Наталия Вяль. Поэзия внутри

— Наталия, вы представляетесь Феей? Что это значит?

— Насчёт феи — так исторически сложилось. Мои однокурсники по Театральной академии на кафедре сценографии стали меня так называть. Если в общих чертах — за отзывчивость и щедрость. Приклеилось… Шли годы. Мой муж, который был не в курсе этой истории, тоже стал называть меня феей. А для меня это, наверное, такой способ существования: делать «чудеса» своими руками — как у Грина. Например, дарить подарки мне гораздо приятнее, чем получать.

— Почему в вашей жизни так много Моцарта и Сальери?

— Про Моцарта и Сальери — это так может показаться на первый взгляд. В моей жизни много Пушкина. С рождения практически. И цитаты, которые приведены у меня на страничке «ВКонтакте», — из Пушкина. Одна из них — про «счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой» — даже у меня на плече запечатлена в виде татуировки. Ну, это тоже такой экстракт моей жизненной философии.
Про отказ от презренной пользы — для меня это про то, что художник творит не ради славы или популярности, признания, денег или наград. Я высшим проявлением творчества считаю искусство ради искусства. То, что вышло из‑под пера, из‑под кисти, делается не для зрителя или читателя, слушателя. Конечно, когда тебя читают, приятно, но изначально это как молитва, обращение совсем к другим, «высшим инстанциям». Вот поэтому «рукописи не горят». Вот поэтому «репетиция, любовь моя» — процесс создания как самоценность. У самурая нет цели, есть только путь. Эта мысль относительно искусства иррациональна — собственно, как и само искусство.

— Где корни вашей поэзии?

— С самого детства мне читали. Много. Я научилась читать года в три — и так меня затянуло это занятие, что я часами могла заниматься одна, и родители не боялись тишины в детской: я или читала, или рисовала, в основном. В моей библиотеке было много книг, среди них — много стихов. С самого детства меня завораживала поэзия. Я читала — и в душе рождалась мысль, идея, а потом и желание самой научиться соединять слова так, чтобы было образно, складно, чтобы и по смыслу, и по форме интересно. Искать и записывать рифмы я начала лет с трёх же.

Процесс написания стихотворения для меня схож с разгадыванием кроссворда или судоку: всё должно встать на свои места, чтобы получилось то, что нужно. Можно представить примерно так: стихотворение уже существует где‑то в платоновском мире идей, а здесь я воплощаю его, чтобы оно было похоже на то, идеальное. Иногда редактирование продолжается даже через годы — свежим взглядом вдруг находишь место, где можно было достичь более чистого звучания…

Немного из биографии: в 10‑м классе наша учительница литературы познакомила меня с поэтом Людмилой Леонидовной Фадеевой. Вокруг неё образовалось лито, которое мы назвали «Часть речи». Там мы занимались и теорией, и практикой стихосложения, нас печатали в газетах, альманахах. Надо отдать должное, «взрослое» поэтическое сообщество в лице Людмилы Фадеевой, Александра Сушко, Михаила Матрёнина, Юлиана Рыбакова было очень душевно к нам настроено, и они нас приглашали на творческие встречи, посиделки, они общались с нами как со взрослыми людьми — а нам было по 16–17 лет! Они в нас верили и не оттесняли, говоря: «Деточка, тебе ещё учиться и учиться», — а сами предлагали публикации и требовали подборки стихов в следующий сборник или номер газеты. Двоих из них уже нет с нами, но я верю, что они радуются там — радуются, что мы не бросили эти «юношеские увлечения», а для многих из нас это стало второй профессией.

— Что для вас Петербург?

— Петербург — моя родина, часть меня — или я его часть. И, будучи существом не только физическим и географическим (а я уверена, что Петербург — это некая живая субстанция), Петербург насквозь пропитан мистикой, легендами, мифами, догадками, вопросами, поэзией — он не оставляет выбора. Здесь нужно быть или художником (поэтом, композитором) — или сойти с ума.

— Быть поэтом в Петербурге проще или сложнее, чем в других городах?

— Понятия не имею, каково быть поэтом в другом городе. Мои командировки (я иногда уезжаю в другие города для создания спектаклей) длились не больше месяца. Я и там пишу стихи — но закалка‑то (или прививка, или отрава) у меня здешняя. Хотя, как справедливо замечено, на вершине горы ты найдёшь тот дзен, который принёс с собой. Поэзия внутри. Она только отчасти зависит от окружающих тебя ландшафта, климата, часового пояса, жизненного уклада…

— Знакомы с тестом Ахматовой? Ответите на его вопросы: — Кошки или собаки?

— Кошки.

— Кофе или чай?

— Кофе.

— Борис Пастернак или Осип Мандельштам?

— Мандельштам.

Но поскольку жизнь не состоит только из белого или только из чёрного, то иногда и собакой вполне интересно, и чай — с удовольствием, и Пастернак заставит остановиться. Я полагаюсь не на принципы (они есть, но они основополагающие и не касаются настроения и вкусов), а на гармонию. В этом плане всегда лучше слушать интуицию.

— В современной поэзии больше чёрных жаб, чем белых роз? Согласны?

