Татьяна Сурова. ХАРОН

Художественно-документальный рассказ, основан на реальных событиях

Посвящается памяти А.В.Жилина, погибшего в ходе СВО

ХАРОН: Командир не вышел из боя

Свист, разрывающий в клочья барабанные перепонки и оглушающий грохот, уносили нас далеко от земли, окутывая едким дымом. Пламя орудий раскаляло души солдат, шедших сквозь свинцовый дождь в самое пекло и сметавших на своем пути «демонов зла». У меня дед с фашистами в Великую Отечественную войну воевал, здесь же на Донбассе.

Палец хладнокровно нажал на спусковой крючок, раздавая каждому «демону» по монетке.

Мое имя Харон. У меня больше нет имени, нет прошлого. Время и чужая боль позаботились стереть из памяти все воспоминания, кроме тех, что приходят ко мне в редких снах. Поэтому я здесь. Сражаюсь со злом современного нацизма. За будущее наших детей. За их свободу и мир, свой народ, за Родину, как и дед. И за тех, кто уже не вернется из боя.

За спиной ухнуло и отдалось звоном в ушах. Вражеская арта топорно работает, забивая снаряды куда попало. Деревья с треском валит в разные стороны, разрывая крепкие стволы в щепки.

Мой напарник следит за «железными птичками», а птички за нами. Слева от меня снова ухнуло, снаряд вспорол землю и вырвал с корнем часть уцелевшей лесопосадки. Ударная волна накрыла, отдаваясь тупой болью в голове. Чья-то невидимая рука свыше выключила свет.

Лежу в полутьме, пытаюсь понять, где нахожусь. Пахнет сыростью, как в погребе. Мозг моментально реагирует, оружие при мне, снарягатоже, руки и ноги свободы. Пытаюсь привстать, в подреберье тянет от резкой боли. В темноте послышались непонятные шорохи, больше похожие на неторопливые шаги. И тишина. Давно не было такой тишины, звенящей в ушах.

Из подвала осторожно выползаю в дом: добротный особняк в два этажа, обставленный по-хозяйски, со вкусом. На первом этаже ничего интересного, уютно, тепло. Гостиная с диваном, заваленным газетами, точнее сказать бережно укрытым газетами от пыли. На стене телевизор, тоже закрыт газетами. Стеллажи с книгами, шкафы с книгами, видимо читать здесь любят. Вещи всё аккуратно разложены. С кухни пахнет едой.

На второй этаж ведет витая лестница, больше похожая на музейный экспонат, лакированная и резная «под старину». Один недостаток, жутко скрипит. Боком заползаю на второй этаж. На верёвке, натянутой по второму этажу, сушится мужское бельё. Как в сказке, три двери: угадай, за которой из них тигр? Из-за двери справа раздается возня и неторопливые шаги.

Припав к дверному косяку, прислушиваюсь. Слышу чьё-то спокойное дыхание. Выбиваю дверь и вскидываю винтовку. Спиной ко мне сидит мужчина за пианино.

-В доме есть ещё кто?

Мужчина даже не обернулся:

-Нет, я здесь один.

Окидываю комнату взглядом, на полках фотографии семьи и детей.

-Жена погибла…детей эвакуировали… – продолжал он.

-Сам почему не уехал?

-Я строил этот дом… – мужчина замолчал и положил руки на клавиши, – и ничего не брошу, ни дом, ни сад, и я отсюда не уеду.

Его голос кажется мне очень знакомым.

-Сыграй что-нибудь… – сползаю по стене, положив голову к дверному косяку.

-Как тебя зовут?

-Харон.

-А имя?

-Нет имени. Ничего нет.

Мужчина закрыл глаза, пальцы его плавно перебирали клавиши в такт ровному дыханию. На секунду мне показалось, что мелодия знакомая. Настолько, что перед глазами стали вставать живые картины, цепляющие больно за душу. Мужчина всё играл:

-Харон, как спутник Плутона?

