О нашей Победе. Из романа «Клянусь любить Гулю»

2-го мая в 1:50 советской стороной по радио было принято сообщение от немцев: «Высылаем своих парламентёров на мост Бисмарк-штрассе. Прекращаем военные действия». К 15-ти часам более 134-х тысяч защитников Третьего Рейха сдались в плен…

О Берлинской кампании с её Зееловскими высотами, на которых советских солдат, в том числе и лётчиков, немцы шинковали в капусту из всех видов наземного оружия, советские солдаты будут помнить всю жизнь. О боях за те высоты, представлявших собой начальную фазу Берлинской наступательной операции 1945-го года, будет написано немало как историками, так и журналистами. Лишь спустя десятки лет с цифр потерь, понесённых советской армией на Зееловских высотах, будет снят гриф секретности. Из-за неподготовленных лобовых атак без надлежащей разведки и артподготовки с 16-го апреля по 8-е мая 1945-го года Красная Армия потеряет в Берлинской операции 361 367 человек убитыми и ранеными. Убитыми будут считаться 78 291 человек, санитарные потери составят 274 184 человека. Среднесуточные потери советских войск, которые маршал Жуков будет щедро бросать в пекло сражения, составят 15 712 человек.

Это будут самые высокие цифры среднесуточных потерь среди всех наступательных операций Второй мировой войны...

Берлинская операция обошлась советским войскам очень дорого. За две недели боёв немцы уничтожили треть советских танков и САУ общим числом в 1997 единиц. Красная Армия потеряла 917 боевых самолётов, а также 2108 орудий и миномётов. Серьёзные потери советские войска понесли в ходе уличных боёв, в которых широко использовались танки. Часто не имея возможности для манёвра, танки становились удобной мишенью для гитлеровцев, уничтожавших их из противотанковых средств.

И всё-таки, поставленную Сталиным и Жуковым практически невыполнимую задачу советский солдат выполнил, разгромив 12 танковых, 11 моторизованных и 70 пехотных дивизий врага, и взяв в плен около 480 000 немцев…

То, о чём мечталось долгих 3 года, 10 месяцев и 18 дней, во что верилось и не верилось одновременно, всё же свершилось. Отдельные бои будут идти ещё несколько дней, вплоть до 8-го мая, а где-то и чуть дольше. Через много лет читинский ветеран Владимир Салангин будет вспоминать:

— Никогда не забуду наш последний бой. Перед самым окончанием войны мы вели сильные бои за освобождение города Оломоуц в Чехословакии. Бои были жестокие. Столько мы там людей потеряли… Лучше и не вспоминать. За каждый дом дрались. Я был командиром стрелковой роты, а командиром миномётной роты у нас был старший лейтенант Камбулов. И вот две наших роты оторвались от полка и ушли вперёд. Нам удалось окружить одну из немецких группировок. Ох, и дали мы им прикурить! Столько мы там немцев положили!

Во время одной из передышек к лейтенанту Салангину подошёл один из чехов и на ломаном русском стал взволнованно говорить: «Жуков… Сталин… Гитлер капут…». – Отдельные-то слова Салангин понимал, а о чём лопотал чех, никак в толк не мог взять.

Тем временем роту Салангина уже потеряли. Начальник штаба батальона капитан Колесников пошёл искать своих подчинённых. Когда нашёл, немцы стали заметно меньше стрелять. Колесников подошёл к бойцам и говорит: «Давайте выходить».

— Мы, значит, с бойцами украдкой стараемся, по-боевому, всё перебежками, – будет вспоминать Владимир Ильич, – а Колесников говорит: «Не бойтесь, открыто идите». – Ничего не понимаем. И вот уже когда мы по городу пошли, смотрим, свет везде горит в окнах. Странно. Солдаты песни поют, водку пьют. Что такое? А мы изнурённые идём. И тут самолёты наши налетели. Не зная, что город Оламоуц уже был освобождён, начали бомбить. Один заход сделали и ушли. И в этот момент начальник штаба мне и говорит: «А ты знаешь, что война закончилась?»

Радость советских бойцов была неописуемой. Что творилось на улицах городов, невозможно описать никакими словами. Солдаты и офицеры обнимали друг друга, смеялись, плакали, пели и танцевали под гармошку, бросали вверх фуражки и пилотки, стреляли в воздух, выпуская в небо все пистолетные обоймы и автоматные диски. Это был настоящий праздник! Это была Победа! Но даже в этот момент продолжали гибнуть люди, иногда просто нелепо. В памяти Владимира Салангина навсегда останется один из таких случаев.

