Глава 12.

Цзян Ду была совершенно ошеломлена, она ничего не понимала, знала лишь, что Вэй Цинъюэ только что приобнял ее за плечо, а его тон был таким дружеским, будто она была его девушкой.

Прямо как те школьные пары — юноши и девушки, которые встречаются тайно, но отношения которых неизбежно становятся общественным достоянием.

Цзян Ду напряженно смотрела на него, не зная, что делать.

Тот мужчина явно был недоволен тем, что Вэй Цинъюэ прервал его занятие, и злобно посмотрел на парня. У лестницы снова раздался скрип — спускался хозяин.

Увидев это, мужчина поспешно удалился, а Вэй Циънюэ тут же развернулся, подошел к владельцу и что-то ему сказал, оставив Цзян Ду одну, по-прежнему стоящую там как в трансе. У нее невыносимо сильно горели уши.

Когда взгляд Вэй Цинъюэ вновь обратился к ней, Цзян Ду поспешно отвернулась и, протянув руку, сделала вид, будто ищет книгу.

Хозяин вручил ей книги, которые она хотела.

Вэй Цинъюэ был здесь, чтобы купить компакт-диски. Расплатившись, он обернулся и взглянул на Цзян Ду, стоящую в очереди позади него:

— Возвращаешься в школу? Я хотел тебе кое-что сказать.

Парень держался совершенно открыто и непринужденно, однако владелец магазина окинул Цзян Ду многозначительным взглядом. Опасаясь, что тот может принять происходящее за подростковый роман, Цзян Ду смутилась — она на мгновение замешкалась, словно отстающая в развитии, но, не найдя подходящих слов, просто кивнула.

Они вышли на улицу один за другим и тут же попали под порывы холодного ветра и дождь. Сгущались сумерки, на горизонте громоздились слоистые темные облака, напоминающие мох, а уличные фонари уже начинали загораться.

— Тот псих же вел себя совершенно неадекватно — зачем ты уставилась на него? — Вэй Цинъюэ покрутил в руках зонт, на лице у него отразилось недоумение. Он искренне не мог понять, как работают извилины мозгов у девушек.

Цзян Ду еще не до конца осознала случившееся. Она невинно поджала нижнюю губу и покачала головой:

— Я вообще не поняла, что только что случилось.

Вэй Цинъюэ лаконично объяснил ей:

— Это называется эксгибиционизмом. Впредь держись подальше от таких мерзких извращенцев. Если почувствуешь неладное — не вступай с такими в конфликт, просто беги.

Цзян Ду не совсем уловила, о чем идет речь. Заметив выражение ее лица, Вэй Цинъюэ пояснил, четко выговаривая каждый иероглиф:

— Первый иероглиф из слова «обнаженный», второй из «коварного», а третий — «пристрастия». Ты же у нас первая по языку и литературе? Понять это должно быть несложно.

Прозрение пришло мгновенно — стыд, запоздалый страх, озноб... множество эмоций одновременно всплыли в груди, и Цзян Ду невольно сжала ручку зонтика. Другой рукой она крепко прижала книги к себе, с недоумением глядя на парня.

— Но я не особо-то и разглядела в целом, — она будто перестала соображать и сама не поняла, как могла выпалить такое.

Вэй Цинъюэ сначала удивленно поднял одну бровь, а затем не очень-то добродушно рассмеялся:

— Ты еще и хотела разглядеть? О чем ты только думаешь?

Воздух был прохладным и свежим. Лицо девушки, прежде бледное как лед, вспыхнуло глубоким, жгучим багровым румянцем в тот момент, когда она поняла свою оплошность.

Она плотно сжала губы, не зная, как объясниться.

— В этот книжный часто заходят взрослые, там всякая публика*, так что в следующий раз лучше приходи с кем-то из одногруппников, — напомнил ей Вэй Цинъюэ, взглянув на небо. — Пора возвращаться, скоро начинаются вечерние занятия.

— Спасибо тебе, — наконец вспомнила Цзян Ду о правилах приличия. Когда Вэй Цинъюэ отвернулся, капли дождя скатились с края его зонта, размывая черты его лица. Она слышала только его чистый, звонкий голос.

— Не за что. Разве ты сама не была девушкой-рыцарем на летних каникулах?

Дразнящая, насмешливая нотка в его голосе, достигнув ее ушей, переросла в улыбку. Она вдруг заметила, что волосы Вэй Цинъюэ заметно отросли, и он явно не собирался стричься — его прическа напоминала растрепанную копну.

На земле были небольшие лужи, в которых отражался тусклый свет. Цзян Ду наступила в одну из них, и вода брызнула на штанину Вэй Цинъюэ, но никто из них этого даже не заметил.

Ларьки с уличной едой вдоль длинной дороги за школьными воротами все еще были открыты, окутанные дымкой поднимающегося пара. Вэй Цинъюэ повернулся к Цзян Ду, которая все это время шла за ним по пятам, словно тень:

— Я могу угостить тебя чашкой каши? Ты вся трясешься.

