Алексей Шелегов. ДУБИНУШКА
1 (1941)
Погожим летним днем в одну из контор в самом центре Бруклина зашел импозантный мужчина, с чуть высокомерной полуулыбкой на лице. Одет он был в двубортный костюм, лоферы, шляпу Stetson playboy. Под мышкой он держал сложенную газету.
В офисе за длинным столом переговоров сидел в одиночестве другой мужчина голливудской наружности с отсутствующим взглядом и методично накачивался виски. Ворот его рубахи был разорван, а галстук валялся на полу.
— Полюбуйся, Багси, эти ублюдки начали уже шерудить на Востоке! Мало мы в тридцатые по Манхэттену гоняли этих засранцев из Германо-американского союза! Их тогда не бить — их убивать надо было! — нервно сказал вошедший, швырнув на стол газету и шляпу.
— Эти свиньи вошли во вкус и ударили по Советам 22 июня, а 23-го уже заняли мой Гродно. Мой маленький славный Гродно! Азохен вэй! — продолжил он, взяв чистый стакан и плеснув туда виски.
— Ну и что? — пьяный мужчина поднял на собеседника мутные глаза.
— Как что? Багси, твои же корни в России, твои родители из Лети́чева! Немцы же там все вверх дном перевернут, всем евреям цугундер устроят!
Вошедший выудил из чрева холодильника несколько кубиков льда, и бросил их в стакан. Лед в виски начал потрескивать и лопаться.
— Меер, не называй меня Багси! Я родился в Америке! Я — американец. И этим все сказано!
— Вот как? Извини, Бенджамен! Так ты оказывается даже не еврей? Ты — американец? Вот новости! Впрочем, так удобнее. Джейкоб Гузик тоже забыл, что он на самом деле Яша, а Луис Лепке, что он просто сраный Лейба! Куды мы ко́>>тимся? Ну, что ж, пойду к итальяшкам, может Сальваторе проникнется ко мне бо́>>льшим сочувствием, чем мои собственные земляки!
Меер Лански, сплюнул на пол? и не выпив ни капли, поставил стакан на стол. Вышел он, громко хлопнув дверью.
Багси Сигел отодвинул бутыль и развернул газету.
2
— Фрицы — ублюдки! А Италия у них союзник! — кричал пьяный Меер.
— Лански, дружище, что с тобой? Ты же никогда не напиваешься!
— Вы, итальянцы, поддерживаете этого ублюдка фюрера? И этого своего говнюка Муссолини?
— Меер, мы здесь все американцы! Мы никого не поддерживаем! Пускай они там у себя в Европе глотки рвут друг другу! А нам-то зачем здесь ссориться? Нам какое до них дело?
— Это я уже слышал. Американцы! Еще один американец! Я покинул Россию, когда мне было почти десять, и я хорошо запомнил свою Родину, я отлично помню ребят, с которыми там рос. Ты оставил Сицилию, когда тебе было двенадцать. А людей, чем они становятся старше — сильнее тянет в родные края. Ты не испытываешь ностальгии, дружище?
Мне сейчас сорок. Я всего лишь тридцать лет здесь. Но те десять лет становления гораздо важнее и значительнее этих тридцати. Америка — страна переселенцев! Американец — это вообще не национальность! Вы, Сицилийцысицилийцы, это понимаете, и поэтому не итальянец не может стать членом Коза Ностры! В 1929 тебя отмутузили до полусмерти — зрение в левом глазу так не восстановилось — зато ты после этого стал лучше соображать! Всю эту шушеру разношерстную ты в одну корпорацию, в один синдикат собрал! А в вопросах политики вы все так же проявляете осторожность…
— Правительство сохраняет нейтралитет, — пытался урезонить оппонента Сальваторе.
— Посмотрит у кого перевес, и займет сторону сильнейшего?! — неистовствовал Лански.
— Ну, зачем же так буквально? Ничего, кроме бизнеса. И вообще, Меер, ты говоришь, как социалист на митинге или конгрессмен на выборах!
— А что, я бы и стал конгрессменом, если бы родился здесь, в приличной семье, получил бы хорошее образование. Но у меня отец — сапожник! У тебя мелкий торговец! И все мы иммигранты! Но у нас есть Родина. И это не Америка! Хотя она дала нам все. Сколько ни корми черномазого взбитыми сливками — он белым не станет! Так и я, как ни ряжусь под добропорядочного американца, а все равно жид.