— Начали мы догонять своих, и тут у меня один солдат под гусеницей танка погиб. Такая история противная, даже говорить о ней не хочется. Получилось так – мы же после боя были, уставшие, не спавшие. Я всё боялся солдатам сказать, что война закончилась, чтобы не расслабились. Возьмёмся друг за друга, идём и спим на ходу. А тут танки наши шли. Все уже знали, что война закончилась. Некоторые танкисты на радостях выпили. Дорога узковатая была. Сзади нас шёл танк КВ. Мы направо – он направо. Мы налево – он налево. Один из моих солдат замешкался, не успел отскочить и попал под гусеницу. Только ноги да голова остались…

Погибшего солдата временно оставили в кювете. Позже его заберут и похоронят возле какого-то села, но пока Владимиру Салангину с однополчанами нужно было догонять своих. Прибыв в город Колин, бойцы услышали впереди непонятный крик и шум. Мимо на фаэтоне промчался кто-то из красноармейцев, разбрасывая бумаги. Это было обращение Сталина, сообщившего о том, что война закончилась. О том моменте Владимир Ильич даже спустя десятки лет будет вспоминать со слезами:

— Что тут творилось! Солдаты как с ума посходили. На чём угодно ехали – кто на велосипеде, кто на машине, кто на лошадях…

К этому времени в Берлине уже был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германских вооружённых сил, появление которого было сопряжено с некоторыми трудностями.

Здание школы в Реймсе, в котором была подписана капитуляция, стало местом жарких споров, дискуссий и ультиматумов между представителями союзных штабов и представителями Верховного командования германской армии. Для того, чтобы убедить немцев в бесполезности сопротивления, стены переговорной комнаты были специально увешаны картами, отражавшими реальную картину положения фронтов, а также отдельными картами, на которых были обозначены, якобы, готовящиеся удары союзников.

Представитель германской стороны адмирал Ганс Фридебург, направленный для переговоров о капитуляции гросс-адмиралом Карлом Дёницем, оказался впечатлён картами и предложил представителю американской стороны Уолтеру Смиту подписать капитуляцию оставшихся немецких войск, но только на Западном фронте. Смит отверг предложение Фридебурга, ответив, что союзный главнокомандующий Дуайт Эйзенхауэр отказывается от продолжения переговоров, заявив, что капитуляция должна относиться также и к Восточному фронту, став общей. При этом войска Западного и Восточного фронтов должны оставаться на своих местах.

В свою очередь, Фридебург отверг предложение Смита, заявив, что не обладает необходимыми полномочиями для подписания общей капитуляции.

После изучения текста о капитуляции, Фридебург отбил телеграмму Дёницу, попросив разрешения самому подписать акт об общей капитуляции или направить для этого Кейтеля и командующих воздушными и морскими силами. Дёниц посчитал условия капитуляции неприемлемыми и послал в Реймс Альфреда Йодля, который был известен как непримиримый противник капитуляции на Востоке. Задача Йодля, прибывшего в Реймс 6-го мая, состояла в том, чтобы объяснить Эйзенхауэру, почему общая капитуляция невозможна.

После часовой дискуссии с Йодлем союзники пришли к выводу, что немцы намеренно тянут время, давая возможность уйти на Запад как можно большей части своих войск и беженцев. Узнав об этом, Эйзенхауэр через Смита велел передать немцам: «…если они не прекратят искать отговорки и тянуть время, я немедленно закрою весь фронт союзников и силой остановлю поток беженцев через расположение наших войск. Я не потерплю никаких дальнейших проволочек».

Осознав своё положение безвыходным, немцы, назвав поведение Эйзенхауэра «самым настоящим шантажом», после полуночи 7-го мая ответили ему через Кейтэля: «Гросс-адмирал Дёниц предоставляет полное право подписать в соответствии с предложенными условиями». В 00:40 Йодль получил по радио разрешение на подписание капитуляции.

