«Мы всего лишь ''переводчики'' — ни больше ни меньше»: рождение «Meno Fortas» Эймунтаса Някрошюса
Эймунтас Някрошюс родился и вырос в крестьянской семье, в Жемайтии, на хуторе Шилува. Там он провел первые восемнадцать лет своей жизни. Затем Някрошюс поступил в Вильнюсскую государственную Консерваторию на курс Д.Тамулявичуте и В.Чибираса, через год приехал в Москву, где поступил на режиссерское отделение ГИТИСа к А.А.Гончарову.
Режиссер работал в Драматическом театре Каунаса, затем — в Вильнюсском Молодежном театре (1978–1992), основанном в 1966 как первый нонконформистский театр послевоенной Литвы. Своим первым учителем считает главного режиссера этого театра Д.Тамулявичуте, у которой работал в 1977–1992. В Молодежном театре сформировался стиль и метод Някрошюса, там он выпустил спектакли, прославившие и его, и театр. Дипломной работой Някрошюса стал «Вкус меда» Ш.Дилени. Затем поставил ставшие знаменитыми спектакли «Квадрат», «И дольше века длится день», «Дядя Ваня», «Иванов» и др.
В 1994–1998 режиссер сотрудничал с театром при вильнюсском международном фестивале «Лайф», где поставил «Маленькие трагедии» А.С.Пушкина. В 1995 он выпустил «Трех сестер» А.Чехова, они были показаны на втором Чеховском фестивале в 1996. Метафоричность этого спектакля многими была воспринята как реакция на распад СССР: в нем читалось разрушение дома-империи, уход чужой армии, возникновение на развалинах дома трех автономных домиков, поэтому критики обвиняли режиссера в вольном толковании Чехова, в навязчивости символов.
В 1997 состоялась этапная для Някрошюса постановка «Гамлета», в главной роли выступил рок-певец А.Мамованатас, подросток в вытянутом свитере с панковским ежиком и серьгой в ухе. У Някрошюса получился шокирующий триллер о пире смерти, о жестоком промороженном времени, о предательстве и бескрайнем одиночестве, где нет места любви. Ледяной дождь, падающий на Гамлета — главная метафора спектакля. В 1999 Някрошюс поставил «Макбет», но уже в другом театре «Meno Fortas» (в 2000 г. театр принят в Союз театров Европы). Спектакль получил приз за лучший зарубежный спектакль на фестивале «Золотая маска»).
За спектакль «Отелло», показанный на Всемирной театральной олимпиаде в Москве, Някрошюс получил приз критики фестиваля «Балтийский дом», ежегодную Международную театральную премию Станиславского «За вклад в развитие мирового театра».
В 2003 состоялась премьера «Вишневого сада» А.П.Чехова. Антреприза с русскими актерами представляет собой шестичасовое действо, подготовленное за весьма краткий репетиционный период. Это первая работа Някрошюса в России, он никогда ранее не работал с русскими актерами (Л.Максакова, Е.Миронов, В.Ильин, А.Петренко).
Постановкой «Вишневого сада» Някрошюс завершил свой чеховский цикл, а новой версией рок-оперы «Ромео и Джульетта» — литовскую Шекспириану. В 2002 вернулся к Шекспиру в опере, поставив во флорентийском театре Коммунале оперу Дж.Верди «Макбет». Это первая работа режиссера в опере.
Режиссер верен себе, своему творческому методу.
«Я всегда ставлю одну и ту же пьесу, только слова разные», — говорит он.
«Азарт уходит, и доказывать уже ничего не хочется. Поначалу боишься сделать следующий спектакль хуже предыдущего, разочаровать. Потом понимаешь, что надо жить днем сегодняшним, не загадывая вперед. Надо ценить эту ежедневную жизнь. Кроме того, я не считаю режиссуру особо фундаментальной или значительной. Она вообще будто и не профессия вовсе. Мы всего лишь „переводчики“ текстов на язык сцены — ни больше ни меньше. Думаю, что режиссеры заняли чересчур важное место в искусстве и это, наверное, неправильно. Все-таки настоящие творцы — в литературе, живописи, музыке. А мы только делаем из всего этого миксы».
Някрошюс — Лауреат многих национальных и международных театральных фестивалей, лауреат Государственной Премии Литовской ССР (1983), Государственной Премии СССР (1987), Государственной Премии РФ (1999), национальной премии «Золотая Маска», международной премии Союза театров Европы «Новая театральная реальность в Европе» (1991). В 1992 признан лучшим режиссером Европы Союзом театров Европы.
Азбука собственного театра
Някрошюс создал театр самобытной сценической метафоры, в котором обходится минимумом текста и актеров, а главную роль в спектакле играют оформление, светорежиссура, музыка, пластическое решение. Так рождаются спектакли-притчи, в которых режиссер демонстрирует виртуозное владение сценическим пространством, ритмами, объемом, звуком.
Фирменный знак его театра — стихии огня и воды, это живой огонь, белый дождь (из сахара, муки, песка). Вечно актуальные Пушкин, Гоголь, Айтматов и, в особенности, Чехов и Шекспир стали основным драматургическим материалом Някрошюса. Тетралогия из чеховских спектаклей и трилогия из спектаклей Шекспира — главное его создание.
Слова
Текста в спектаклях Някрошюса часто почти нет: его нашинкованные остатки артисты выдыхают, выкрикивают и переводят в движение или в пластическую метафору. В ранних спектаклях, особенно тех, что были поставлены по классическим и всем хорошо известным текстам, такой принципиальный уход от вербального в невербальное, или от человеческого — в птичий язык, было рецептом очистить уставшие от использования слова, скажем, Чехова от патины и пыли. А в работах более поздних, поставленных на материале литовского эпоса или фольклора, текст стал равноправным «участником» поэтики: поэтому, конечно, имеет смысл слушать его по-литовски и чувствовать фактуру красивого упругого языка с множеством «ш» и специфическими гласными.
