Юлия Рубинштейн. ДОГНАТЬ СПУТНИК
Иней на тополёвых ветках был пушистый, как самодельное, из салфеточной «бороды», новогоднее украшение. Точно так выглядели ветки, которые Эмка с мамой развесили дома в начале каникул. Каникулы давно кончились. Эти ветки – живые. И качаются за окном класса, на тихом ветерке, в светло-голубом небе, и за ними, дальним планом, бело дымят четыре трубы ТЭЦ.
А задачка решена давным-давно, и скорость сосчитана, и время, и расстояние. А Филька будет маяться у доски до звонка. Такая уж у него планида.
– Левантинская, я кого спрашиваю? – услышала Эмка и вскочила, грохнув крышкой парты.
– Сто сорок четыре километра, – выпалила чётко.
Класс накрыло лавиной гогота. Анна Николаевна дала минуту на проржаться и продолжала:
– Я тебя спросила, ты где отсутствуешь?
– А я уже решила задачку.
– Знаешь, Эмма, на уроке надо всё-таки присутствовать, следить за доской, – Анна Николаевна шла по проходу к Эмкиной парте, последней во втором ряду. Подошла вплотную, положила руку на поставленную торчком крышку и вдруг переменилась в лице. – А это что такое?
Головы всего третьего «Б» повернулись в сторону учительницы. Невозможное, небывалое – ан вот вам! Анну Николаевну что-то удивило. Поразило. Сейча-а-ас...
– Эмма, что это? Кто вот это наделал, и чем, главное?
Обитатели двух парт – справа и слева от Эмки – видели, куда смотрит Анна Николаевна. Край крышки Эмкиной парты был облуплен. Махрился волокнами дерева, щетинился занозами.
По классу летало:
– Ножичек, а?
– Ты чё. А в милицию?
– Во ногти. Когти...
– Ну, всё. Ща цвайка. Реветь будет.
Анна Николаевна смотрела на Эмку, та бычилась.
– Обгрызла... – наконец буркнула Эмка и добавила: – Делать-то нечего...
Шум поднялся куда громче, чем пару минут назад. Повскакали с парт – посмотреть. Гомон взлетел до потолка. «Во даёт», «бобриха», «а у овчарки клыки больше?» – и совсем уж нечленораздельности носились в воздухе.
– Сели все за парты! – зычно провозгласила Анна Николаевна. – Дневник сюда!
И взяла с Эмкиной парты дневник.
Что она туда записала – на первых партах узнали вперёд виновницы. «Почему-то всё больше минусов в поведении: на уроках грызёт парту» – возникло внизу страницы, крупно, на весь разворот. Что написано пером, не вырубить топором. Регистрация священными красными чернилами придала происшествию статус непреложного факта.
А практически любой факт рассматривался третьим «Б» под одним и тем же углом. Можно ли – и как – уесть этим третий «А».
Уже на следующей перемене вспыхнуло:
– Ну, вот! Чуня-нюня, Чуня-нюня! Драная киска не съела записку!
Весь-то предмет: подумаешь, отобрали у Чуни из третьего «А» постороннюю записку. Не успел её ни выбросить, ни даже съесть, как обычно водилось в таких случаях.
– Тю! Записку не съел! Тютя! А у нас Левша парту сгрызла!
Длинная фамилия Эмки Левантинской в школьном быту сокращалась до Левши. Она не возражала. Про Левшу есть мультфильм. Показывать разные штуки левой рукой тоже могла, тоже было весело. Но сейчас дело шло о чести класса. Третий «А» возмутился.
– Па-думаишь! А Миха может ручку прожевать!
– Проглотить или выплюнуть?
Дуэль была назначена по всем правилам. Нашлись самые отчвалые кинозрители, проникавшие без билета, «на протырку», на «Трёх мушкетёров» – они-то и взяли на себя обязанности секундантов. Эмку и длинного «ашника» Миху с почётом провели в условленное место за сараями, с которых по зимам на спор прыгали в сугробы. Мировой аттракцион: самый крутой грызун третьего «А» против третьего «Б»! Условия поединка требовали изгрызть в мелкую крошку колпачок от стандартной тридцатипятикопеечной ручки. Колпачки дали секунданты. Они же хором крикнули:
– Грызь!
Что Эмка и сделала с блеском. Выплюнула в ладошку мелко молотую пластмассу и предъявила на всеобщее обозрение.