Мало кто из советских людей будет знать о том, что союзники поспешат подписать акт о капитуляции без согласования с СССР, который не то из-за спешки, не то из-за иных причин был фактически отодвинут на второй план. Документ будет подписан 7-го мая в 02:41 в городе Реймсе начальником Оперативного штаба Верховного командования германской армии генерал-полковником Альфредом Йодлем. Согласно подписанному в Реймсе документу, германские военнослужащие были обязаны прекратить сопротивление и подготовиться к сдаче личного состава в плен, а также к передаче материальной части победившей стороне. Поскольку к моменту подписания акта инструкции из Кремля ещё не поступили, представитель советской стороны генерал Суслопаров подписал акт на свой страх и риск, поставив в 4-й статье документа свою подпись с оговоркой, что подписанный акт не должен исключать возможности подписания другого акта по требованию одной из стран-союзниц. Телеграмму Сталина с категорическим запретом подписывать капитуляцию Суслопаров получит лишь через некоторое время.

Советское руководство такое торопливое подписание капитуляции не устроило. Даже союзники прекрасно понимали, что наибольший вклад в победу над фашизмом внёс именно Советский Союз, понесший наибольшие людские и материальные потери в самой кровопролитной войне в истории человечества и поставил в ней жирную точку, первым водрузив Знамя Победы над Рейхстагом.

Требуя от союзников немедленного переподписания акта о капитуляции Германии в Берлине, Сталин заявит: «Договор, подписанный в Реймсе, нельзя отменить, но его нельзя и признать. Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический акт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия, – в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции».

Подписанный в Реймсе документ Сталин предложит считать предварительной капитуляцией. Союзники во главе с Британией и США были вынуждены принять требование советской стороны, отложив публичное объявление о капитуляции, которое уже готовилось группой из 17-ти журналистов. Акт о безоговорочной капитуляции Германии с официальным участием советской стороны будет подписан 8-го мая 1945-го года в 22:43 по центральноевропейскому времени (в 00:43 9-го мая по московскому) в берлинском предместье Карлсхорст в выбранном маршалом Жуковым бывшем военно-инженерном училище, в котором располагался штаб 5-й ударной армии. Помимо участников подписания Акта о капитуляции в зале присутствовали советские генералы, войска которых штурмовали Берлин, а также советские и иностранные журналисты…

Церемонию подписания в 12 часов по московскому времени открыл Георгий Жуков:

— Мы, представители Верховного главнокомандования советских вооруженных сил и Верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами стран антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования.

Через несколько минут будет подписан исторический документ, важность которого историки, политики, писатели и журналисты осознают лишь спустя 70 лет, когда фашизм вновь начнёт поднимать голову в Европе, и когда западные политики начнут активно переписывать историю Второй Мировой войны, в которой уже не будет места подвигу советского солдата, спасшего от фашистской чумы всю Европу…

В окончательном документе выражение Soviet High Command (Советское Верховное Командование) будет заменено на более точное – Supreme High Command of the Red Army (Верховное Главнокомандование Красной Армии). Будет детализирована и расширена часть статьи № 2 об обязанности немецкой стороны передать военную технику в целости и сохранности. Кроме того, из первоначального варианта акта о капитуляции будет изъято указание: «Только данный текст на английском языке является авторитетным». Вместо него будет вставлена статья № 6, которая будет гласить: «Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными».

Не подчинившись приказу о капитуляции, остатки немецких войск в Центральной Европе стали отходить на запад. Несмотря на подписанный германской стороной акт о безоговорочной капитуляции, ещё неделю отдельные части вермахта будут оказывать отчаянное сопротивление, удерживая ряд опорных пунктов на атлантическом побережье Франции (Лорьян, Ла-Рошель, Дюнкерк), на островах Гернси и Джерси, включая ряд других островов. Бои будут идти в северной и южной частях Германии, в Австрии и Чехословакии, на плацдармах восточнее Данцига на косе Путцигер-Нерунг в устье Вислы и в Курляндии, в Дании, на большей части Норвегии, на островах греческого архипелага и части прибрежных территорий Голландии. 10-го мая советские войска займут город Хель на косе Путцигер-Нерунг. На следующий день под контроль будет взята Курляндия. Последние остатки отступавших на запад немецких войск будут разбиты и взяты в плен в Центральной Европе к 14-му мая. С 9-го по 14-е мая советскими войсками будут взяты в плен более 1-го миллиона 230-ти тысяч немецких солдат и офицеров, а также 101 генерал…

В день подписания акта о капитуляции министр иностранных дел правительства Дёница граф Шверин фон Крозиг в 14:27 обратился по радио к немецкому народу. Многие ожидали, что речь представителя германского правительства, которое должно было осознавать происходящее, будет соответствовать степени вины немецкого народа, однако речь фон Крозига обманула надежды многих. Вместо покаяния, слов о прощении, возмещении ущерба и искуплении вины немецкого народа перед остальными народами мира, которым «истинные арийцы» нанесли тяжелейшие раны, из радиоприёмников полились совершенно другие слова:

«Немцы и немки!