-Нет. Как перевозчик в мир мёртвых, – рука инстинктивно сжала винтовку.

В окне, напротив, по стеклу заплясали образы прошлого. Музыка вызывала приятные воспоминания, отогревая душу от холода. Выпускной школьный бал. Счастливые лица родителей. Лучшая ученица школы поёт со сцены песню собственного сочинения. Проигравший ей по баллам на золотую медаль одноклассник скромно отходит за пыльную портьеру актового зала. Пальцы ложатся на клавиши расстроенного пианино, по памяти подбирая любимую мелодию. Под давно забытую мелодию, погружаюсь в сон.

Мне кажется, что он длиться целую вечность, а на самом деле всего пару минут. Просыпаюсь от того, что стало дико подташнивать от запаха приготовленной еды. Спускаюсь на первый этаж. Хозяин дома готовит ужин. Чисто из праздного любопытства интересуюсь:

-И много у тебя припасов?

-Достаточно. Консервы овощные. Немного тушёнки, хорошая, своя домашняя, и овощи тоже. У меня огород большой, сад. Макароны и крупа ещё сеть. Кофе немного осталось. Сахар только закончился.

Хозяин дома ставит сковороду с макаронами на стол и достает две тарелки. Порывшись в рюкзаке, нахожу маленькую шоколадку в золотой обертке, которую уже целую вечность таскаю с собой:

-Держи, мне не пригодилась. А ты совсем не изменился...

Снимаю каску и стягиваю балаклаву:

-Не узнаешь одноклассницу?

Хозяин дома всматривается в мое лицо и сползает на стул.

-Спасибо, что спас.

Хозяин дома ест, молча опустив голову, иногда поглядывая на мои руки. Он так и молчал остатки вечера.

Спала в гостиной на первом этаже. Утром проснулась от щелчка замка на входной двери. Хозяин дома стоял у двери в спортивном костюме и резиновых сапогах. Костюм поношенный, но аккуратно, в его стиле бережливости.

-Ты куда?

-За грибами.

-За какими… грибами… тут линия фронта в пяти километрах.

Сажусь на диван и смотрю на него в упор. Он резко двигается с места и нервно идёт в мою сторону:

-Послушай… я тебя сюда не звал…

Хозяин дома видимо хотел также что-то добавить, но грубить не привык и вспомнил, что сам меня притащил контуженную в дом. Привстаю и беру винтовку:

-Тогда я с тобой.

-Мне не нужна твоя помощь.

-Извини, в грибах я не разбираюсь совсем.

-И охрана не нужна.

-Просто прогуляюсь за компанию.

-У линии фронта? – он всячески старался отделаться от моего присутствия.

-Тебе нужны грибы, а мне патроны. Каждому свое.

Хозяин дома знает грибные места. Рядом как из-под земли вырастает рослая фигура. Вражеский солдат наставляет в его спину автомат.

Щелчок. Хозяин дома оборачивается на шум и ошарашено смотрит на распластавшегося «демона».

-Зачем ты… он же не стрелял…

Обшариваю противника, снимаю броник и забираю оружие.

-Он направил оружие тебе спину. Тебе, безоружному. В спину. Выстрелил бы, только патрон заклинило. Оружие надо чистить, это спасет тебе жизнь. При любом раскладе. Патронов не густо. Бери, пригодится. Ты один в доме, на первое время хватит.

Надеваю ему на голову каску, отдаю ему бронник, автомат и боекомплект к нему.

Остатки вечера мы убирали листья в саду. Он рассказывал о сортах яблонь, а мне казалось, что он рассказывает историю своей жизни. Словно он и не был там в лесу. А произошедшее его даже не смутило. Жить на волосок от смерти за столько лет он уже привык. Внезапно послышался свист. Это всегда внезапно.

Снаряд упал в посадку у дороги рядом с садом. Осколок скосил самую большую яблоню, от чего её разнесло в щепки, отставив лишь дымящийся изуродованный обрубок ствола.

