Алексей Шелегов. БЕТТИ
У Вари Колесниковой были принципы, когда речь заходила о марксистско-ленинской этике, комсомольской дружбе и отношении к фашистам, но, когда речь касалась бытовых моментов — девушка терялась — правильно ли она поступает? Не сползает ли она с ленинской платформы в кювет соглашательства и мещанства и тот поцелуй с Натан Борисычем — не падение ли на самом деле? Начинающийся роман с преподавателем, старше ее на двадцать лет не придавал чистоты и безукоризненности ее комсомольской карьере. Многозначительные и хмурые взгляды сокурсников, говорили о явном неодобрении ими секретаря комсомольской ячейки, взявшейся укреплять свое влияния в институте, путем соблазнения женатого, между прочим, руководителя кафедры физики гражданина Натансона!
А что она? Натан Борисович первым начал ухаживать и Колесникова сначала несмело, а потом уже все более и более открыто начала принимать его ухаживания. Взрослая жизнь манила и зазывала чем-то неуловимо запретным и притягательным, и в то же время шокирующим и мещанским: безукоризненными манерами кавалера, букетами роз, тонкими запахами ресторанной кухни и резкими выхлопа двигателя почти уже личного автомобиля «Наташи», как называла Натана Варя.
Почти личного. Почти. Все схлопнулось в один день. Началась война, и долговязая фигура заместителя ректора Натансона в очках-велосипедах и двубортном пиджаке, чуть помаячив, потонула в пучине одной за другой волн эвакуации.
Роль комсомольских вожаков несколько поблекла, выпустив на авансцену перегоревших, усталых и немногословных военкомов.
Не призванную по возрасту или по здоровью молодежь отправляли рыть противотанковые рвы и окопы в пригород. И там, в полях, сталкиваясь с мотоциклетной разведкой гитлеровцев, подростки с ужасом и недоумением осознавали, насколько близко подошли фашисты к городу.
А Варю направили в местный зоосад, помогать готовить зверей к отправке на восток.
Возвращаясь с работы домой, она думала о покинувшем ее, по-видимому, навсегда Натан Борисыче, о том, сколько еще продержится осажденный город и о двух килограммах мяса, что ей достались не совсем праведно, по случаю, и которые она везла домой с тяжелым сердцем, привычными для русского человека вопросами и попытками договориться с собственной совестью. Судя по некоторому отчаянию на лице Вари — договариваться не получалось. Впрочем, многие в те дни вели внутренний диалог, пытаясь спастись из осажденного города, застолбить место в эвакуационном вагоне или автомобиле, добыть кусок хлеба. А кто-то и вовсе перестал обращаться к внутреннему «я», постепенно выводя для себя удобную и циничную формулу, что совесть и порядочность в военное время — это роскошь!
И без того непростая жизнь, с приходом войны, сделалась еще сложнее, жестче и аморальнее, заставляя каждого принимать непростые решения и совершать выбор.
В трамвай вошел офицер. Варя смахнула слезы, кокетливо поправила берет, и принялась якобы безучастно глазеть в окно трамвая. Осунувшийся город, натягивая на себя фронтовую шинель, незаметно порос щетиной противотанковых заграждений, покрылся пятнами маскировочных сетей, зазиял щербинами разбитых бомбежкой и артналетами домов в сжатых как зубы стройных рядах проспектов, и глядел провалившимися глазницами воронок в, разбавленную дымом и гарью, синеву неба.
Варя удивилась, отметив по пути заколоченные двери проезжаемых коммерческих магазинов: «Это еще что такое? Когда успели?» С некоторых из них были уже сняты вывески.
Варя обернулась к офицеру, сидевшему неподалеку, помусолила взглядом его петлицы, но так и не определив звания, обратилась к нему:
— Товарищ командир, вы не знаете, почему магазины «Особторга» закрывают?
— Распоряжение товарища Павлова!
«Павлов, Павлов — да кто такой этот Павлов?» — силилась и не могла вспомнить Колесникова.
— Это который из «Облпотребсоюза» или продотдела? — наугад спросила она.
— Дмитрий Васильевич, — министр торговли РСФСР, позавчера был назначен уполномоченным Госкомитета Обороны по обеспечению населения города и войск фронта продовольствием, — строго и назидательно отбарабанил военный.