Цзян Ду почувствовала новую волну смущения: «С чего бы мне трястись?»

Вскоре ей в руки вложили чашу горячей каши, и тепло от нее разлилось от ладоней прямо к сердцу. Похолодало резко, но Вэй Цинъюэ был одет только в тонкую рубашку с длинными рукавами — казалось, он был невосприимчив к холоду.

— Та толпа во время каникул... — Цзян Ду не договорила. Она пыталась найти тему для разговора, хотя и не знала, о чем говорить.

Услышав это, Вэй Цинъюэ повернулся к ней и безразлично сказал:

— Ах это... Ты ведь тоже давала показания, так? Какие-то отморозки из профтехучилища пытались вытрясти из меня деньги — неужели они думали, что меня так легко обобрать?

В его голосе слышалась явная агрессия.

От такого тона сердце Цзян Ду болезненно сжалось. Она промолчала, хотя перед глазами всплыла картина: мужчина пинает его так, что он едва удерживается на ногах.

— Почему тот человек ударил тебя? — наконец не выдержав, тихо спросила она.

Выражение лица Вэй Цинъюэ мгновенно стало жестким, взгляд — холодным.

— Ты о Вэй Чжэньдуне? — они поняли друг друга без слов: он прекрасно знал, о ком она спрашивает.

А? Похоже, они из одной семьи, но он назвал того человека по полному имени. Цзян Ду бросила на него взгляд.

— Раз ты все равно это видела, то я расскажу тебе — это был мой отец. А насчет того, почему он ударил меня, когда меня и так пытались ограбить... честно говоря, не знаю. Ему не нужна причина, чтобы меня бить.

На его лице появилась насмешливая улыбка — адресованная Вэй Чжэньдуну, но еще больше — самому себе.

— Трудно представить, правда? Круглый отличник, а его бьет собственный родитель.

Цзян Ду моментально притихла, молча глядя на него.

Дождь звонко барабанил по зонту, и мир словно плыл и покачивался за водяной завесой, создавая ощущение плавания по воле волн и течений.

— Я никому не расскажу. — Понимая, что любые слова утешения прозвучат фальшиво, она ограничилась этим обещанием.

Вэй Цинъюэ улыбнулся, уклонившись от ответа, и вместо этого сказал:

— Распытываться о личных делах других — это, на самом деле, очень невежливо.

Цзян Ду, как и следовало ожидать, дико смутилась.

— Я рассказал тебе только потому, что ты случайно увидела это и спросила. Но я не люблю рассказывать о себе другим — это бессмысленно.

У Цзян Ду перехватило дыхание, тут же нахлынуло необъяснимое желание заплакать, и она прошептала:

— Прости.

Она вдруг поняла, что невольно его обидела.

Поднялся ветер, взъерошив челку у нее на лбу, и вид у нее стал совершенно растерянный.

Вэй Цинъюэ слегка улыбнулся и сказал:

— Иди вперед, я подойду позже.

Цзян Ду нерешительно взглянула на него. Неподалеку мигали неоновые вывески магазинов — красные, зеленые, фиолетовые, — и их мерцающий свет делал силуэт юноши еще более одиноким и печальным.

— Ты ведь... злишься на меня? — слабым голосом спросила Цзян Ду: — Прости, пожалуйста, я правда спросила, не подумав как следует.

— М? — Вэй Цинъюэ приподнял бровь, словно это показалось ему забавным: — Нет, мы ведь, считай, уже довольно давно знакомы. Разве я когда-нибудь говорил, что злюсь на тебя?

Цзян Ду опустила взгляд, уставившись на лучи света, рассыпавшиеся по земле, и тоже мыкнула в ответ.

— Успокойся, я не такой уж мелочный, — в голосе Вэй Цинъюэ снова зазвучала улыбка. У него был непредсказуемый нрав: в одно мгновение он мог быть ужасным, а в следующее — совершенно замечательным. Сейчас, подшучивая над Цзян Ду, он смотрел на нее с улыбкой, в которой таился глубокий, мерцающий блеск. — Перестань выглядеть так жалко, словно груша для битья. Просто мне приспичило покурить, вот и нужно отойти. Смотри-ка, теперь ты знаешь еще один мой секрет.

Юноша поднял руку и откинул волосы со лба, и в это мгновение от него исходила совершенно непередаваемая, живая энергия.

Сердце Цзян Ду бешено заколотилось — словно она вкусила маракуйю. Ощущения в этот момент были такими же ароматными и сладкими.

Она с трудом сдержала улыбку, рвущуюся наружу, и кивнула. Ей хотелось сказать: «Ну, я тогда пойду», но в итоге она промолчала, просто раскрыв зонт, и ушла.

Вернувшись в класс, она чувствовала, как сердце продолжает хаотично биться, никак не желая успокоиться. Ван Цзинцзин снова тайком перекусывала, делясь угощением с мальчиками, сидевшими позади. Она предложила и Цзян Ду, но та лишь несколько раз взглянула на нее, словно собираясь что-то сказать, но все никак не решаясь.

