Элли Флорес. Маленький грамофон фрау Майнер

Апрельский воздух после душноватой приходской церкви пьянил, как лучшее вино в мире. Славный воскресный денек, право слово: кругом уже началось движение земных соков, и взбухшие почки на деревьях и юная пышная травка радовали глаз, как никогда.

Фрау Анна Майнер вдохнула полной грудью и улыбнулась, затем поправила перчатки, лучшую черную шляпку, украшенную желтой розочкой с листочками из атласа, и пошла к своей старенькой одноколке, в которую запрягла нынче такую же старенькую и смирную кобылку Губошлепку. По пути она мельком взглянула на дородную жену мэра Швертберга, как раз садившуюся в новенький черный автомобиль, и столпившихся вокруг подружек-подлиз, все старавшихся урвать у «лучшей в мире дамы» хоть словечко похвалы.

В том страшном феврале, помнится, госпожа мэрша была одной из тех, кто активно помогал СС и фольксштурму ловить сбежавших из лагеря советских пленных. И она не просто поила их чаем со свежей сдобой, о нет... А лично выезжала с одним из поисковых отрядов, приговаривая при этом: «Я обязана найти тех, кто может сожрать наших невинных деточек, пока не поздно!». Вместе с мужчинами она, как говорят, избивала пойманных пленников, плевала им в лица, оскорбляла... И после спокойно шла на воскресную службу и открывала роскошный, переплетенный в светло-синюю кожу и тисненный золотом молитвенник. Вот так просто, вопреки всем слова Евангелия о милости к слабым и отчаявшимся.

Поежившись, Анна отвернулась и ловко взобралась по ступенькам откидной лесенки в повозку, взяла поводья и скомандовала кобылке трогаться.

Дорога ее лежала на родной хутор, к Паулю и малышу Францику, к старому свекру, ко всей живности, что так настойчиво и неустанно просила ее ласки и пищи. Заботясь о них, Анна забывала о страшных новостях, о неумолимо придвигавшейся к ним линии фронта, об истерических выкриках фашистских вождей о том, что победа все равно будет за ними, и пусть только какой-то враг народа попробует усомниться в этом... Если бы она могла, то залепила себе уши воском, правда, остались бы еще глаза, нос, руки, а ведь они тоже несли дурные вести.

Спасала только любовь и надежда. Анна повторяла про себя это снова и снова, пока не показалась родная крыша, а рядом — здоровенный, построенный еще свекром сарай для сена. Неподалеку был зерновой амбар, за ним — маленькая конюшня, коровник и козлятник с курятником. Их с Паулем хозяйство было не сказать чтобы большим, но хорошим, и по крайней мере до войны всего хватало.

С наступлением войны все изменилось. Медленно поползли вверх налоги; покупка необходимых семян и кое-какого инвентаря становилась все дороже, росли расходы на удобрения, а еще нужно было покупать одежку и обувь растущему Францику, да и учебники, и подарки учителям на праздники тоже стоили немало. Умерла свекровь Мария, а свекор Эмиль совсем сдал и только сидел в кресле-качалке круглыми сутками, покуривая трубочку. Но и это бы ничего, однако в 1943 году, в декабре, Пауль повредил спину, разгружая с приятелем большую фуру с молоком. Вот тогда Анна и поняла жалобы уже покойной матери, которая после смерти супруга осталась тянуть свою ферму с пятью детьми мал-мала меньше: «Женщине нужно быть из железа и камня, чтобы управляться одной на этой земле».

Анна никогда не считала себя железной или каменной, наоборот, и мать, и Пауль частенько называли ее «нежной пампушечкой». Но увидев искаженное болью лицо мужа и услышав его тихие стоны сквозь сцепленные зубы, она будто проснулась и обрела невиданные прежде силы. Несколько месяцев сразу после несчастного случая были самыми тяжкими — она разрывалась на части, мечась между больницей, куда положили Пауля, и фермой со свекром и сыном, а нанять хотя бы одного нормального работника в помощь оказалось невозможно, вся молодежь была на фронте, а оставшиеся и так трудились как пчелки у себя на участках.

