Мухаббат Юлдашева. БЕЛЫЕ ЗОРИ

(Из серии «Рассказы военных лет»)

Лучик солнца, пробирающийся через неплотно сдвинутые ситцевые занавески, начал прыгать на лбу спящей женщины. Не сумев разбудить ее от крепкого сна, лучик соскользнул со лба на веки. Длинные черные ресницы пару раз дрогнули, и заспанные черные глаза раскрылись.

Мохира, словно не понимая, где она находится, на миг уставилась на выцветшие ситцевые занавески. Потом огляделась вокруг. На домотканом паласе расстелено большое ватное одеяло. А на нем спят десятилетний Камолиддин, восьмилетний Фазлиддин и пятилетняя Замира. Другое ватное одеяло, которым они укрывались, дети откинули во сне. Наверное, им стало жарко, ведь шла уже вторая неделя мая. Днем стало почти жарко, а ночью тело ласкала приятная теплота.

Мохира резко подняла руку и посмотрела на крупные мужские часы, которые принадлежали ее мужу. Он, уходя на войну, снял их с руки и, отдавая жене, пошутил: «Береги их. Я буду следить за вами через эти часы». Вот она уже четыре года не снимает их с запястья.

Время было сорок минут девятого.

— Ой! Ой-ей-ей! Не может быть? Я проспала?! Ох, беда-то какая! Как же я проспала?! О, Боже! Что теперь будет?!

Мохира резко вскочила с места. Боже, что это такое?! Сорок минут назад началась рабочая смена. Если прибавить к этому еще час на дорогу до работы, то получается, что она опоздала почти на два часа.

Подходил к концу четвертый год войны. Советская армия уже зашла в Германию. Люди каждый день с утра ждут долгожданную весточку, целый день их нервы как натянутая резина, но к вечеру разочарованно вздыхают и засыпают с надеждой на следующий день. На военном заводе, изготавливающем боеприпасы для фронта, где работает Мохира, была очень строгая дисциплина. Это и понятно, ведь ее завод — главный поставщик снарядов, гранат, пуль на фронт.

С утра до вечера на заводе слышатся одни те же слова: «Все для фронта! Все для победы!». Мастера цехов строго следят за работой коллектива, который состоит в основном из женщин и подростков. Особенно строго наказывается опоздание на работу. Даже если опоздаешь на пять минут, это может обернуться большими неприятностями для работниц.

— За пять минут можно изготовить пять, даже семь снарядов! Ты опоздала на пять минут, значит, за это время не изготовлено 25–35 снарядов! Значит, из-за тебя сотни фашистов остались в живых! Значит, ты не хочешь, чтобы победила Советская Армия! Значит, тебя надо под трибунал! — угрожала начальник цеха Аида Гараева опоздавшим на работу.

С тех пор, как Мохира начала работать в снарядном цеху, только два раза видела, как работницы опаздывали на работу. Аида их увела к директору завода, после они в цеху не появлялись.

— Трибунал, это значит расстрел! — прошептала Ольга, качая кудрявой головкой, но не переставая работать.

— Поставят тебя у стены, и... пак! И все! — Рано, выпучив свои красивые черные глазки, замахала руками так, будто стреляет из винтовки.

— Тьфу, тьфу, бессовестная, зачем пугаешь человека, а? — маленькая, подвижная Хадия беззлобно прикрикнула на Рано, потом, стараясь успокоить испуганную Мохиру, добавила: — Мохи, ты не пугайся, тебя никогда не отдадут под трибунал. Ведь ты самая прилежная работница в нашем цеху!

— Да, чем черт не шутит... — вступает в разговор Рано, но, увидев выражение глаз Хадии, решила не договаривать, ускорив работу.

Вот теперь, расхваленная, самая прилежная работница Мохира опаздывает на работу почти на два часа! Боже, теперь ее точно расстреляют! Что тогда станет с ее детьми? Как страшно остаться без матери и отца... Ведь муж Мохиры погиб в битве под Сталинградом в 1943 году, но она пока не говорила детям об этом. Только старший Камолиддин о чем-то догадывается, иногда по-детски пытливо смотрит на маму, но Мохира собирает волю в кулак и держится, как ни в чем не бывало...

Мохира взяла себя в руки. И решила! Все, не пойду на работу! И под трибунал не пойду! Я просто исчезну!

Куда можно исчезнуть, тем более в такое непростое время, этого Мохира еще не знала. Она знала только одно: что не имеет права умирать или быть расстрелянной! Она должна жить! Она должна вырастить и поставить на ноги троих детей, которых с большим желанием и любовью произвела на свет!

Мохира молниеносно начала собирать самые необходимые вещи, одежду детей. Последний паек, который получила на работе, сложила в отдельный мешочек. Бог знает, когда еще получится нормально поесть? Детей жалко. Особенно трехлетнюю малышку Замиру...

Но у нее нет другого выхода. Лучше быть беглянкой, чем расстрелянной... Хоть дети будут рядом с ней...

Мохира начала будить детей. Камолиддин быстро проснулся, но Фазлиддина пришлось долго толкать. А Замиру и не стала будить, ведь все равно ее придется нести на руках.

• * *

Женщина с тремя детьми и кучей свертков долго шла по дороге. Она сама не знала, куда ей идти. Она просто шла, чтобы быстрее оказаться подальше от этого места. Она не знала, что будет с ней и ее детьми не только завтра, но и через час или пять минут.