Я помнил об этом и в России, и в Америке, и в 1939-м я помнил об этом, когда по поручению синдиката утрясал дела по игорному бизнесу на Кубе с президентом Батистой. В Гавану прибыл пароход с евреями-беженцами из нацистской Европы. И власти попытались завернуть судно обратно! Люди вырвались из ада! И вы, все, кто сохраняет нейтралитет, в том числе и ты, Сальваторе, хотели отправить их назад?! К мясникам, на расправу, на смерть?!
Я этому ублюдку Батисто пообещал заплатить из своих денег за расселение каждого из евреев по 500 долларов и по возможности поддерживать их, пока они не адаптируются. Причем, гораздо большая сумма ушла на взятки миграционным чиновникам и правительству! Сальваторе, вы везде хотите сохранять нейтралитет?! Не выйдет! Вы что, не понимаете, что война идет уже здесь? Перл-Харбор — лучшее тому подтверждение!
В дверях ресторана появился Багси Сигел.
— О, Сигел, дружище, ты вовремя! Позаботься о Меере — он что-то сегодня чересчур патриотично настроен, и, видимо, поэтому перебрал, — сверкнул своей знаменитой улыбкой Лаки Лучано.
— Багси, не прикасайся ко мне! Я в состоянии позаботиться о себе сам! — заворчал Меер, — лучше налейте-ка мне еще!
3 (1943)
— Багси, ко мне приходили люди из правительства, а точнее, из военно-морской разведки. Они хотят, чтобы мы помогали им находить немецких агентов и диверсантов, которых забрасывают к нам на побережье с помощью подводных лодок. Немцев интересуют верфи и гавань. Но наши люди есть везде. Они и будут отслеживают отслеживать чужаков. За это они обещали освободить Лучано.
Еще я переговорил с ними, можно ли будет передать денег Советам на танк или, скажем, самолет. Я слыхал что так делают. Люди из правительства сказали — помогут и с этим. Представляешь, соберем «красным» деньжат на бомбардировщик, от Манхэттенских парней, бывших соотечественников, а они как жахнут этой дубиной по всей фашистской сволочи! Там сейчас самое пекло! Можно было бы, конечно, залезть в кубышку и достать бабки, но это будет не то, как-то по-стариковски. Хотелось бы настоящего дела, чтобы от души, с огоньком, и именно собрать! Предлагаю поработать сверхурочно. Ну, скажем, остановимся на сумме в триста тысяч для начала. Не знаешь, кстати, сколько стоит самолет? Нет? Транспарант повесим «Все для фронта — все для Победы!» И врежем, как это у них — по-стахановски!
— По-стахановски?! Это что за хрень такая, Меер?
— Газеты надо читать! Ну, это значит с перевыполнением плана, нормы, в две смены в общем…
— Что?! Ты еще красные банты повяжи! — Багси сплюнул.
— Ну, банты — это, пожалуй, перебор, а вот, скажем, красные гвоздики в петлицу воткнуть можно было бы. И как отличительный знак, и как символ акции.
— О-ой! — хлопнув себя ладонями по коленям, поднялся с дивана Сигал.
4
Лански не шутил, когда говорил, про транспарант. На куске красного кумача он заказал надпись «All for the front — all for the Victory!» — и повесил ее в конторе. Кусок красной ткани тестировал всех посетителей как лакмусовая бумажка — одних он, как быков, бесил, других приводил в восторг.
— Черт! Здесь что, все с ума посходили! Гангстеры скоро перекрасятся в красных, и тогда правительственной комиссии не избежать! Нам это надо?
Меер Лански, с воткнутой в петлицу гвоздикой носился как заведенный. Его бедная женушка и так видевшая его не часто, в основном в ночи зачатия их детей, совсем забыла, как он выглядит.
Конечно, основную выручку приносил игорный бизнес, но Лански хотел, чтобы поучаствовали все. В благотворительный саквояж ссыпа́>>лся процент и от рэкета, и от торговли женщинами, и от продажи кокаина.
Лански умилил тот факт, что девочки из борделя на Мотт-стрит, где жили в основном выходцы из России, собрали от себя лично тонюсенькую пачку однодолларовых купюр. Меер сначала чуть не прослезился, а затем просиял — не этот ли факт говорил, что он на правильном пути!