Хозяин дома выронил грабли из рук и застыл на месте в оцепенении от увиденного. Он умирал вместе с любимой яблоней, за которой заботливо ухаживал не один десяток лет. За секунду «до» сбиваю его с ног, оба катимся по земле, падая в углубленную грядку под рассаду. Ещё один снаряд в то же место, и осколок снова падает рядом с погибшей яблоней, нас засыпает землей и древесными остатками от пенька. Он закрывает глаза и отворачивается, пряча боль. И плачет за двоих: за себя и погибшую яблоню.

До ночи он пролежал на диване в библиотеке, молча всматриваясь в небо и мерцающие огоньки далёких звёзд, оплакивая потерю.

-Справа, в кроне яблони, это звезда Ригель, – прислоняюсь к дверному косяку.

-Так значит, всё-таки, Харон в честь планеты? Странное имя для женщины.

-Харон не планета, а спутник Плутона. Также как и Ригель, двойной системы, только планетарной. Древние Египтяне считали Ригель царём звёзд и покровителем умерших. А Харон перевозчик душ в мир мёртвых. На лодке перевозил.

Хозяин дома понимал, о чем я говорю, и, опустив глаза, искоса посмотрел на винтовку в моих руках:

-Значит и «спутник», и «перевозчик»?

-Выходит так, – пытаюсь отшутиться.

Начинаю понимать, почему он меня спас. Он искал проводника в мир своих воспоминаний. Порой мне кажется, что и я сама чьё-то воспоминание.

Засыпаю на диване на первом этаже, слушая, как он ровно дышит на втором, роняя во сне книгу из рук. Мне снится то, что я вспоминать не хочу. Ему снится то, что он хочет забыть, но не может. Сердце просит музыки, рука тянется нажать на клавишу, нарисованную воображением на подоконнике, залитом лунным светом. Спиной он чувствует чей-то теплый взгляд. Спустя мгновение, вместо клавиши пианино, палец нервно жмет на выключатель, пару раз попадая мимо. Свет гаснет, и только луна видит как мужчина и женщина стоят, обнявшись, слушая биение сердец друг друга.

Утро хмурое, туманное. Хозяин дома бережно собирает опавшие яблоки в коробку.

-Откуда взялась первая яблоня?

-Миллиарды лет и селекция, – спокойно и уверенно отвечает хозяин дома.

-Почему миллиарды лет и селекция не сделали из сорняка с твоего заднего двора яблоню? Он так и остался сорняком. Яблоню посадил ты, а до этого ее кто-то вырастил из семечка и привил. Так откуда взялось первое семечко яблони?

-Заинтриговала, – хозяин дома первый раз улыбнулся, – мне это тоже всегда было интересно.

Замечаю движение на дороге. Шепчу ему в спину:

-В дом… бросай все…в дом быстро….

Оба забегаем в дом и запираем дверь.

-Неплохой расклад. Семеро. Броник где?

Он уходит и через мгновение возвращается в полной экипировке и с автоматом.

-Стрелять умеешь?

-Нет.

-Это хорошо, – отшучиваюсь, и показываю, как работает автомат.

Страха в его глазах не было, он защищал свой дом.

-Так переключить на очередь, так одиночный. Лучше одиночный, выпустишь весь магазин, останешься без патронов. Приходится экономить, у нас их мало. В полный рост не вставай и бей по ногам. Дам знак, если нужно сменить позицию или придется уходить.

-Я не оставлю свой дом.

Его фраза звучала настолько уверенно и твердо, что уговаривать и приводить доводы, было бы бесполезно, но я попыталась:

-У тебя дети, о них подумай. Им нужен отец.

Вражеские солдаты пробуют открыть дверь, затем выбивают окно рядом и пытаются залезть в дом. Я не знаю, как он научился стрелять, но, в первые секунды боя в моей лодке прибыло. Сраженный пулей «демон» навалился на оконный проем и повис на нем. Спихиваю его обратно и забираю рожки с патронами. Пуля свистнула где-то сверху, влетела в оконный проем, засыпав осколками разбитого стекла. Хозяин дома схватился за плечо, в которое угодил осколок стекла.