Однако и после того, как Пауля подлечили и отправили домой, легче не стало. Работать, как прежде, он пока не мог — врач на сей счет дал строжайшие распоряжения. Эмиль же хоть и старался быть полезным, из-за возраста и болячек многого не тянул. Пришлось сократить поголовье скота, оставив всего двух лучших дойных коров и трех пуховых козочек-ангорок, да две дюжины кур с петушком-забиякой. И даже так Анна сбивалась с ног с раннего утра до позднего вечера. Прошлогодняя посевная прошла как в тумане, слава Богу, тогда удалось-таки отыскать двух ребят-старшеклассников, которые согласились помогать за небольшую плату. Осенью, к сбору урожая, их уже призвали, и Анна вновь неистово ездила по округе, умоляя соседей прийти на помощь.

К счастью, они были у всех на хорошем счету. Урожай собрали быстро, он был обильным, и Анна выдохнула, надеясь, что уж в эту зиму они проживут мирно в своем углу.

А потом пришел февраль...

***

Францика не было ни в гостиной, ни в кухне, ни в его комнате. Она сразу поняла, куда неслух убежал в ее отсутствие.

Входя в сарай, она привычно обернулась и всмотрелась в дорогу — точно никого? Точно. Значит, можно зайти ненадолго, только двери оставить нараспашку, чтобы местность все же просматривалась изнутри.

Смех мальчика и мужчины был тихим, заразительным и таким... Обычным. Анна подняла глаза: наверху, за маленькими тючками сена, виднелась вихрастая светлая головка. Его собеседника видно не было, за эти месяцы привычка прятаться, как мышь, срослась с ним и стала второй натурой.

— Эй, как вы там? — Анна медленно взобралась по приставной лестнице, про себя отмечая, что та совсем расшаталась. Надо бы позвать плотника, да все недосуг. — Все хорошо?

— Да, мама, все отлично! — Сынишка выполз на четвереньках, как щенок, отряхнулся тоже по-щенячьи и наконец встал. На его губах, с облегчением отметила мать, была широкая искренняя улыбка. — Иван научил меня играть в шахматы лучше папы! Теперь-то я его точно обыграю, и тогда звание «шахматного короля» школы точно достанется мне!

— Милый, иди ко мне, — она раскрыла объятия, и мальчик подбежал и уткнулся в ее живот. — Помнишь, что я говорила тебе об азарте? Он только кружит голову, и из-за него люди делают ошибки. Так что не гонись за званиями, достаточно и того, что ты сам знаешь — в шахматах ты очень хорош. Договорились?

Францик с восхищением посмотрел на нее снизу:

— Ты самая умная в мире, мамочка! Можно идти на кухню и ставить чайник, чтобы мы все попировали в честь воскресенья?

— Конечно, — и Анна ответила улыбкой вихрастику, а потом проследила, как он спускается вниз и мчится на улицу и дальше к дому.

Она подошла к уютному и укромному гнездышку, где лежал с забинтованными ногами русский. Иван. Его фамилии она не знала до сих пор, он уверял, что так лучше для них всех.

Русский смотрел такими же серыми уверенными глазами, как и ее Пауль. Они с мужем вообще были удивительно схожи, и это, помимо простой жалости, стало причиной тогдашнего ее решения спрятать беглеца тут. Плечи у Ивана были поуже, ноги подлиннее, и скулы острее, вот и вся разница, пожалуй... И еще взгляд — в нем затаился страх, но поверх него лежала громадная, неубиваемая ничем и никем решимость.

— Что говорят, Аннушка? — голос у него был хриплым, тихим, акцент очень явственным, поскольку по его признанию, немецкий в его школе преподавали недолго и плохо. — Наши еще не пришли?

— Пока нет. Но по всему видно, что скоро. — Она нагнулась, привычно поправила толстый, набитый соломой валик за его спиной, и он изменил позу, сел удобнее. Сама присела рядом, стараясь не испачкать парадную юбку. — Я очень боюсь... Когда ваши придут, они будут мстить за все, что причинил Гитлер.

Иван замотал головой. Слипшиеся от пота темные волосы упали на высокий умный лоб, оттенив лихорадочно вспыхнувшие глаза. Брился он теперь только раз в неделю, потому что она не успевала обслуживать столько мужчин, да еще с оглядкой на полицию.

— Нет, нет, ты не права. Мы... Понимаешь, мы горячи в бою и беспощадны к тем, кто бьется с нами с оружием в руках. Но мстить детям и женщинам? Мстить старикам и инвалидам? Нет, Аннушка, это было бы предательством всего, во что мы верим как коммунисты и жители лучшей в мире страны.

Она прикусила язык, удерживая язвительный ответ, и вместо этого произнесла иное:

— Ты обещал написать письмо на тот случай, если...