— Я бы в переложении на наши дни эту есенинскую цитату по‑иному обозначила, но уж оставим чёрную жабу, а то неблагозвучно выйдет… А вот насчёт белых роз… Больше‑то розовых соплей, и это пугает. Пугает и количество жаб, конечно, но уж это такие «капитаны Очевидность» — ну, констатируешь ты: кругом всё… чёрная жаба… А дальше? Ты же не репортаж в газету пишешь…

А вот розовые сопли всех оттенков — это дурновкусие под различными масками: псевдорелигиозность, псевдопатриотизм, псевдосострадание и так далее… Задача поэта — не макнуть читателя в… чёрную жабу, не выдавить слезу умиления или надавить на больное, а сказать что‑то на своём языке — чтобы там и глубина, и многослойность, и образность… Словом, чтобы не агитка, не плакат, не дешёвка рекламная, а оригинальное высказывание, то, чего до тебя никто не делал. Иначе это не искусство, а рифмованная публицистика.
Но, слава Богу, я иногда слышу и читаю хорошие стихи очень достойных авторов. Там с венчанием розы белой и чёрной жабы всё нормально: и трезвая оценка реальности, и вера в свет, и любовь, и высота, и человеческая позиция — всё есть.

— Вы в своих стихах часто соединяете несоединимое?

— Самое интересное, что в жизни очень часто соединяется несоединимое — и преспокойно себе существует. Поскольку я не люблю пафоса, а люблю честность, не люблю публичного выворачивания наизнанку, но люблю искренность, я и в стихах пытаюсь передать неодносложность всего, что меня в данный момент интересует, увлекает. Специально я не притягиваю за уши слова, понятия. Я люблю, чтобы было органично, без натужности, без позы. Без заламывания рук. Иногда самые, казалось бы, умиротворённые стихи пишутся в самые жуткие моменты — это как мантры, те же молитвы или заговоры на лучшую жизнь. Вот, казалось бы, сам процесс написания стихотворения соединил в себе несоединимое, но об этом почти никто не узнает…

— Какое творческое и личное событие стало для вас самым существенным, самым ярким в недавнем прошлом?

— Случилась наша совместная книга — наше микролито, как мы его называем: трое поэтов — Александр Башкиров, Илья Руденко и я — собрали и благодаря Саше Башкирову выпустили совместный сборник стихов «ПОЭТОМУ». Изначально это название родилось для нашей виртуальной беседы. Вышло практически каламбурно. На обложке — моя картинка: мы трое идём куда‑то — а парадокс в том, что впервые Илья и Саша лично встретились на презентации книги…

В прошлом году я поборола скромность и начала выходить на открытые микрофоны в других местах, кроме нашего клуба, — и узнала новых хороших поэтов.

В различных театрах у меня за этот год вышло 4 спектакля — очень разные и по жанру, и по тематике: «Новогодние приключения Маши и Вити» и «Восемь любящих женщин» в Дмитрове, «Живые и мёртвые» в Великом Новгороде, «Предупреждение» (по пьесе «Страх и нищета в Третьей империи») в Мариуполе.

А в личной жизни — постоянно яркие события. Любовь подкрепляется совместным проектом. Мы с мужем, Андреем Киселёвым, пестуем наш арт‑клуб «КАЛЬМИУС», где постоянно бурлит культурная жизнь: проходят концерты, выставки (каждые две недели меняется экспозиция), поэтические вечера, киносалоны с обсуждением, по средам — открытый микрофон для авторов‑исполнителей и поэтов. Мы живём в режиме нон‑стоп два с половиной года. Судя по отзывам, мы не зря кладём на это всю жизнь.

— Что бы вы пожелали себе и миру?

— Очень хочется мира нашему миру. Чтобы поскорее закончилось это безумие… Я бывала и в Донецке, и в Мариуполе, видела разрушенные дома, разбитые человеческие судьбы. Это необходимо остановить как можно скорее…

Как у Платонова: «без меня народ не полный» — хотя я по жизни одиночка и интроверт, но в вакууме жить невозможно, поэтому меня и касаются, и волнуют люди, земляне.

Очень хочется, чтобы они искали не внешних благ, а стремились к гармонии внутри. Современное общество ориентируют на повышение благосостояния, провоцируют рекламными выкриками вроде «бери от жизни всё», — а понятие счастья лежит не в плоскости бытовых благ. Чтобы быть счастливым, очень немного надо. Горький опыт подтверждает эту мысль. Открываешь глаза утром и думаешь: какое счастье — я жива, рядом любимый. Сыновья выросли и тоже счастливы со своими девчонками.

«Презренная польза» всё равно тебя догоняет: коммунальные услуги, еда, одежда, а для художника — краски, кисти, холсты, картон, бумага — материалы для работы — всё стоит денег, и ты неминуемо сталкиваешься с этим вопросом.

Так вот, мне очень хочется, чтобы каждый человек нашёл занятие по душе и мог жить достойно, чтобы людей искусства не унижала нищета, чтобы можно было погружаться только в вопросы творчества… Утопия, конечно, но, как в детстве, всегда можно загадывать чудо.