-Сильно задело?

-Нет, стеклом, не глубоко.

Вражеские солдаты залегли в кустарнике, но близко не суются. Одиночными пристреливаюсь. По нам тоже «отвечают».

-К косяку прижмись и одиночными стреляй…вон в те кусты шиповника. Если бы они не пришли в твой дом, пришли бы в любой другой. С оружием.

Хозяин дома пристреливается по кустам. Противник отвечает прицельным огнем. Через оптику «снимаю» двоих. С дороги слышится стрельба. В кустарник, где залегли вражеские солдаты, летят гранаты. Свои своих не бросают. Парни осторожно обходят дымящийся кустарник. Высовываюсь из окна, на душе отлегло. Наша разведка.

-Ты куда пропала? – кричит старлей.

-Отработала и зашла к однокласснику кофе выпить.

-Смотрю, удачно зашла. А что нас не позвала? На кофе с огоньком.

Послышался дружный смех.

-Так вы сами приходите.

-Ну что, кофе попили?

-Нет, не успели.

-Тогда мы вовремя.

Солдаты направились к двери.

-У вас тут как принято, в дверь или в окно? – пошутил старлей.

Хозяин дома снял каску, вытер потный лоб рукавом и мы все вместе засмеялись.

Вечер. Тишина режет уши, ни грохота орудий, ни гула самолетов. Тишина… Сверчки осмелели, стрекочут. Ветер застыл в кронах яблонь, еле слышно шурша листвой.

Кто-то свыше послал нам на помощь разведку.

Парни хохмят, уплетают за оби щеки макароны с тушенкой. Хозяин дома, заприметил одного бойца помоложе, которому на вид не дашь больше двадцати лет:

-Тяжело было первый раз в человека выстрелить?

Парень поправил спадавшую на глаза каску и серьезно взглянул из-под бровей:

-В человека? Когда видишь, как снайпер убивает ребенка на твоих глазах, безоружного…бегущего эвакуироваться из-под обстрелов… Это не человек. Это нелюдь в человеческом облике.

Хозяин дома впился взглядом в перекошенное от боли лицо парня:

-Как…в спину…

-Так. Наше подразделение зашло в район, где водном из высотных домов обосновался снайпер. С верхнего этажа по мирным стрелял, когда те эвакуироваться выбежали из подвала. Мать с двумя детьми первая выбежала. Парни прикрывали, и я тоже. Снайпер сначала ей в спину выстрелил, потом девочку убил. Девочка, лет семи. Он мог бы в меня выстрелить, я с оружием. А он целенаправленно выстрелил в мать с детьми. Подло. В спину. Мальчишка смог добежать до нас. А мать с сестрой погибли. Их и похоронили там же на месте. Воронку от снаряда под могилу раскопали. Они с равными не воюют. Понимаешь… Это нацисты. Безоружным в спины стреляют. Со стариками воюют…с детьми…с мирными…которые защитить себя не могут. Жилые дома, парки, торговые центры обстреливают.

Командир отвернулся, скулы свело от боли:

-Колян, может «писателя» тут оставим? Нам еще десять километров до своих позиций пешком топать. Хозяину подарим.

-Не, – протянул другой боец, и бережно поправил изодранную тряпицу на свертке, с которым весь вечер не расставался, – я его не брошу.

В недоумении посмотрела сначала на командира, потом на Николая:

-Писателя?

-Зачистку делали, в том же районе, зашли в сельскую школу. Николай портрет где-то в углу откопал, решил писателя забрать, в добрые руки определить, как до своих доберемся. Портрет Пушкина со стены слетел, от взрыва, вероятно, уже мусором и пылью покрылся. А Николай его вынес.

Николай отставил портрет Пушкина в сторону и принялся наворачивать макароны с тушенкой, рассказывая, как он недавно играл на рояле. Играть он не умел, но музыку любил, решил позабавить сослуживцев и насколько мог «профессионально» изобразил музыканта, даже воображаемый фрак поправил. Посмеялись тогда от души.