Музыка
Някрошюс практически (и фактически тоже — он поставил несколько опер, в том числе в Большом и в Ла Скала) оперный режиссер. Колоссальное количество эпизодов его яростных композиций положено на музыку; часто, почти всегда, она принадлежит «перу» Фаустаса Латенаса, любящего пересочинить известные или смутно знакомые мелодии и растворить во множестве вариаций, замешанных на глухих низких и пронзительно высоких нотах. Все это производит мощное впечатление на зрителя, расставляет эмоциональные акценты и обеспечивает саспенс.
Метафоры
Российская критика беззаветно любила и любит Някрошюса: вообще на нас он производит магическое впечатление, так что когда впервые видишь в Вильнюсе дверь его театра с маленькой табличкой Meno Fortas, не веришь своим глазам, такая она скромная. Метафорический язык Някрошюса — главное оружие режиссера, его марка, опознавательный знак. Месседж тут передается не через слова, а через зримый образ, как правило, «натурального» происхождения и нарочито грубой фактуры, но объемно и поэтически материализующий пресловутые «смыслы». Метафорой (а заодно и снарядами для игры) в «Трех сестрах» были спортивные кони, через которые летали герои, спасаясь от любви и несчастья; в «Гамлете» над авансценой висела ледяная люстра, капающая талой водой на рок-певца Мамонтоваса, игравшего заглавную роль; а деревянные, похожие на военное обмундирование, ящички за спиной присутствовали сразу в нескольких работах мастера как знак земной юдоли.
Вода, огонь и другие стихии
Тазик с кипятком, а в нем стоит хрупкая Офелия с босыми ногами и терпит душевную боль, но терпит ее физически. Горящие свечи на люстре, подвешенной над авансценой. Расползающаяся от воды бумажная рубашка Гамлета, читающего «Быть или не быть». И воздух — да, в спектаклях Някрошюса есть острое ощущение присутствия воздуха как материи, с которой работает художник и без которой не живет человек.
Железо, дерево и литовский хуторской стиль
Двуручная пила с острыми зубьями, цеп для молотьбы, деревянные колодки, корыта, топоры с огромными рубищами, кузнечная наковальня — в спектаклях режиссера, выросшего на хуторе, природа и сельскохозяйственная атрибутика присутствуют не как антураж, а как предметы, с которыми тесно взаимодействуют актеры. Натурные объекты предстают во всей своей языческой грубости и красоте, но не ради одной лишь символики (ее тут не всегда и искать-то нужно), а — опять же, функционально для актерской игры. А еще — чтоб столкнуться с человеком впрямую, помочь ему выразить скрытое психо и освободиться в этом бешеном поединке живой и неживой природы.
Юмор
Някрошюс умеет шутить и ласково, и грубо: то выводя на сцену шаловливых чеховских сестер или шекспировских ведьм, то ставя раком к сцене Вершинина с Тузенбахом. В нем, в отличие от соплеменника Римаса Туминаса, нет шуток на темы межкультурных различий, но тоже есть стремление уравновесить патетику и специфическую витальность чем-то просто смешным.
Физические «упражнения»
Переводить слово в физическое действие, не нарушая внутренней логики психической жизни персонажа, — одна из важных примет метода режиссера Някрошюса. Герои его спектаклей меряют сцену энергичными шагами, скачут на одной ноге, взлетают на «коня», наконец, протанцовывают свою сценическую жизнь как настоящий балет. Эта всеобщая охота к перемене места положения своего тела часто построена на контрапункте с тем, а что в этот момент произносится: похоже на биомеханическую «зарядку» Мейерхольда, когда смысл прямо противоположен пластическому жесту, его сопровождающему.
Владас Багдонас
Багдонас, фактурный и очень нежный артист, работал в Вильнюсском Молодежном, потом — в «Meno Fortas», сыграл главную роль в давнем шедевре Някрошюса «Пиросмани, Пиросмани» (1981), потом — Тузенбаха в «Трех сестрах» (1995), мрачного человека, поедающего все со стола, лишь бы только отсрочить свой уход на прощальную дуэль, и наконец — брутального и бешено любившего свою юную жену Отелло из одноименного спектакля 2001 года. Это как раз пример той мощи на сцене, которая делает спектакли Някрошюса исключительно притягательными для публики. Когда человек так разрезает собой пространство — чувствуешь именно физиологическую силу театра.
«Трагическая эротика»
Этот «термин» придумала питерский театровед Елена Кухта, написав замечательную статью про «Трех сестер» в 1996 году. Он очень точно выражает внутреннее томление героев, которым накачаны не только те, нервно-веселые герои ранних чеховских спектаклей Някрошюса. Трагическая эротика — тема для литовского режиссера, хоть в «Песне песней», хоть в дуэте Владаса Багдонаса и балерины Эгле Шпокайте из «Отелло». Астенического сложения, пластичные литовские актрисы и фактурные литовские актеры умеют высекать то самое, что называется «химией» взаимоотношений.
Имидж
За Някрошюсом тянется шлейф «сумрачного литовского гения». Кто первым это сказал — неизвестно, но выражение с тех пор кочует из статьи в статью. Хотелось бы придумать что-то получше, но не получается. Поглядишь на него — точно, молчаливый, правда, не такой уж и сумрачный. Наверняка гений.