Светлана Марчукова. ПЕЛЕНА
Жизнь хороша, особенно в конце.
А. Тарковский «Малютка-жизнь».
Раньше тихие уголки казались мне мертвыми. Теперь же я вижу в них жизнь. Словно склонишь голову к земле — и слушаешь сердцебиение мира.
Мэтт Хейг «Комфортная книга»
Это был особенный день, тот редкий случай, который позволяет примириться с северным климатом, с его сырыми оттепелями, резкими перепадами давления, ветром и гололедом. Морозное солнечное утро, безветрие, хрустящий снег и тот особенный свежий воздух, который бывает только зимой. В такую погоду ленивая неторопливость непонятным образом сочетается с невозможностью оставаться дома.
Павел Анатольевич не стал придумывать причину для того, чтобы выйти на улицу. Его прогулка не имела конкретной цели. Пелена падающего снега скрывала все знакомые ориентиры и совсем не располагала к выбору определенного маршрута. Проходя мимо пустой в это раннее время автобусной остановки, он увидел, как затормозил подъезжающий автобус. Его ступеньки казались продолжением дороги.
Сидя у окна в полупустом автобусе, Павел Анатольевич запоздало подумал о том, куда же он едет, и понял, что едет на кладбище, или, как он обычно говорил себе, «к родителям». Эти редкие, спонтанные и неожиданные даже для него самого поездки не были запланированы и не приходились на какие-то особенные «поминальные» даты, когда в автобусе было тесно от лопат, ящиков с рассадой и разнообразной утвари для наведения порядка на могилах. Такие дни напоминали давно забытые организованные субботники по уборке и покраске своеобразной «придомовой территории», которую сами обитатели по понятным причинам не могли содержать в порядке.
Он и сам бывал иногда участником таких поездок. Готовиться к ним начинали накануне вечером. Составляли список необходимых дел, собирали вещи и инструменты, планировали и рассчитывали время. Приближение таких дней сопровождалось чувствами, которые обычно испытывают накануне обязательных мероприятий. Эти чувства были совсем не похожи на те переживания и ощущения, которые он испытывал, когда приезжал сюда в одиночестве.
Самым сильным и удивительным было ощущение непонятной и невыразимой общности с постоянными обитателями кладбища. Они улыбались ему с надгробий, внимательно смотрели вслед. Это ощущение всегда усиливалось по мере приближения к тому «микрорайону» кладбища, который примыкал к могилам родителей. Он знал, что за большим серым памятником семейству Семеновых надо повернуть направо, а потом пойти прямо по дорожке и остановиться у камня, с которого смотрели лица родителей. Они как будто успокаивали его и сообщали о том, что соседство у них приятное. И действительно, лица на соседних надгробиях были вполне симпатичными.
Симпатия эта была так явно ощутима, что однажды Павлу Анатольевичу трудно было справиться с желанием рассказать незнакомому «соседу» за родительской оградой о том, что при жизни родителей он ни разу не нашел времени для того, чтобы прочитать книги, которые нравились отцу, посмотреть любимые фильмы матери, которые ей так хотелось обсудить с сыном. Странным образом ему даже казалось, что говорить об этом вслух совсем не обязательно. И без этого его слышат и понимают. Откуда это чувство уверенности? Оно не оставляло сомнений в своем существовании и сопровождалось другими чувствами, которым нет названия.
Совсем недавно Павел Анатольевич понял, что никогда не испытывал таких чувств, приходя на кладбище с женой, детьми, многочисленными родственниками или, по случаю похорон, с коллегами по работе. Чем больше людей сопровождало его в таких поездках, тем меньше он надеялся на то, что сможет испытать это неопределенное, невыразимое и приносящее душевный покой чувство общности со знакомыми лицами на памятниках.
Самое безнадежное впечатление производили на него большие похоронные процессии с их шумом, суетой, многословностью и бесчисленными ритуалами. Они делали незаметной, неважной, неслышной жизнь тихих уголков, почти исчезающих из нашей повседневной жизни. Проходя мимо в одиночестве, Павел Анатольевич иногда видел людей, которые молча сидели вдвоем или втроем возле надгробий на небольших скамеечках. Вероятно, это были родственники. Иногда они сидели, обнявшись, иногда — как чужие.
Остановка у кладбища была конечной. Пассажиры неторопливо пересекли небольшую площадку за забором и разделились на два потока: одни направились в сторону церкви, другие — в сторону широкой и бесконечно длинной липовой аллеи, которая разделяла кладбище на две половины. Предстояло пройти ее до конца, до старой части кладбища. Окончание дороги скрывалось за непроницаемой снежной пеленой.
Здесь невозможно было спешить. Да и куда? Время теряло счет, теряло значение, уходило на второй план и вновь уступало место пространству, уступало ему дорогу, подчиняясь странным правилам непонятной, непостижимой пульсации. Пространство аллеи расширялось, менялась его структура. Наверное, художник сказал бы о том, что постоянно преображалась композиция видимого мира. Но что можно было увидеть сквозь пелену? Даже высокие старые липы терялись в ней.
Изредка по аллее проходили группы людей. Они казались здесь инородными телами, странными движущимися фрагментами на фоне белой пелены.
Однако вскоре пелена рассеялась, сменилась редким кружением снежинок, и, наконец, улеглась пушистым и неожиданно тонким ковриком. В нем легко протаптывались дорожки. Солнце преобразило аллею, осветило четкие силуэты деревьев. И люди уже совсем не были похожи на череду фрагментов. Наоборот, пространство аллеи как будто сконцентрировалось на их лицах, походке, движениях и разговорах.
Павел Анатольевич купил цветы в киоске возле аллеи и замедлил шаг. Как хорошо, что солнце рассеяло белую пелену! На углу у поворота он увидел большой серый памятник: его приветствовало семейство Семеновых. Он улыбнулся, помахал им рукой и зашагал быстрее.