Командир взял винтовку и вышел из кухни:

-Пойду на пост, у окна подежурю, чтоб «гости» неожиданно не нагрянули. К утру выдвигаемся.

Старлей припал к разбитому окну, всматриваясь через оптику винтовки в темноту. Тишина. Даже ветер стих. Лицо взводного суровое, характер сразу видно, мужик серьезный. По серьезному жил, по серьезному воевал. Только когда улыбался, в глазах что-то мягкое проявлялось, и шутил от души.

Хозяин дома всю ночь не спал, чуть слышно ходил по дому и собирал вещи. Под утро он принял решение покинуть дом и уйти вместе с подразделением разведки.

-Куда потом? – его решение меня немного смутило, ведь он раньше категорически не хотел покидать дом, который строил своими руками для семьи и оставался там, даже когда их эвакуировали.

-Поеду к детям, попробую начать сначала. Мы потом сюда вернемся. Здесь жена похоронена.

-Хорошее решение, ты нужен своим детям.

На рассвете хозяин дома, молча, обошел свое жилище, прощаясь не только с ним, но и с памятью, и годами, прожитыми здесь со своей семьей. Он заботливо застелил кровати детей, поправил упавшие игрушки, и долго стоял, прислонившись к дверному косяку, всматриваясь в их улыбающиеся лица на фотографиях.

Память порой безжалостна к нам. Мне не хотелось его тревожить, но парни уже собирались выдвигаться.

-Пора…

Шли долго, как и сказал командир, километров десять. Мы и Пушкин. Отмахали по лесопосадкам бесшумно, если их так можно было назвать. Обожженные стволы деревьев, израненные снарядами, обломанные и вырванные с корнем, выжженная трава, рыже-черные проплешины, вспоротая земля, заваленная ошметками деревьев и осколками снарядов. Местами попадалась сожженная техника противника, много иностранной.

Командир настороженно делает знак. Все замирают и вскидывают оружие, оглядываясь по сторонам. За одним из поваленных деревьев, в воронке от снаряда лежит раненный боец, руки и лицо сильно обожжены, обветренные губы что-то беззвучно шепчут.

Командир дает знак опустить оружие и подходит ближе осмотреть парня. Боец полулежит в воронке, закрыв обожженные глаза, и в руке сжимает гранату. Одна нога перетянута жгутом, сильно задета осколками.

-Это наш, сюда… носилки сделайте…он живой.

Командир еле разжимает руку парня, забирая гранату:

-Живой. Главное живой… потерпи, тут недалеко.

Боец приоткрывает глаза, морщась от боли, обожженные глаза опухли, он почти ничего не видит, но он всем видом показывает, что держится и пытается улыбнуться:

-Свои… братки…

Сооружаем из круток и палок подобие носилок, укладываем на них раненного бойца. Парня зовут Никита, как оказалось, он из соседнего подразделения. Никита немного приходит в себя, жадно пьет воду:

-Две недели мы опорник обороняли. Противникнас хотел выбить, штурма поперли… наемники…потом дроны. Они мне кричали…сдавайся… Я не сдался. Они гранаты сверху кидали. Хотели меня взять. Я два коптера сбил. Я не сдался… семь атак отразил и не сдался. Это им за пацанов…

Командир по-отечески посмотрел на Никиту, который в свои двадцать с небольшим совершил подвиг, достойный памяти наших дедов и прадедов, сражавшихся за Донбасс в Великой Отечественной войне.

Через несколько дней, прикрывая свое подразделение, командир не вышел из боя… Бойцы несли погибшего командира на руках, осеннее небо оплакивало его дождем, все подразделение стоялонизко склонив головы. И где-то высоко, улетая белым журавлем под небеса, звучал его мощный, как гром, голос: «Вызываю огонь на себя…».

А портрет Пушкина передали в одну из школ на освобожденной территории, в которой будут снова учиться дети. И дети их детей.