Верховное главнокомандование вермахта по приказанию гросс-адмирала Дёница заявило о безоговорочной капитуляции германских войск. Как руководящий министр имперского правительства, образованного гросс-адмиралом для завершения всех военных задач, я обращаюсь в этот трагический момент нашей истории к немецкому народу…

Никто не должен заблуждаться насчёт тяжести тех условий, которые наложат на нас наши противники. Необходимо без всяких громких фраз, ясно и трезво смотреть им в лицо. Никто не может сомневаться в том, что грядущие времена будут для каждого из нас суровы и во всех областях жизни потребуют от нас жертв. Мы обязаны принести их и лояльно отнестись ко всем обязательствам, которые на себя берём. Но мы не смеем отчаиваться и предаваться тупой покорности судьбе. Мы должны найти путь, чтобы из этого мрака выйти на дорогу нашего будущего. Пусть тремя путеводными звёздами, которые всегда были залогом подлинно германской сущности, нам послужат единение, право и свобода…

Мы должны положить в основу нашей народной жизни право. Высшим законом и главной направляющей нитью для нашего народа должна стать справедливость. Мы должны признать право и по внутреннему убеждению, и как основу наших отношений с другими народами. Уважение заключённых договоров должно быть для нас таким же святым, как и чувство принадлежности к европейской семье народов, являясь членом которой, мы хотим привести к расцвету все наши человеческие, моральные и материальные силы, чтобы залечить ужасные раны, нанесённые войной.

Тогда мы сможем надеяться, что атмосфера ненависти, которая ныне окружает Германию во всём мире, уступит место тому примирению народов, без которого немыслимо оздоровление мира, и что нам снова подаст свой сигнал свобода, без которой ни один народ не может жить прилично и достойно.

Мы хотим видеть будущее нашего народа в осознании глубочайших и лучших сил каждого живущего, кому мир дал непреходящие творения и ценности. С гордостью за героическую борьбу нашего народа мы будем сочетать стремление в качестве звена западно-христианской культуры вносить свой вклад в честный мирный труд в духе лучших традиций нашего народа. Да не покинет нас Бог в нашей беде, да освятит он наше трудное дело!».

Циничность речи фон Крозига, эмоционально апеллировавшего к «праву», «свободе» и «справедливости», к «единению», «уважению заключённых договоров» и «примирению народов», говорящего о «непреходящих творениях и ценностях», «принадлежности к европейской семье народов», а также желании немецкого народа стать «звеном западно-христианской культуры», поразила тогда не только представителей советского командования и союзников, но и некоторых немцев, ещё не до конца потерявших совесть.

Слушая пламенную речь фон Крозига, советские дипломаты лишь качали головами. Нация, объявившая себя единственно совершенной и ценной на всей планете, развязавшая невиданный геноцид планетарного масштаба и уничтожившая десятки миллионов жизней, не имела права на сочувствие, как не имела права взывать к справедливости и, уж тем более, к Богу, говоря о какой-то, постигшей немецкий народ «беде» и «атмосфере ненависти», окружившей Германию. Убивая мирных жителей вплоть до грудных детей, вешая, пытая, насилуя и заживо сжигая беззащитных людей, несколько лет упиваясь собственным величием и пренебрегая всеми существовавшими правами и свободами, эта нация теперь взывала к справедливости.

Вряд ли сам фон Крозиг доподлинно знал, что такое истинные «христианские ценности» немцев, с которыми за четыре года успели прекрасно познакомиться жители Украины и Белоруссии, Подмосковья и Смоленщины, Сталинграда и Ленинграда. Эти «ценности» назывались Хатынью, Бабьим Яром, блокадным Ленинградом, Освенцимом…

Обращение фон Крозига убедило очень многих в том, что, к сожалению, немцы так ничего и не поняли…

После подписания безоговорочной капитуляции Советский Союз не подписал документ о заключении мира с Германией, формально оставшись с ней в состоянии войны. Указ о прекращении состояния войны будет издан Президиумом Верховного Совета СССР лишь 25-го января 1955-го года. Но это будет уже неважно, потому что это были уже те формальности, которые не могли изменить самого главного – Победы!

