Дочь ветра и земли (8)

В последнее время многие авторы признаются, что за их сюжетами нередко стоят партеечки в ДнД. Это и не удивительно - уже пару лет или около того гик-контент в тренде, и вряд ли в ближайшее время выйдет из моды. Ну а то, что за таким штуками, как "Песнь льда и пламени" или "Сага о копье" маячат броски разномастных кубиков и бумажки, исписанные обгрызенными карандашами, и вовсе никогда не было секретом.

Я тоже играю, тоже веду лог событий, и тоже пишу истории по мотивам. Правда, играли мы не в ДнД, а в ГУРПС4, и в оригинальной стенограмме кампании это чувствуется). Но здесь вы этого точно не заметите).

Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5, Часть 6, Часть 7

Стремительный опять споткнулся и недовольно прянул ушами. Второй раз за этот невыносимо долгий день благородный конь портил копыта в штейновских колдобинах. В сумерках подняться к замку верхом было задачкой не из легких, но Сореал слишком утомился для пешей прогулки.

- Нам не следовало покидать ее, господин барон, - сказал ехавший сзади Гилберт.

- Клодию? С ней Айден – не пропадет, – Сореал поворочался в седле и глотнул еще вина. Если и есть в Штейне что-то достойное похвалы, так это вино. Иных поводов для восторга покуда не обнаружилось.

- И все же, господин барон, нам не…

- Хватит! – выкрикнул Сореал. Он не хотел орать на Гилберта, но, как всегда, получилось само собой. И ведь было от чего, было! Сначала та глупая шуточка с завещанием, потом какой-то смерд тычет револьвером, потом мэр, жирный плут, врет прямо в глаза… Неурожай, падеж скота, ураган в феврале! Народ обнищал! Да городок уличает его одним своим видом! А эта Клодия, эта сисястая кукла, решает поиграть в баронессу! Вместо того чтоб греть Сореалу постель!

Вспомнив о постели, он вконец приуныл. Наверное, сегодня стоит уложить с собой Фессаху, иначе, чего доброго, можно и насморк подхватить. А с простудой не шутят, особенно в этакой глуши.

Замок возвышался перед ним, неприветливый, нелепо громадный и чужой. Три-четыре дня на отдых коням, и Стремительный унесет Сореала из приграничного феода Штейн, позабытого богами и здравым смыслом…

- Найди жаровню, растопи и подложи мне под кровать, - буркнул он, не оборачиваясь. – И приготовь воду для умывания. Теплую.

- Да, господин барон, - ответил Гилберт.

Сореал допил вино, с раздражением отбросил бутыль и спешился. Гилберт предусмотрительно зажег светильник.

«Еще три дня. Всего три», - подумал Сореал и вошел в темный донжон.

**

С детства Клодия твердо запомнила: трактир – не место для девочки. Для осознания этого не требовались пространные отповеди матери и строгие наказы отца. Оборванцы, пропившиеся до исподнего и мечущие харчи с дощатого крылечка, визгливые проститутки с отвисшими голыми грудями, пропитанные кровью и мочой опилки в мусорной куче, злобные вопли и стук дубинок, - все это недвусмысленно намекало: держись отсюда подальше. Трактир был единственным местом в Фальде, не засыпавшим никогда, – он забывался беспокойной пьяной дремой лишь на пару часов перед рассветом. Повзрослев, Клодия узнала, что разврат, убожество и злоба без особых помех выходят за стены кабака и в большом мире чувствуют себя столь же уверенно. Но все же, приближаясь к «Пьяному бобру», она совершенно по-детски робела.

Приземистое двухэтажное здание полукругом огибало холм. Выше по склону уже не строили – вершина представляла собой каменистый пустырь, поросший низенькими кустиками ирги, пирамидками дормы и вездесущей тимофеевкой. Получалось, именно трактир Клодия приняла за офис шерифа сегодня утром.

Несмотря на пронизывающий ветер с озера, на просторной веранде сидели люди. Они кутались в меховые плащи, негромко переговаривались и выглядели так, словно собрались для каких-то темных дел. От столов доносился сладковатый аромат жаркого, кислый запашок эля и вышибающий слезу дух крепкого самогона. Их перекрывал куда менее приятный смрад дрянного табака, потных тел и мокрых опилок, выплескивающийся из дверей трактира вместе с разухабистым танцевальным мотивчиком. Помимо дребезжания неизбывного кабацкого пианино до нее долетал истеричный визг скрипки, которому усердно подвывала виолончель. Качество игры оставляло желать лучшего. Клодия вполне могла считать себя докой – Фредерик ценил красивую музыку не меньше, чем красивых женщин. Впрочем, посетителям явно было невдомек. Клодия страстно вдохнула прохладный вечерний воздух, обогнула сухопарого верзилу, увлеченно рыгающего с крыльца, и нырнула в зловонный полумрак «Пьяного бобра».

