы – та тянулась и молчала громадным сомом, – и пошёл будить пьяного отца. Недавно мама говорила мне, что собирается развестись с ним, что мы вместе уедем в новый город, подальше от его осточертевшей неотёсанной хари и постоянных запоев, но теперь всё это потонуло и растворилось. Мы не успели. Она не успела.

Во мне больше не осталось ничего, кроме ила. Я начал искать в интернете всё, что связано с рыбным дождём – наткнулся только на статьи о явлении в Гондурасе и других городах, перешерстил кучу сайтов, боясь, что совсем не просыхающий отец отнесёт мой старенький ноут в ломбард, как много вещей до этого. Я перестал выходить из дома, с опаской посещал ванную – в журчании воды мне слышались голоса Деда, мамы и бабушки, что зовут меня в реку. Выдранные волосы мочалки топорщились, отсыревшие, напоминая сомьи усы. С ужасом я смотрел на тучи, ожидая, что по отливу за стеклом вот-вот зашлёпают, разлетаясь на кровавые ошмётки, мальки.

— Ты чё там ищешь, а, ёп? – подошёл ко мне бухой отец в один из вечеров. Напрягся, сощурился. – …рас. Вон оно… В-вон оно чё. Ты это… Из этих, да? А я думал, чё с тобой не так. Чё с вами всеми не…

В тот вечер я впервые его ударил. Посмотрел на свой кулак, на его горящее лицо, на плавающие зрачки. И ударил ещё раз.

Отец хрипел и лениво защищался от ударов, отползая, как червяк, в зал, а я бил и бил, не в силах остановиться. За маму и за бабушку, за Деда и за испоганенное детство. Что-то внутри меня хрипело, что отец не виноват в смерти Деда, что он ни разу не поднял на нас с матерью руку, что он просто мудак, а не тиран, но я едва слышал этот голос сквозь мутную речную пелену, залившую мой череп до краёв, и продолжал. Пузо отца, словно желе, дрыгалось, а он всё выл и полз, пока я уже пинал его вслед. Наконец, он кое-как поднялся, закрылся в своей комнате, начал орать оттуда – но я уже не слушал.

С того вечера он не трогал меня. Пил исключительно в своей комнате, врубал телевизор, громко храпел по ночам, выдувая пузыри. Во мне, наоборот, бурлило и вскипало, будто я совершил что-то, что требовалось сделать давно.

А потом, умываясь перед сном, я услышал.

Шумели за стенами трубы. Журчало шепчуще из крана. И решётка слива, похожая на решётку телефонной трубки из детства, наконец шамкающе выплюнула:

— Невтерпёж-ж-ж.

В голове булькнуло, и мысль ушла вниз, глубже. Тогда я сжал руки до крови, поцарапав ладони, и направился в отцовскую спальню.

Тот не успел ничего понять – я несколькими ударами вырубил его, с трудом взвалил исхудавшее тело на плечи и потащил вниз, к машине. На двор падали сумерки. Я с трудом закинул отца на заднее сиденье и помчал к Длинному переулку. По дороге плыл, словно по течению, зная, что на пути не будет никаких коряг, никаких водорослей, никакого песка и камней, ничего, что остановит меня сейчас.

Подъезд к реке я нашёл не с первого раза – пока плутал по просёлочным закоулкам, уже совсем стемнело. Отец на заднем пришёл в себя, потрогал разбитый нос, застонал.

— Почему ты такой? – спросил я тихо. — Всегда таким был.

— Ты чё… Ты… Э, я тя… Ди…

Я саданул по тормозам – и отец приложился лицом о сидушку. Вскрикнул. Тогда я вылез из машины, открыл пассажирскую дверь и, вытащив его, повёл к реке.

Ночью она напоминала космос. Бездонный и бесконечный. Я, подсвечивая фонариком путь, схватив отца за шкирку тащил его сквозь кусты к берегу. Тот пытался отбиваться, но шатался и только умолял о чём-то. Затем посмотрел на моё лицо, едва различимое в отблесках света, и заткнулся.

Место словно не изменилось. Будто темнота скрывала от меня раскладной стульчик, пару удочек, и фигуру Деда, застывшую в ожидании клёва. Я подтолкнул отца в спину, он поскользнулся и свалился на четвереньки, плюхнувшись в воду. Обернулся на меня, отполз, замычал. Тогда я направил на него свет, кивнул в сторону реки, прошептал, чтобы не спугнуть рыбу:

— Лезь.

И пошёл на него.

Отец фыркал и плескался, пытался выбраться из воды, но я наступил ему на ногу, затем пнул, подтолкнул. Наконец, отбросил фонарик в сторону берега, ухватил его, кричащего, за плечи, потащил глубже.

— Дима-а-а, не на… Я же не сделал ничё, я…

Я резко погрузил его под воду. Затем поднял обратно – тот кашлял и раздувался, словно мерзкая жаба.

— Ты ведь не любил нас никогда, – тихо говорил я, продолжая окунать отца. — Ни маму, ни бабушку, ни меня. Ни Деда. Всю жизнь только и бухал. Почему? Почему ты такой? Словно рыба гнилая?

Вместо ответа отец барахтался и захлёбывался.

— Почему? Скажи, почему? Я отдам тебя им – а они отдадут его. Вернут Деда. Вернут моё детство. Вместо тебя. Вместо тебя, слышишь?!

Он всё глотал воду и хрипел, силясь закричать.

А потом тело под моими руками перестало дёргаться.

Отец уплывал на глубину, сливаясь с местной тиной, становясь самой грязной, древней и кривой корягой, пока я дрожал, стоя по грудь в воде, и ждал. Завыл ветер, зашелестела листва, загромыхало вдали. Плеснулось рядом. Я попытался рассмотреть источник звука, но так ничего и не увидел.

Наконец, выдохнув, я полез на сушу. Уже выходя, обернулся – но река молчала.

Щёлкнуло мокрым по носу. Я поднял взгляд – сквозь листья пробивались, стуча, первые капли.

Громыхнуло уже ближе. Шёл дождь.

Самый обычный.