Дом на Невском

В доме Энгельгарда, что на Невском проспекте, 30, всегда звучала музыка. Его залы были пристанищем Гайдна и Моцарта, в них свое искусство творили Штраус, Лист и Вагнер. Здесь Глинка плакал, слушая Девятую симфонию Бетховена.

Сюда гулким январским утром 1837 года пришел Александр Пушкин. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и слушал, быть может, свой последний в жизни концерт. Взор его был суров и сосредоточен. Краем глаза поэт ловит на себе пристальный взгляд другого слушателя. Молодой человек разглядывает его с нескрываемым интересом. Это Иван Тургенев — такова была их единственная с Пушкиным личная встреча. И случилась она в концертном зале дома Энгельгарда.

Помнят эти стены и радость. Много, много радости, балы, ослепительных дам и блестящих кавалеров, вальсы, кадрили, польки и мазурки до поздней ночи в мерцании тысяч свечей. Помнят изящество танцевальных па, коварство интриг высшего света и легкий отблеск восходящего солнца в водах канала Грибоедова.

Эпоха шумных балов давно миновала, но душа этого здания продолжает чувствовать музыку, ее ритмичные вибрации по стенам, ее тепло. Этому дому не бывает одиноко. Ему всегда есть, что послушать.

Морозным утром 6 ноября 1941 в доме Энгельгарда не давали концерта. Безмолвные стены, придавленные серым ленинградским небом, глазами окон осматривали Невский проспект, жалели проходящих мимо понурых людей, любовались легким ледком на воде канала. Скромный особняк в стиле ампир почтительно приветствовал величавого соседа — Казанский собор.

И, конечно, он слушал музыку, заключенную в камне стен, струящуюся по мрамору лестниц, ласкающую рельефы карнизов и полуколонн.

Кто знает, что именно дом Энгельгарда слушал тем серым ноябрьским днем. Быть может, Лунную сонату Бетховена? Или Лакримозу Моцарта? Что звучало внутри этих стен, когда серое небо разверзлось и под оглушительный рев неумолимой судьбы на город полилась смерть?

Гул самолетов и взрывы смешали все звуки на свете, заглушая музыку и перебивая людские крики. И только омерзительный в своей неблагозвучности свист пронизывает возникшую какофонию. В этом свисте лязг и крик одновременно. В нем есть нечто человеческое, но нет ничего человечного. Так звучит сама смерть во всей своей жестокой неотвратимости.

Люди бегут, падают, кто-то — замертво, кто-то ползет, кажется, кричит.

Дом Энгергарда не слышит людей. Он не может ни бежать, ни ползти, не может укрыться, позвать на помощь или хотя бы зажмуриться, чтобы не смотреть, как черные металлические птицы без сострадания уничтожают тела живых и души мертвых.

Ему, видевшему истинное величие, принимавшему императоров и гениев, хранителю подлинного искусства, глубоко омерзительны металлические птицы и демоны, ими управляющие. Но он вынужден смотреть на них и их демонический разгул над Великим городом. Смотреть, оставаясь несгибаемым. Смотреть, защищая свою музыку, пряча поглубже, чтобы отвратительный свист ее не погубил. Смотреть и стараться не забыть о тепле тысяч свечей, горевших некогда в его залах. Помнить о них даже сейчас, когда мир, кажется, утратил всякое тепло и погряз в жестокости.

Резкая боль пронзила здание, взорвалась и разлилась чудовищной дрожью по стенам. Мир дома Энгельгарда на мгновение затих. В этом мгновении перед его внутренним взором возник роскошный бал, повсюду свечи и шампанское. Секунду назад здесь звучал оглушительный смех, играла музыка, но сейчас дамы в платьях с пышными юбками и кавалеры в сияющих мундирах, все как один замерли, обернувшись. Они пристально вглядываются в окна с видом на Невский. В их глазах не просто удивление, но шок.

Где-то в глубине зала со звоном падает бокал, разрывая тишину. В мгновение лица исчезают, где только что был роскошный зал — обвалившиеся стены и клубы пыли. А на месте фасада со стороны Невского — зияющая дыра.