Переступив порог, Клодия тут же с головой окунулась в бурлящий водоворот большой вечеринки. Поток подхватил ее и понес от стола к столу, от группы к группе. Судя по разноцветным фонарикам и ветхим флагам под закопченным потолком, в гульбе был некий глубокий смысл. Клодия решила, что угодила в кабак в канун какого-то местного праздника. Хохочущие, спорящие, бранящиеся фигуры мелькали в густом табачном тумане, точно безумный хоровод призраков. У каминов сизая дымка инфернально багрянилась – дров хозяева не пожалели.

Клодии удалось выбраться из толпы у пыльного чучела здоровенного бурого медведя, вставшего на дыбы. С одного бока шкура зверюги заметно полысела и жирно лоснилась, на передних лапах недоставало когтей. На медвежьем плече восседал бобер, с самым заговорщицким видом сжимающий пивную кружку. Какой-то шутник запихнул в нее грязный женский чулок.

Авантюрные романы, которые так любила Клодия, изображали трактир неиссякаемым источником приключений, новостей и сплетен. Толстяк-хозяин знал все обо всем – начиная с имен любовниц лендлорда и заканчивая расположением логовища коварных разбойников или смертоносного дракона. Хоть благородные рыцари и брезговали общаться с пройдохой-трактирщиком, находчивые слуги и оруженосцы редко бывали столь же щепетильны. Возможно, хозяин «Пьяного бобра» действительно был осведомлен о положении дел в феоде. Но за длинной стойкой, протянувшейся через весь зал, сновала целая орава. Вряд ли кто-нибудь из этих людей найдет сейчас минутку для досужей болтовни, да и затея в целом уже не казалась такой привлекательной.

- Клодия?

Обернувшись, она увидела Джона. Он продвигался к ней с такой же непринужденной легкостью, с какой его зычный голос пробивался через кабацкий гомон.

Ею овладело неодолимое желание затеряться в толпе. Что мужчина подумает о девушке, посещающей подобные места? Клодия заполошно рванулась в сторону, пихнула локтем чумазого поваренка с вертелом в руках, задела дородную тетку, шумно хлебавшую эль, споткнулась о чью-то ногу…

- Осторожнее, а то расквасишь свой прелестный носик, - весело шепнул ей Джон, придержав за локоть.

«Мы уже перешли на «ты». Это многое упрощает», - Клодия растянула губы в лукавой улыбке и выпрямилась. Улыбалась она не столько Джону, сколько мыслям, в которых игривое любопытство с легкостью победило смущение и стыд.

За спиной Джона оскорбленно вопил поваренок и клокотал густой бабий хохот.

**

Сореал проснулся от холода. Открыв глаза, он долго не мог понять, где находится. Из приоткрытых деверей широкого кряжистого шкафа сочилась темнота и застилала высокие своды. С траченных молью гобеленов настороженно глядели фазаны и олени. В окна светили яркие гроздья звезд, и от их вида становилось еще холоднее.

Наконец, Сореал вспомнил, почему он здесь и как сюда попал. Закутавшись в одеяло, он свесился с края здоровенной дубовой кровати и, поколебавшись мгновение, сунул руку в густой мрак под рамой. Воистину, в сем забытом богами месте, под кроватью и впрямь могли таиться мерзкие злобные твари, которыми его в детстве стращала кормилица. Пальцы зарылись в пушистые комья пыли, коснулись голенища сапога, скользнули по исполинскому ночному горшку и, наконец, наткнулись на жаровню. Ну да, так и есть – остыла. И Фессахи нет. Неудивительно, что он так продрог. Сореал зло откинулся обратно на подушку.

В этих треклятых каменных мешках, бывает, и в разгар лета замерзнешь, а ведь сейчас, только-только закончился март. Завтра первое апреля – день дурака. Но в дураках Сореал оставаться не желал. Усевшись, он принялся поспешно натягивать одежду. Замок ломился от старой уродливой мебели, в покоях имелся приличных размеров камин… Тепло – вопрос пары стульев.

Когда Сореал склонился над своей первой жертвой, буковым креслом-качалкой, комнату внезапно залил ровный неяркий свет. Он превратил паутину под потолком в изумрудное кружево, наполнил жизнью вышитые глазки гобеленных оленей и фазанов. Небольшая секирка, с которой Сореал подступил к креслу, заиграла колдовскими оттенками зеленого, словно внутри проснулись древние чары. Обернувшись через плечо, Сореал увидел гнилую ухмылку драуга – серп второй луны, зависший над подоконником. Мертвенное сияние изливалось на незаправленную постель, стекало по ветхим простыням, расползалось по холодному каменному полу.

Припав губами к серебряной звездочке святой Мистралины, Сореал сбивчиво зашептал молитву. Только сейчас он заметил, что внутренние ставни в комнате сняты с петель и выставлены у стен, а штор нет вовсе. Когда Сореал укладывался спать, то не обратил на это внимания – слишком устал. Теперь он даже радовался, что холод разбудил его. Видеть сны в свете второй луны - верный способ накликать беду.

Сореал выпрямился, сунул секиру за пояс и призадумался. Наверное, следовало позвать Гилберта и переехать в покои с исправными ставнями. Еще неплохо было бы притащить туда ковер и побольше одеял.