— Да, конечно, — он сунул руку в рассыпанную рядом солому и выудил конверт с надписью на загадочном русском языке. — Тут два письма — моей маме Клавдии и невесте Наташе. Спрячь их как следует, пожалуйста. И скажи — если вдруг заберут и вас, кто отправит письма?

— Если нас заберут... — Она помолчала, потом продолжила очень задумчиво и протяжно: — Я сразу скажу, что ты угрожал сжечь нас за неподчинение, и наставил ружье на Францика, взяв его в заложники. Словом, что ты меня перехитрил. Мне поверят. А если и нет... В любом случае письма пролежат в тайнике и попадут в руки тем, кто придет тут жить много лет спустя. Остается надеяться на их совесть.

— Совесть? — Иван ухмыльнулся, румянец на скулах выступил ярче. Он бросил взгляд на лежавшее рядом старое ружье-двустволку. — Скажи мне кто год назад в Маутхаузене, что у немцев бывает совесть...

— У австрийцев, — перебила Анна строго. — Ты не путай... Мы все же не одно и то же. И потом, теперь ты познакомился с нашей семьей и можешь верить — мы люди честные.

Его ухмылка стала шире. К своему неудовольствию, Анна ощутила давно забытый из-за немощи Пауля плотский позыв и тут же отругала себя за это. Фу, в божий день — и такие страсти!

— Ладно, вашу семью я соглашусь считать честными, так и быть. Ступай в дом, кажется, я что-то слышал. — Иван приподнялся и напрягся, как ищейка посреди обложивших его волков

Она быстро встала и поспешила к лестнице. Иван не ошибся — когда дорога вновь стала видна, на ней была быстро увеличивавшаяся точка. Машина.

Анна стремительно захлопнула двери сарая, положила на место засов и полетела к дому, словно вспугнутая голубка.

***

Клаус Хофер возвышался посреди чистенькой кухни, напоминая высеченное из гранита чудище допотопных времен. Его лицо было похоже на человеческое разве что наличием глаз, носа и рта, но и они почти спрятались за буйной порослью каштановых с проседью волос. Задрав головку, Францик с почтением взирал на господина лесника, группенфюрера местного отделения фольксштурма и одного из лучших стрелков округа.

— Ну-с, малыш, — прогудел бас визитера, — как дела у тебя в юнгфольке? Слышал, тебя хвалят за образцовые успехи в учебе и начальной военной подготовке?

— Да, господин группенфюрер, — закивал Францик, — все верно. У меня уже собраны все звездочки отличия от учителя и есть две малые медали за военную подготовку. Но мама и папа говорят, что стрелять мне не придется.

— Не придется? Ну что ты, малыш, сейчас даже такие, как ты, едут на фронт и стреляют в проклятых русских! — Хофер шутливо погрозил мальчику пальцем, напоминавшим сардельку. — И зарабатывают себе славу в веках как патриоты! Вот какова участь каждого сына Фатерлянда! О, фрау Майнер, рад вас видеть.

— И я рада, — Анна принужденно улыбалась, хотя все в ней вопило от ужаса. — Но право, Францику рано ехать на фронт, ему всего десять... И поверьте, он тут делает все для победы, например, вяжет носки и шарфы для воинов вместе со мной, рисует ободряющие картинки и вырезает значки с лозунгами для тех, кому не безразличны судьбы Фатерлянда.

— Прекрасно, прекрасно, пусть так и делает дальше, — усищи Хофера зашевелились, он причмокнул губами. — Я, собственно, отчего вас навестил, фрау Майнер — доходят слухи, что из гнусных тараканов, сбежавших зимой из блока смерти, есть еще уцелевшие. Это недопустимо для господина мэра и бросает тень на его верность Гитлеру. Поэтому я вчера поднял своих ребят, и мы прочесываем по-новой все окрестные хутора. Разрешите осмотреть и ваши владения?

Сердце Анны остановилось. Буквально. На какой-то миг она ясно увидела, как летит к лампе крохотная мошка, очнувшаяся после зимней спячки, услышала, как свистит закипевший на плите чайник, учуяла густой звериный запах, исходивший от лесника. Но она все так же ясно улыбалась.

— Разумеется, я вас сама провожу куда захотите, господин группенфюрер. — И жестом указала на дверь, которая вела во внутренний двор.

Перехватив взгляд сына, Анна одними бровями напомнила ему об уговоре: «Не мешай. К отцу». Тот послушно удалился в комнату Пауля, и вскоре оттуда послышался разговор.