Визги, крики. Михе скомандовали:
– Плюнь!
Самый крутой грызун класса «А» тоже успел изнахратить колпачок. Предъявил пластмассовые щепки со следами юных, крепких зубов. Но очевидно крупнее Эмкиной мелочи.
Вопль достиг апогея. Победительницу фактически вынесли из-за сараев. Третий «А» был уеден надолго.
А шапка Мономаха, как известно, тяжела. Всеядную репутацию великой грызуньи, чемпионки по съедению несъедобщины следовало оправдывать везде и всюду. В том числе и на обеде.
Обеды, разумеется, состояли не из пластмассы и не из краски для парт. Всё, что оказывалось в тарелках, считалось съедобным. На обед могла быть каша: манная, «полтавская», «смоленская» или «артек» – то есть из дроблёной пшеницы. Или макароны. Бывало картофельное пюре. Тушёная капуста. Иногда выдавался творожный сырок с булочкой или холодное варёное яйцо с булочкой. Иногда сосиска, сарделька или котлета. На десерт чай или компот.
Тётка в буфете – белый халат, белый колпак – разогревавшая обед на буфетной чугунной электроплите, когда его привозили в кастрюле ведёрных размеров из близлежащего кафе «Спутник», говорила иногда непонятные слова:
– Всё по саннорме!
И потрясала черпаком. Роль нормы, то есть порции, играл именно он.
Самым съедобным из этого ассортимента был сырок или яйцо.
Потому что в кашу полагалась ложечка масла типа чайной. Масло пахло скверно. Чем – Эмка не знала. Но машинное пахло лучше. Жёлтую жижу следовало сгрести в сторону, отгородить ложкой каши, и только тогда можно было съесть остальное, не соприкасавшееся с этим запахом.
Макароны или пюре тоже можно было уплести на ура.
Сосиска или сарделька – даже вываренная до привкуса опилок, была прекрасна.
Самым обидным было сочетание котлеты с капустным рагу. Его не мог съесть почти никто. Третьи классы учились во вторую смену, и если привозили именно это – ещё подходя к школе, Эмка чуяла дух кислятины. И знала, что сегодня она без обеда.
Но чтоб великий едок несъедобщины спасовал перед каким-то рагу? Абсурд. Нонсенс. Эмка уже знала такие слова, потому что читала «Науку и жизнь». Требовалось шевелить извилинами.
Кто ищет, тот всегда найдёт. Жизнь подбросила вариант.
Как всегда и бывало, у дверей буфета дежурила классная дежурного класса. Загоняла обратно, доедать, тех, кто не доел. Это было невозможно физически. Буфет занимал площадь одного класса. Каждую перемену в нём обедало три, четыре или пять классов. По тридцать-сорок человек. Поэтому даже самую уважаемую учительницу сносили напором масс, когда раздавался звонок на урок.
Однако в этот раз двери были закупорены фигурой Брониславы Степановны. Закупорены буквально, герметически.
Звонок уже оглашал коридор.
– Доесть! – раздалось где-то над головой Эмки.
– Бр-нь-сла-сть-панна, звонооок!
Отстоявшая всю перемену, все двадцать минут непрерывного боя, накалённая мадам схватила с Эмкиной тарелки ложку и – шмяк по лбу. Ложка, алюминиевая хлипота, согнулась в могучей руке дежурной учительницы почти под прямым углом. Эмка подалась назад.
А что бывает, когда мощный, тяжёлый человек делает резкое движение, да ещё в направлении не столько вперёд, сколько вперёд-вниз? Эмка не изучала ещё физики. Но что такое инерция, параллелограмм сил, равнодействующая, как происходит алгебраическое сложение в стычках и потасовках – по опыту знала прекрасно. Счётно-решающий прибор в голове отработал с требуемым быстродействием. И когда фигура Брониславы Степановны выпала из дверной рамы на полшага внутрь буфета – Эмка шмыгнула наружу.
– Да чтоб я! Да только и видали! – раздалось одновременно со звоном нержавеющей тарелки, брошенной под вывеску «В мойку». Можно было бежать в класс.
Больше её в буфете не видели.
И все понимали – почему.
Прошло сорок лет.
Плоская фраза, дорогой читатель, всё понимаю. Никак не достойная хотя бы местного рельефа. Эмка шагала в гору привычно, а вот сын-студент, родившийся в очень равнинном крае, отставал. Длинные ноги заплетались. Нос смотрел в центр земного тяготения.