Вдруг рядом с ней остановилась старая грузовая машина, в кузове которой сидели несколько женщин.

— Эй, сестра! Куда путь держите? — крикнул старый усатый шофер.

Мохира не знала, что ответить, поэтому просто махнула рукой вперед в неизвестную сторону.

— Понятно! — по-своему понявший ее ответ, шофер кивнул в сторону кузова. — Ладно, садитесь, по пути разберемся.

Женщины, сидевшие на сиденьях, установленных вдоль бортов, встали и помогли молодой матери и ее детям подняться на кузов. Мохира села в углу рядом с чернобровой и черноглазой женщиной среднего роста. Женщина, представившаяся Вахидой, была вся в черном. Она оказалась проворной и душевной, поэтому через полчаса езды сумела разговорить Мохиру. Но услышав ее историю, она покачала головой в нерешительности:

— Сестра, по-моему, ты поступила неправильно. Да, сейчас военное положение, требования на военном заводе высокие. Но что-то не верится, что за опоздание на пять минут работницу могут расстрелять. На фронте да, могли бы отдать под трибунал за дезертирство или другую ошибку. Но в тылу… Нет, нет, наверное, просто работниц пугали трибуналом, чтобы установить дисциплину и порядок, но не стали бы просто так расстреливать человека, особенно женщину, у которой есть дети…

Камолиддин, внимательно слушающий разговор своей мамы с Вахидой, наконец, понял, почему и куда они идут с утра, и по-своему сделал вывод. Он тихонько потянул за руку маму:

— Мама, ну что, теперь нам можно вернуться домой? Мы можем пойти пешком. Я не устал, помогу нести на руках Замиру.

— Нет, нет, сынок! — Мохира испуганно посмотрела на Вахиду. — Сестра, мы не можем вернуться! Вдруг Ваши подозрения неверны, тогда что? Мои дети останутся на улице, да? Ведь их отец…

Мохира чуть не проговорилась, но вовремя поняв свою оплошность, замолчала. Камолиддин внимательно посмотрел на маму, потом сжал губы, отодвинулся от нее и уткнулся в угол борта.

— Мы живем в кишлаке недалеко от Голодной степи, — сказала Вахида. — Идемте с нами. У нас хорошие люди. А трудолюбивые везде и всегда нужны.

Вдруг машина остановилась. В кишлаке, через который они проезжали, происходило что-то невероятное: бегали волнующиеся люди, кричали, обнимали друг друга, целовались, плакали женщины.

— Что там происходит? — спросила Вахида удивленным голосом.

Ей никто не ответил. Шофер вышел из кабины, посмотрел на женщин в кузове, потом на бегающих на улице людей, наконец, плюнул на землю и, хромая, направился в сторону волнующихся. Вот он дошел к одному парню без руки, поговорил немного.

И вдруг резко снял старую замасленную тюбетейку и бросил ее на землю, из глаз рекой полились слезы и… он начал танцевать Андижанскую польку[1]. Без музыки, без улыбки, махает руками, топает и плачет…

Женщины, сидящие в машине, молча следили за ним с полными страхом глазами. Даже тихо плачущий в углу Камолиддин замолчал и смотрел на странного дядю широко раскрытыми глазами.

— Эй, женщины! Победа! Мы победили! — вдруг громким басом начал кричать шофер и, прекратив свой странный танец, побежал в сторону машины. — Война закончилась! Вы слышите?!

— Что? Война закончилась? Это правда? Ой, боже, какое счастье! —заволновались женщины.

Камолиддин умоляюще посмотрел на маму:

— Мам…

— Нет! — резко ответила Мохира. — Мы не вернемся домой, — она подвинулась поближе к сыну и погладила его по голове. — Сынок, я не хочу рисковать вами, ты понимаешь?

— Не понимаю… — пробурчал мальчик и отвернулся…

• * *

Мохира так и не вернулась в свой дом. Она, работая долгое время на заводе, так боялась трибунала и быть расстрелянной за опоздание, что это уже превратилось в манию. Мохира не могла поверить в то, что теперь уже не существует трибунала и ее не будут расстреливать. Она работала во многих местах, там, где требовались сильные, мужские руки. Вместе с детьми жила в шалаше, землянках, работала на освоении Голодной степи, строительстве Южно-Голодностепского канала, выращивала хлопок, подняла троих детей, дала им всем высшее образование.

Даже когда наступили мирные времена, тетя Мохира не отважилась вернуться в свой дом в городе, который просто так оставила. Ей все время мерещились какие-то тени, которые подстерегали ее. Ей было невдомек, что, хотя она и получила похоронку на своего мужа, но он вернулся живой и невредимый с полной грудью медалей. И не найдя дома свою жену и троих детей, не изводил себя поисками, а просто взял и женился на молоденькой девушке. Благо, после войны число мужчин сильно уменьшилось, даже молодые девушки легко могли выйти замуж за старого.

Тетя Мохира дожила до преклонного возраста. Она жила теперь в красивом цветущем городе Гулистане[2]. Выращивала очень красивые цветы и базилик в саду, ухаживала за внуками. Только иногда ей снились снаряды, на которых сидит она и летит куда-то в неведомую даль…

[1] Андижанская полька — узбекский танец. [2] Гулистон (узб.) — цветущий край.