5
В отдельный кабинет ресторана заглянул метрдотель Кац: «Все ли хорошо?» Так поступать было не принято — там сидели серьезные люди из мафии, но Кац знал этих ребят еще совсем юными начинающими бутлегерами — Меер, Багси, Лучано — и поэтому взял на себя такую смелость.
— Друзья, мы наконец-то близки к тому, чтобы собрать означенную сумму! И я хотел бы это сегодня отметить! — провозглашал в этот минуту тост Лански.
— Дружище Кац, попроси музыкантов, пускай они сыграют что-нибудь русское, — негромко произнес он в сторону, чтобы слышал только метрдотель.
— Да, мистер Меер, я сейчас распоряжусь.
Спустя какое-то время Кац растерянно притрусил к закрытому портьерой столику гангстеров.
— Простите, мистер Лански — музыканты ничего не знают русского! Они могут новинки джаза, популярные песенки, в конце концов из классической музыки что-то… Но русского они не знают ничего!
— Как? Там что, нет выходцев из России? Черт! Даю вам срок — через пять дней, когда мы соберем нужную сумму, мы опять приедем к вам! Чтобы к этому времени они разучили хотя бы несколько русских мелодий!
— Каких, например, мистер Лански? «Дубинушку» или «Смело, товарищи, в ногу»?
— Мало вам проблем, Кац, вы еще «Интернационал» придумайте сыграть! Хотя видите, вот вы сразу подобрали нужный репертуарчик! Старая школа! Но давайте что-нибудь полегче — «Конфетки-бараночки» там, «Калинку», «Очи черные», в конце концов, знаете, и «Дубинушка» вполне подойдет! Идите, Кац, и смотрите — не подведите меня!
— Слушаюсь, мистер Лански!
— Друзья, минутку внимания! В следующий раз мы будем здесь закусывать под русские песни!
6
Через неделю к советскому посольству в Вашингтоне на 16-й улице подкатил новенький «Buick Super». Когда скрипнули тормоза авто, на пропускном посту полпредства зазвонил телефон. Часовой проговорил с четверть минуты, расстегнул кобуру и стал внимательно следить за машиной. Из роскошного автомобиля «business coupe» вышли двое одетых с иголочки господ. В петлицах у них было по красной гвоздике. Один из них вытащил из багажника увесистый саквояж. Подойдя к ограде посольства, господа взяли саквояж с разных сторон, раскачали его как мешок и перебросили через высокую ограду. Кожаный саквояж плюхнулся на брусчатку двора, подняв небольшое облачко пыли. Словно ожидавший этого на тротуаре фотограф несколько раз щелкнул затвором камеры. Одарив, лишь на мгновение слегка растерявшегося, молодого часового ослепительными улыбками, и молниями фотовспышек, господа поблагодарили фотографа:
— Спасибо, Джек!
— Будет уже в завтрашнем номере! — проблеял на их благодарность журналист.
Один из господ подошел к фотографу и сунул ему в нагрудный карман купюру, а другой красную гвоздику.
Затем эти двое неспешно сели в лимузин и укатили.
Мгновенно появившийся из-за угла начальник охраны посольства прихрамывая подбежал к саквояжу и бросил часовому:
— Савченко, все прошло спокойно?
Часовой кивнул.
Затем майор поднял с земли за ручку саквояж и, охая, потащил его к черному входу посольства. Сбоку к саквояжу была приколота красная гвоздика.
7
— А он что?
— Да говорю вам, часовой чуть в штаны не наложил, когда мы перебросили деньги через ограду! А вдруг там бомба? Стоит, глазами хлопает и не знает, что делать! Пока начальник караула не прибежал!
— Аха-ха! Любишь ты, Лански, всякие коленца выкидывать! А если бы он начал стрелять? — деланно забеспокоился Лучано.
— Их заранее предупредили люди из правительства. Что так нужно для прессы, ну и нам для куражу! Только трястись пришлось четыре часа в машине до русской резиденции в Вашингтоне, а потом обратно!
— Ну, овчинка стоила выделки! Кажется, так говорят русские? Шикарно ты обставил, Лански, мероприятие, шикарно! Ну, что же, предлагаю за это выпить!
— Отличная мысль, Лучано! Кац, Кац, ты где?
— Я здесь мистер Лански!
— Слушай, дружище Кац, пускай оркестр сыграет «Дубинушку»! Стой, стой! А потом «Очи черные»!
— Слушаюсь!