Тон офицера не понравился Варе, она нахмурилась и снова отвернулась к окну. Хмурые взгляды прохожих, провожавших встречный трамвай, скользили по его стеклам, не задерживаясь на равнодушном лице Колесниковой, не находя в нем ни поддержки, ни сочувствия. Пешеходы отводили глаза, продолжая и дальше торопливо и беспокойно толкать свои коляски, нести чемоданы, тащить узлы и свертки.
Варя вошла в парадную, дверь, притянутая пружиной, гулко хлопнула за спиной, когда она уже взбежала по выщербленным ступеням и нащупала в кармане ключи.
Когда Варя вошла в комнату, пятилетний брат и мама на мгновение обернулись на скрип двери. Мальчик увлеченно играл в углу. Столкнувшиеся друг с другом автомобиль и поезд никак не могли разъехаться, игрушечные звери были рассажены в кузов и по платформам, а Алешка, широко раскинув руки, гудел, как бомбардировщик, сбрасывая на плюшевых зайцев и медведей кубики и кегли.
— Алеша, перестань! — мать стояла перед окном с заломленными руками и смотрела, как половину неба закрыла дымовая пелена от далекого пожара. Тошнотворная гарь просачивалась даже через закрытое окно.
Мальчик, словно не слыша, снова заходил на воображаемый вираж:
— Гу-у-у!
Варя, ловко, одной рукой виртуозно повесив авоську со свертком на спинку стула, другой рукой схватила мальчонку за шиворот, тряхнула и закричала:
— Хватит! Ты что, не слышишь?!
Алешка выронил игрушки и заревел.
— Ну, зачем ты так? Он же маленький! — обернувшись, упрекнула Варю мама.
— Маленький… — недовольно скривила рот Варя, — на войне дети взрослеют быстро!
Мать, поднимая на руки хнычущего малыша, с укором посмотрела на дочь.
— Где-то большой пожар после бомбежки, — с беспокойством сказала Елена Петровна.
— Склады́ горят. Второй день. До сих пор потушить не могут. На улице вонь невыносимая от сожженных продуктов. Зоосаду нашему тоже досталось. Да, впрочем, и всему городу.
— Как ты можешь так спокойно говорить об этом, Варя!
— Не знаю, — задумчиво ответила девушка, — могу и все.
— А это что за сверток?
— Мясо. Два килограмма.
— Правда, мясо? — обрадованно воскликнула Елена Петровна, — вам паек выдали?! Два килограмма — да это же сокровище! Сейчас Алешку накормлю!
— Да-а-а, паек, — хмуро отозвалась Варя.
Елена Петровна энергично поставила наземь успокоившегося сына и, схватив сверток, вышла из комнаты.
Варя шлепнулась на диван, накручивая на палец прядь волос и мурлыча под нос какой-то фокстрот.
На кухне возилась соседка. Она угрюмо посмотрела на воодушевленную Елену Петровну.
Старшая Колесникова развернула бумагу.
— Варя! — позвала она.
Дочь не откликалась.
— Варвара! — уже с силой швырнула свой зов Елена Петровна в чрево коммунального коридора.
— Ну что еще? — заворчала Варя, нехотя встав с дивана, и по пути в кухню досадливо пнула ногою мячик.
Освобожденный диван загудел пружинами, распрямляя свои внутренности.
— Какое-то оно странное, не находишь? — Елена Петровна склонила голову над свертком и принюхалась.
— Я же тебе говорила, что и наш зоосад пострадал от бомбежки, — полушепотом начала Варя, искоса посматривая на соседку.
— Так это не паек? Чье, это мясо? — озадаченно спросила Елена Петровна.
— Позавчера бомбой убило слона, точнее, слониху, — вполголоса начала дочь, — сверху спустили распоряжение — тушу быстро и без шума расчленить и закопать на территории зоосада. Камарин расстарался, сделал все быстро, но нашлись люди — зачем же добру пропадать? Что-то оставили себе. В конце концов, все брали — и я взяла! — уже в полный голос раздраженно закончила Варя.
— Оно вообще съедобное? Готовить его как?
— Не знаю, не знаю! Ручьев говорит, съедобное. Мол, древние люди на мамонтов охотились, а слоны — их прямые потомки — мамонтов этих.
— Ладно. Потушить попробую для начала, — захлопотала Елена Петровна, не замечая завистливых взглядов соседки, помешивающей что-то в большой кастрюле.