Он сделал несколько шагов к двери и замер. Рука сама вновь потянулась к цепочкам с оберегами, другая судорожно стиснула рукоять секиры.

Кто-то вскрикнул и застонал у него за спиной.

Сореал поспешно обшарил глазами комнату. Конечно, в таком замке, как этот, просто должны обитать привидения. Но если и нет… Недаром говорят – вторая луна светит из-за Грани Всего, и порой по ее призрачным лучам духи умерших забредают в суетный мир живых.

Крик повторился. Отчаянный и высокий, он все же не был лишен своеобразной... красоты. Сореалу вспомнился катафалк Арагона XII и толпы монастырских плакальщиц, бредущих следом. Под их мелодичные причитания Сореал шагал за графом Ламбером, стараясь не наступить на длинный траурный плащ, а душа сжималось от щемящей тоски, тоски по угасшему величию, тоски, которой не могла утолить даже победа над Катрионом. Тогда исступленные вопли плакальщиц свивались в незримую, но вполне осязаемую нить. Она тугой петлей охватывала грудь и выдавливала из глаз предательские, недостойные мужчины слезы.

Память перенесла его к могиле матери. Сумрачные лица братьев – балагура Харта, впервые заткнувшегося дольше, чем на десяток минут, задаваки Альберта, с которого в кои-то веки облетела вся спесь. Потерянный постаревший отец, замерший на краю стылой ямы, в которую боги низвергли его супругу. Постные лица родственников и челядинов. И певучий голос неопрятной рыжей кадэнки. Кадэнку нанял Харт, самолично поручившийся за нее. Она была толста, ряба, кривозуба и совсем не походила на женщин, с которыми Харт обычно вел свои делишки. Но ее песня… Она стелилась над собравшимися, ниспадала траурным саваном, звала за Грань Всего, где нет места тревогам и царят вековечные покой и тьма.

Секира с лязгом упала на пол, бессильно разжались пальцы, державшие оберег, но Сореал едва заметил это. Потусторонний голос зачаровывал, увлекал на извилистые тропинки, поросшие жухлой травой. Каждая травинка – прожитый день, каждый шаг приближает к Грани. Сореал вслушивался в плачущие слова, силился постичь их смысл. Почему-то это казалось очень важным. Страх сменился неизъяснимым томительным предвкушением, твердящим исподволь: вот-вот случится нечто значительное, нечто такое, после чего жизнь навсегда изменится.

Но ведь он уже испытывал подобное раньше. Когда отец впервые привел Сореала в храм Мистралины, когда он впервые лег с женщиной, когда его посвятили в рыцари… И эти, и многие другие события обещали удивительные чудеса, но оставили после себя лишь пустоту и горечь разочарования. Разочарования следовали за победами, как за попойкой – похмелье, именно их, а вовсе не мимолетные мгновения наслаждения и торжества, надежно запечатлевал вероломный разум.

Перегнувшись через подоконник, Сореал внимательно обозрел окрестности. Слеза Мистралины, яркая, круглая, как новенький серебряный стандарт, мирно и благочестиво поблескивала среди россыпей звезд. Хрустальный купол небес казался близким и достижимым – лишь руку протяни, – и в ладони засияет божественная искра. Вторая луна висела гораздо ниже над горизонтом – краюха плесневелого сыра, оскал демона, глумливо пялящегося на грешный мир из глубин бесплодной пустоты, куда его ввергли всесильные боги.

Неподалеку помигивал огоньками Риовейн – крутобокая каравелла в океане темноты. Черные силуэты гор высились за недвижимым лесным морем. А плачущая песня звала Сореала, влекла, уговаривала оседлать ветер и на его незримых крыльях лететь меж древних созвездий, роняя на землю тяжелые жемчужины слез. Парить до скончания времен, до той поры, когда небесный свод избороздят трещины и божественные чертоги рухнут, обращая в прах печальную юдоль смертных…

Сореал тряхнул головой, сощурился. Музыка хоть и продолжала донимать его, но утратила ту жутковатую власть, которую он ощутил в первые мгновения. Сореал возблагодарил Мистралину – не иначе, богиня отвела наваждение, а то, чего доброго, он и впрямь сиганул бы из окна, доверившись песне и немощным крылышкам ночного ветерка. Сейчас Сореал ясно чувствовал – источник звука не среди сумеречных холмов и лесной чащи, нет его и в горних высях. Он находился где-то совсем рядом.

Из окон покоев был виден сад, вернее, возмутительная пародия на сад – сумбурное нагромождение кустов и узловатых мшистых деревьев, остро пахнущее прелой листвой и грибами. Сореалу помстилось, что в кроне громадного платана он различает белую человеческую фигурку. Рядом, в заводи густой тени, сиял пронзительный металлический блик.

Подхватив с пола секиру, Сореал решительно вышел из комнаты. Вскоре его подбитые железом сапоги заскрежетали по осклизлым камням садовой дорожки.