Свекор должен дремать у себя, как обычно. Пусть не просыпается, пожалуйста!

— Только минутку, — будто бы спохватилась она, — я сейчас включу для Пауля любимую оперетту, а то в последнюю неделю боли в спине вовсе его замучили. И не хотите ли чашечку свежего цикорного кофе с ореховым печеньем, а, господин группенфюрер? Или может, рюмочку отличнейшей ежевичной настойки по моему секретному рецепту?

— Ох, вы соблазните и святого, — расхохотался Хофер. — Хорошо, пять минут — и идем.

Пластинка легла под иглу, граммофон начала века, блеснув раструбом и полированными деревянными бочками, запел хрустальную арию Маргит из «Там, где жаворонок поет» Легара. Звук шел на максимуме. Это был условный сигнал для русского о приближающейся угрозе, и Анна надеялась, что тот не натворит глупостей и на сей раз.

Группенфюрер благодушно попивал кофе, хрустел печеньем и косился на любезно налитую рюмочку настойки. Пригубив и крякнув от наслаждения, он махом ее допил и разгладил усищи.

— Вы истинная арийка, моя милая Аннхен, и попомните мои слова — фюрер вас не забудет. Идем скорее, мне еще нужно успеть к трем вашим соседям и попасть засветло к приятелю в городе.

В сарае было тихо. Анна наблюдала за тем, как Хофер совал нос по углам, тыкал вилами стога сена, ворошил связки соломы у дальней стены. Наконец он выпрямился и шумно выдохнул.

— Ох, я не так крепок, как в юности... А, вон лестница — придется слазить, ничего не попишешь...

— А давайте-ка я? Она старая, у вас крупная фигура, ступеньки могут не выдержать. Не хочу, чтобы Фатерлянд лишился такого грозного бойца по глупой случайности, — нежно улыбнулась Анна, присовокупив и взмах длинных ресниц. — Тем более, там могут быть крысы, а они грызут смазанные смальцем сапоги вроде ваших за милую душеньку!

Группенфюрер подскочил и нахмурился, став еще более уродливым.

— Гм, гм... Однако вы правы, милая фрау Майнер, и кости, и сапоги мне очень дороги. Давайте-ка, и доложите мне о результатах, а я пока вернусь к вашей волшебной настоечке в кухню.

Под прицелом его свиных глазок Анна поднялась на второй этаж сарая и... Наткнулась прямо на дула двустволки. Иван смотрел поверх прицела, и от его взгляда она снова заледенела — теперь там горела всепоглощающая ненависть.

Анна успокаивающе подняла руки ладонями вверх и прошептала:

— Он внизу, не поднимется, скоро уйдет!

Мгновение, показавшееся ей вечностью, русский держал ее на прицеле. Затем ружье очень медленно опустилось, и Анна выдохнула, как недавно незваный гость.

Он был бледным, как выбеленная стена курятника, подумалось ей. И как будто... Смирившимся.

Торопливо спустившись, она побежала в дом. Группенфюрер уже успел ополовинить бутылку настойки, и хотя та была крепка, хмель его разве что чуть подбодрил. Вот уж дюжий боров, хоть топориком его коли — не расколется!

Она сама не помнила, как болтала невнятицу, как выпроваживала его, нежно подталкивая к выходу и помахивая платочком вслед машине.

Едва пыльный след улегся, Анна Майнер рухнула на стул посреди кухни и заплакала навзрыд, как маленькая девочка.

Чьи-то маленькие крепкие ладошки обняли ее сзади, и сын сказал:

— Мамочка, что с тобой?

— Ничего, — Анна сумела совладать с голосом и изо всех сил сжала руку Францика, — так просто... Подумала, сегодня у меня еще один праздник прибавился.

— Какой?

— Новый день рождения.

Маленький граммофон тем временем пел, и песня его о любви и предательстве, о высоком и низком, о жизни и смерти летела в весеннее небо, сливаясь с песней настоящего жаворонка.

Русский в сарае тоже слышал жаворонка. Он думал о том, сколько осталось до прихода освободителей, о матери, о невесте, о погибших друзьях — и о чужой, но близкой женщине, которая спасла его от гибели, рискуя собой, мужем, сыном.

Он думал о том, что только теперь, увидев смерть тысячу раз в лицо, научился жить. И передаст это знание другим во что бы то ни стало.

А пока пусть поет старый милый граммофон фрау Майнер.