— Что такое? — спросила Ван Цзинцзин, бросая в рот чипсы.

— Ты еще собираешься писать ему письма? — Цзян Ду стыдилась своей маленькой уловки и старалась выглядеть спокойной.

Ван Цзинцзин тут же все поняла. Словно внезапно что-то вспомнив, она долго рылась в своем ящике, а затем, будто снова заболев старой болезнью, с внезапным приливом новых сил, сказала:

— Если бы ты не сказала, я бы и забыла. Пиши! Заполни всю эту стопку почтовой бумаги. В прошлый раз ты говорила мне... как там было... «Все имеет начало, но редко имеет конец»? Да, именно так. Ради денег, потраченных на эту бумагу, я не могу позволить ей пропасть зря!

— Так много! — сказала Цзян Ду, притворяясь недовольной и краснея: — Ладно, буду считать это практикой своего письма.

Дождь, сопровождаемый печальным свистом ветра, продолжал лить, окутывая школу осенней атмосферой.

Она знала, что некоторые вещи лучше выместить на бумаге — высказав их, она сможет сосредоточиться на учебе, не отвлекаясь — как будто ей было все равно, увидит ли Вэй Цинъюэ эти слова или нет.

«Приветствую.

Я видела твое имя на доске объявлений — первое место. Поздравляю. Такая честь, возможно, для тебя обычное дело, но для нас это то, чем мы восхищаемся от всего сердца. Уверена, что у тебя впереди самое блестящее и самое светлое будущее.

Звучит, наверное, слишком официально — извини, извини.

Сегодня идет дождь, и воздух стал прохладнее: мне кажется, нужно одеваться потеплее, чтобы не заболеть. Обычно я не очень люблю это время года с унылыми осенними дождями, но сегодня я чувствую себя необъяснимо счастливой, да и дождь кажется мне довольно очаровательным. Интересно, ты когда-нибудь замечал, что звук дождя, ударяющегося о велосипедную стоянку у школы, намного громче, чем когда он падает на землю? (Я только что это заметила, проходя мимо стоянки по пути обратно в класс.)

Не знаю, читал ли ты мое предыдущее письмо, но если нет — ничего страшного. Главное, что я записала все, что хотела тебе сказать. Возможно, это и не произведение мастера, но в тот момент, когда эти мысли запечатлены, они становятся чем-то вечным для того, кто их написал.

Сегодня меня посещают какие-то немного тяжкие думы, и мне захотелось поделиться с тобой своими мыслями.

Часто кажется, что в старших классах не происходит ничего по-настоящему важного — если не считать учебы. Учителям и родителям наши душевные переживания могут казаться лишь беспричинным нытьем или типичной юношеской хандрой. Я думаю, что на самом деле это не так: у каждого свои трудности, о которых посторонние не знают. Точно так же, как я никогда не считала, что человек, покончивший с собой из-за огромной боли, сделал это просто из-за слабости. Иногда взрослые, да и даже сверстники, недооценивают сложность человеческих эмоций, что усиливает чувство одиночества. Пишу я это вовсе не потому, что считаю себя пессимисткой. Напротив, я хочу сказать: через что бы ни проходил человек, пока у него есть здоровое тело и ясный ум, ему стоит ценить то, что у него есть сейчас. Это может помочь облегчить душевные страдания и обрести уверенность в жизни.

Прошу прощения — кажется, я снова звучу как-то поучительно. Надеюсь, ты не сочтешь меня занудой.

Позволь мне тогда рассказать о другом. Каждое слово, которое я сейчас пишу тебе, невероятно важно для меня — оно уступает по значимости разве что моей учебе. Сама возможность написать эти строки делает меня просто очень, очень счастливой. Пожелать тебе всего самого доброго — вот мое искреннее желание на сегодня. У этого пожелания нет срока годности, ведь в отличие от лекарств или еды, оно не портится со временем. Оно вечно.

Дождь все продолжает идти. Я не люблю осенние дожди, но обожаю засыпать под их шум — надеюсь, он будет лить всю ночь напролет. Кстати, видно ли из твоего окна то дерево возле библиотеки? Я вижу его из своего — лишь неясный, темный силуэт. Когда я прохожу мимо него после вечерних занятий, то, даже прекрасно зная, что это дерево, часто принимаю его за человека и пугаюсь. Такая я глупая.

Кстати, однажды нечто подобное случилось и дома. Я пошла в ванную посреди ночи и увидела в гостиной пальто кого-то из родных. Спросонья мне показалось, что там кто-то стоит — я перепугалась до смерти! Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне это кажется довольно забавным.

Ну вот, снова я понаписала ерунды. Моя извечная проблема: стоит начать писать, и мои мысли начинают течь, как разбушевавшаяся река.

Это уже мое второе письмо тебе. Всего наилучшего».

Примечания:

1* 鱼龙混杂 (yúlóng hùnzá) — перемешались рыбы и драконы (обр. в знач.: пестрая смесь, всевозможные, всяческие; попадаются всякие люди, попадаются сомнительные личности)