О подписании капитуляции в Карлсхорсте граждане Советского Союза узнали из радиосообщения Совинформбюро 9-го мая 1945-го года в 2 часа 10 минут ночи по московскому времени. Акт о капитуляции Германии и Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении дня 9-го мая праздником Победы и выходным днём зачитал диктор Юрий Левитан: «Говорит Москва! Акт о военной капитуляции. Подписание акта о безоговорочной капитуляции германских вооружённых сил…»

Это сообщение будет передаваться по радио всю ночь и весь день 9-го мая, а вечером того же дня с обращением к советскому народу выступит Сталин. Радость, которую испытали в тот день советские люди, невозможно ни описать, ни передать. Это была не просто радость – это было торжество веры в невозможное: «И всё-таки мы победили!» Больше не будет взрывов и выстрелов, виселиц и заживо сожжённых людей, вражеские бомбы и снаряды больше не будут разносить в щепки дома, не будет смерти и разрухи…

Люди смеялись, плакали, обнимались, целовали друг друга, пели, танцевали, носились по улицам, тормоша первых встречных, бегали по квартирам, громко стуча в каждую дверь с криками:

— Побе-е-да-а! Побе-е-да-а!

Кто-то на радостях пил, кто-то молился, благодаря Бога за великую милость, кто-то оставлял в личных дневниках одну и ту же запись: «9-е мая. Победа!» Во всех городах всю ночь шло всенародное ликование, которое жители отмечали как могли. В Москве же вечером в 22 часа 30 минут в честь Победы был дан самый грандиозный за всю историю Советского Союза салют 30-ю залпами из 1000 орудий, осветивший небо и счастливые лица москвичей. В это время небо над Москвой подсвечивали прожектора войск ПВО, лучи которых буквально танцевали. Это казалось сказкой наяву…

Победа! Победа! Победа! Победа… Но какой ценой! Кто-то за эти четыре года потерял мужа и жену, кто-то брата и сестру, кто-то отца с матерью, кто-то детей, кто-то всю семью, у кого-то вместо дома осталась одна огромная воронка. Кто-то погиб сам – от пули или осколка, от голода, от болезней, от травмы на производстве, от невыносимого труда – на торфяных болотах, на военном заводе у станка, на поле, по которому шёл, впрягшись вместо лошади в плуг. Кто-то стал безруким, безногим или слепым инвалидом.

Каждый что-то да вспомнит в этот день. Солдаты будут вспоминать о погибших товарищах, о том, как тяжело привыкали к смерти и крови, как после первого убийства долго не могли остановить приступы неукротимой рвоты, буквально выворачивавшей кишки, казалось, готовые вылезти изо рта. Как неделями ждали весточки из дома и как рыли многие километры окопов где лопатами и штык-ножами, а где касками. Как ломали зубы от напряжения, вытаскивая из грязи застрявшие по самую маковку пушки и как не могли разжать руки пулемётчикам, которым от стресса и напряжения мёртвой судорогой сводило кисти. Многие вспомнят, как собирали трофейное имущество и оружие, как на руках перетаскивали тяжеленные пушки и ловили осколки, которые между собой называли «голубями», как шли в атаку, в горячке не чувствуя простреленной руки или ноги, как сутками сидели в камышах в засаде по шею в воде и как неделями жили в окопах, куда ходили «по-маленькому» и «по-большому», закрывая друг друга с обеих сторон плащ-палатками, а потом выкидывали «сюрпризы» из окопа на сапёрных лопатках в сторону фрицев. Вспомнят и о том, как ходили в атаку в пилотках со звёздочками назад, чтобы снайпер не заметил, как с голодухи ели мёртвых лошадей, как спали прямо на ходу и как радовались прилёту немецкой «рамы», дававшей возможность поспать хотя бы пять минут.

И, конечно, вспомнятся солдатам 100 военных граммов водки, разрешённые Постановлением Государственного Комитета обороны № ГОКО-2507с от 12-го ноября 1942-го года «О выдаче водки войсковым частям действующей армии с 25 ноября 1942 года». Многих сгубят эти фронтовые 100 и 50 граммов, многих спасут – принятые перед боем 100 граммов водки на голодный желудок позволяли, в случае ранения, спасти бойца от заражения раны, – но повального пьянства на фронте, о котором годы спустя будут снимать фильмы, не было.