– Смотри, уцелели! Резьба-то какая на окошках!
На эти и подобные мамины сантименты сын не реагировал.
Только спросил запыханно:
– Ну, далеко ещё твой... «Спутник»?
– Пару кварталов вверх, потом один налево.
– Ффф... Не могу-у... Я там сразу плюхнусь и буду холодный ча-а-ай...
– Ещё неизвестно. Прошлый раз было закрыто, вывеска висела – «аренда».
Когда разговариваешь, ползётся легче. Самый измученный пешеход может за беседой преодолеть километры. Тут требовалось значительно меньше. К тому же – о везенье! Двери в срезанном углу цокольного этажа дома с архитектурными излишествами стояли нараспашку. И вывеска над ними гласила: «Спутник». Шрифт был стилизован под 60-70-е годы двадцатого века.
– Это... оно? – оживился сын.
– Ну, ща-а... – подобралась и Эмка, даже походка стала предбоевой, насторожённой.
На дверях красовалась реклама местной водки.
Брови сына взметнулись под самые кудри.
– И это... школоту кормили?
– Ага, марганцовочкой осаживали, хлопья на дно валились, – отпарировала Эмка, проходя в глубь заведения. – Это было прежде и в иной стране. Я ж тебе рассказывала, тут и в шестом, и в тринадцатом пусто было, в аренду сдавалось.
Прошли вдвоём мимо прилавка с водкой и какими-то закусками, Эмка распахнула дверь в обеденный зал. Там стояли между восьмигранными, очень узнаваемыми, явно довоенного проекта, колоннами столики, покрытые меламином. Пол был метлахско-плитчатый, узорный. Стойка с блюдами, подносы, чайный и кофейный автомат, касса.
Сын читал меню:
– Борщ... Винегрет... Холодец... О, блины! Я буду блины!
– Борщ кончился, вы чё, вся смена с литейки тут прошла, – сказали из-за стойки.
– А нам блинов, – ответила Эмка.
Из-за стойки донеслось шипение. Блины поспевали прямо при заказчике.
Когда сын унёс нагруженный поднос, Эмка спросила:
– Это ж ваши школу по соседству обеспечивают?
– Нет, что вы, – ответила раздатчица, – никаких там муниципалов, это нет…
– А вот раньше?
– Дык до нас-то четверо владельцев сменилось.
– Не, не, Галь, шестые мы, шестые! – донеслось из недр вкусно благоухающей подсобки.
Блины тоже благоухали.
– Мам, – шамкал сын сквозь блин, – а у тебя не такие...
– Эти на дрожжах. У меня блинчики, налешнички. А это блины, русские, настоящие. Чем пахнет, а?
– Фф-хлебом. Мяки-ффом, – он гулко проглотил, запил чаем и продолжал: – Сметаной. – Оторвался, понюхал воздух: – Чем-то мясным, жареным, как твой гуляш.
Эмка посмотрела на чек, валявшийся тут же на подносе. Цена была самой пролетарской.
– Но не кислым. И не моющими средствами, так? – уточнила она.
– Да ты чё, – фыркнул сын.
Она снова подошла к стойке.
– А ежели стопочку попрошу?
– Пятьдесят? – уточнила общительная Галя и назвала цену.
Эмка вернулась за стол.
– Тебе не предлагаю, знаю, что у вас с папой это пьёт только магнитофон.
Будущий компьютерщик радостно загыгыкал. Этот отцовский афоризм, как и многие прочие, он обожал.
– Но не откажешься же от тоста?
Он готовно приподнял над столом гранёный стакан с компотом из сухофруктов.
– Вот спутник-то запустили, и даже заведение в его честь назвали. Задали уровень. А ему ещё соответствовать требовалось. Поняли не сразу.
– Но ведь поняли! – подхватил сын. – За догнать спутник по всем направлениям науки, культуры и быта! И не сбавлять ниже космической!
Стопочка и стакан цокнули в соударении. Эмка опрокинула местную водку одним духом и закусила блином. Сын не спеша дотянул компот до осадка: не будучи выпивохой, правило «тостующий пьёт до дна» он знал. Вышли в распахнутый над прудом закат. Четыре белых, газовых дыма ТЭЦ, ещё десяток разных заводских, чёрных, серых – по горизонту. Солнце, садясь, подсвечивало их золотым подбоем.