Дом Энгельгарда погружается в непролазную боль. Вибрируя, она проходит через перекрытия, снова и снова, волна за волной. В руины фасада осыпаются остатки стен и интерьеров. Нет больше ни залов, ни лестниц — все единым месивом пыльных обломков вывалено на пустынную улицу. Нет больше косяка, у которого стоял Пушкин, слушая музыку в последний в своей жизни раз. Нет и паркетов, на которых танцевали Николай I и его жена Императрица Александра. Тепло свечей, которым десятилетия согревался дом Энгельгарда, растворяется в ноябрьском морозе как последний выдох умирающего.

Музыки тоже больше нет, благозвучные вибрации покинули эти стены, отныне в них только боль.

Бомба ударила в самое сердце. Дом Энгельгарда лишился центральной части фасада, все четыре этажа обвалились, все что осталось — зияющая кровоточащая рана. Но сам дом, истерзанный, обожженный, беззащитный в своей наготе, выстоял. Вздрогнув всем телом, он выстоял, вопреки всему и поднял гордый взор на летающих наверху демонов.

Все стихло также резко, как началось. Самолеты улетели, выместив свою бессмысленную жестокость на ни в чем неповинном городе. Тот день, 6 ноября 1941 года, не пережили сотни людей и десятки зданий.

В тот день вокруг дома Энгельгарда разверзся ад, но это было только начало.

Много месяцев после, потухшими заклеенными окнами дом на Невском проспекте, 30 будет наблюдать за истощенными, полумертвыми людьми. Он будет смотреть как они из последних сил плетутся куда-то мимо, некоторые — падают замертво. Кого-то потом оттащат, кого-то — оставят до весны.

Весна. Как и проходящие мимо люди, дом начнет забывать, что это такое. Странным сном ему будет казаться солнечное тепло и живая вода реки, не скованной льдом. Несбыточными покажутся шум дождя и щекотка капель на кровле.

Холод станет существом дома Энгельгарда. Ледяной ветер задувает снег в открытую рану фасада. Холод пронизывает перекрытия, сковывает, обездвиживает. Погруженный в полудрему дом только изредка видит маленькую горящую свечку и слышит приглушенный звук рояля. В такие минуты он вспоминает, о том, что была, все же была, какая-то другая жизнь. Несмотря ни на что, она была. Но будет ли вновь?

С каждым разом видение свечи становится все прозрачнее, ее пламя уже почти не греет, а рояль едва слышен. Остается только холод. Вязкий, непролазный, всемогущий и повсеместный. Вечный холод.

Та зима останется в истории как одно из величайших испытаний, которые выпали на долю человечества. Тысячи и тысячи людей не дождутся весны 1942 года и навсегда останутся в заснеженном и обледенелом зимнем Ленинграде.

Но будут и везунчики, которые почти лишившись надежды на спасение, встретят весеннее солнце и воспрянут.

Воспрянет и дом Энгельгарда, пусть и не сразу. Спасшиеся ленинградцы не бросят своего музыкального друга, гордо стоящего на углу Невского и канала Грибоедова. Уже в 1942 дыру на фасаде заколотят фанерой, чтобы суровый климат Ленинграда не облегчил задачу немецким демонам и не разрушил раньше времени гордый дом. Так он простоит еще два года, а уже в 1944 году начнется реконструкция.

Дом Энгельгарда дождется своей весны. Ему вернут утраченный облик, а потом и утраченную музыку — в 1949 году здесь снова обоснуется Малый зал филармонии. С тех пор и поныне музыка в этих стенах не смолкает.

Где-то в глубине перекрытий дома Энгельгарда до сих пор живет крохотный отзвук проклятого дня 6 ноября 1941 года. В этом отзвуке — боль, холод и стон тысяч людей, не дождавшихся весны. Он еле слышно вплетается в звуки рояля, проносится легким ветерком между рядами зала, блестит непрошенной слезой расчувствовавшегося слушателя.

Дом Энгельгарда выжил. Он остался стоять, зияя истерзанным нутром. Он остался, потому что в несгибаемом городе даже домам есть ради чего жить. Он остался страдать от боли и пустоты в надежде, что когда-нибудь ему вернут его тепло и его музыку. Он остался, чтобы отныне хранить память не только о прекрасном, но и об ужасном. Чтобы нести на себе печать великой скорби и великой боли, но и, что более важно, великой стойкости и надежды.

Полина Гольцова