— Варя, накрывай стол! — скомандовала Елена Петровна, разжигая примус, и скоро по всей квартире разошелся тяжелый мясной дух.
Варя расставила тарелки, разложила приборы, лихо по по-ресторанному закрутила салфетки. Запустила патефон, и, покачивая бедрами, стала кружить вокруг стола, поднося к нему расползшиеся по комнате стулья.
Спустя какое-то время с дымящейся кастрюлькой в комнату влетела возбужденная Елена Петровна.
Алешка уже сидел за столом, покачивая недостающими до пола ногами, и, барабанил ложкой по столу, улыбаясь во весь рот. Варя запихивала за ворот его рубашонки салфетку, от которой, смеясь, мальчик все время хотел избавиться, роняя на пол ложку.
— Ну, налетайте! По-моему, получилось неплохо! — радостно суетилась хозяйка, ставя в центр стола на подставку посудину и накладывая поочередно каждому в тарелку исходящего паром гуляша.
— Алеша, не балуйся! Ешь! — строго прикрикнула на него мама.
Сын успокоился и стал серьезным.
— У-у, вкуснятина, мяско! — дула на содержимое ложки Елена Петровна и улыбалась. Алешка тоже подцепил кусочек и отправил его в рот.
— Ну, как, вкусно? — задорно спросила сына мать.
— Угу! — кивнул головой Алешка.
— Ну вот, — с удовлетворением констатировала Елена Петровна, — непростая задача с экзотическим мясом была решена с ходу и малыми силами.
Варя все это время сидела полубоком к столу и ничего не ела, тихонечко позвякивая вилкой о край тарелки, поглядывая то на брата, то на мать.
— Уточку мы ели, помнишь? Курочку мы ели. Барашка… А теперь — слоника попробуем, да? — сюсюкала довольная Елена Петровна.
Алешка радостно кивал головой, но на слове «слоник» словно споткнулся, сияющее его лицо обронило беспечное выражение, уступив место растерянности. Мальчик озадаченно скользнул взглядом по комоду, где гордо вышагивало большое семейство фарфоровых слонов — папа, мама, а дальше мал, мала меньше шли их детки, потом упер зенки в сестру, но та продолжала, покачивая ногой, невозмутимо играть со столовыми приборами.
Блюдца больших глаз мальчика наполнились слезами, а губки задрожали. Он вспомнил добродушную слониху из городского зоосада, с умными и ласковыми, как у мамы глазами, которая показывала разные трюки и забавно складывала хобот колечком, приводя в неописуемый восторг детвору.
— Бетти… — выдохнул Алешка.
— Бетти, Бетти. Убило ее позавчера, — зло и в то же время сдавленно отозвалась старшая сестра.
Дыхание у Алешки перехватило, накатившиеся слезы брызнули из глаз, из раскрывшегося рта вывалился на белоснежную скатерть непрожеванный кусочек мяса.
— А-а! — в полный голос заревел мальчик, — Бетти!
— Ну, зачем, зачем ты сказала? — засуетилась Елена Петровна, яростно глядя на дочь.
— Ты сама первая начала — уточка, барашек, — передразнила мать Варя.
— Ох, доведете вы меня, ох, доведете! — выдергивая из-за ворота Алешкиной рубашонки салфетку, закричала мать.
Она вытерла ею сопли и слезы с лица сына, подхватила злосчастную кастрюльку и бросилась на кухню. Там кинув ее на тумбу, она упала на табурет и разрыдалась. Соседка, варившая на кухне щи, выдержав паузу и дав старшей Колесниковой отреветь свое всласть, подошла к Елене Петровне, и, погладив ее по плечу, сказала:
— Лен, ты отдай мне это мясо, а я тебе взамен отсыплю крупы, муки и масла дам в придачу. У меня три мужика — их кормить надо. Что им эта пустая капуста? Один в милиции, а два под броней на заводе. Я в щи положу — они и разбираться не станут — мясо и мясо.
— Да, пожалуй, что так, — успокоившись, согласилась Елена Петровна.
— Ну, вот и хорошо, — оживилась соседка, — муки от души насыплю, ее у меня много, риса поменьше, но тоже в достатке. Хуже всего с маслом…
Как обстоят дела с маслом, Елена Петровна так и не узнала. Монотонную и хлопотливую речь соседки заглушил истошный вой сирены воздушной тревоги. Надо было, не теряя времени, срочно спускаться в сырой и неуютный подвал бомбоубежища.