— Не верьте вы никогда в этот бред! Говорю вам как на духу. Не было этого! Не было! – спустя 70 лет с горячностью будет говорить старый читинский фронтовик Владимир Салангин. – Я командовал взводом, ротой, но никогда не видел среди своих подчинённых пьяных бойцов. Как бы мы войну с алкоголиками выиграли, сами подумайте? Если бы не строжайшая дисциплина и личная ответственность людей, не видать бы нам Победы. Водка или спирт почти у каждого была – полная фляжка. Надо – рюмочку или крышечку выпили и всё, или рану обработали. Но чтобы в пьяном виде солдат в бой шёл – не было этого…

Вспомнятся солдатам и жестокие рукопашные схватки с фашистами, после которых бойцы по часу сидели в страшном молчании, как чумные – забрызганные кровью и кусочками мозгов. Многие так и не смогут выйти из тех рукопашных. Кто-то, спустя годы, застрелится, кто-то выбросится из окна, а кто-то повесится, не в силах забыть о тех ужасах, которые будут сниться ветеранам каждую ночь.

Через 70 лет после Победы в подъезде дома для ветеранов г. Читы на перилах на ремешке от хозяйственной сумочки повесится старый фронтовик. Приехавшая бригада скорой помощи буднично зафиксирует смерть ветерана, а наряд милиции составит акт о смерти. Кто-то вздохнёт, пожалев старика, а кто-то покрутит пальцем у виска, мол, дед совсем от старости из ума выжил: квартира есть, ветеранская пенсия тоже, знай, живи в своё удовольствие, а он – в петлю. И лишь самые близкие будут знать о том, что убила старого фронтовика война. За несколько дней до того рокового дня накануне празднования 9-го мая он будет сидеть на лавочке возле подъезда, понурив седую голову. На вопрос соедки: «Чего не весел, батя? Завтра же 9-е мая!» – старик ответит:

— Это для вас, доча, 9-е мая – праздник, цацки на кителях, ленточки георгиевские и салюты, а для меня это ужас. Война – это просто убийство одних людей другими. И ничего больше. Я спать не могу. Она мне снится каждую ночь. Когда ты с юности по локоть в человеческой крови искупался, тебе уже не до парадов…

О своём будут вспоминать и обычные советские люди, у которых война кого-то да забрала. Вспомнится многое – как тушили на крышах немецкие бомбы-зажигалки, как копали на полях мёрзлую картоху, как делили на всех единственный кусок хлеба, как боялись не только немцев, но и партизан, частенько забиравших у деревенских последнее, как ненавидели полицаев, как крыли трёхэтажным матом в спешке отступавшие советские части и как зарабатывали на войне, сдавая каски и стрелянные гильзы, собирая их по полям да лесам. За латунную гильзу калибра 37-45 мм полагался 1 рубль, за гильзу 76-85 мм – 2 рубля, за гаубичную гильзу 122-152 мм – 3 рубля, за пушечную гильзу 107-132 мм – 7 рублей. За 100 винтовочных гильз независимо от металла государство предлагало 1 рубль.

Помимо гильз, население прифронтовой полосы зарабатывало и на сборе немецких и советских касок. За один исправный стальной шлем государство платило 3 рубля, за 10 исправных шлемов – 40 рублей, за 50 исправных шлемов – 250 рублей и 600 рублей – за 100 исправных стальных шлемов. Население будет собирать все каски, но советские преимущественно – за сбор и сдачу шлемов противника Постановление ГКО снижало вознаграждение на 25%. Связано это было с низким качеством металла немецких касок.

Вспомнят люди и другое, не самое приятное – как в обязательном порядке собирали по лесам да полям разбросанные трупы солдат и животных, к чему население обязывало Постановление № ГОКО–1517 «Об уборке трупов вражеских солдат и офицеров и о приведении в санитарное состояние территорий, освобождаемых от противника». Попутно команды должны были «ликвидировать неприятельские кладбища и отдельные могилы, устроенные противником на площадях и улицах населённых пунктов…» Многие с отвращением вспомнят о тех рейдах и о том, как, морщась и задерживая дыхание, складывали смердящие и полуразложившиеся трупы на повозки, как потом пили, не просыхая, по нескольку дней, на что начальство, понимая людей, закрывало глаза…

Многим вспомнятся бессонные ночи у станков, обмороженные пальцы, истерики жён и матерей, получавших похоронки с фронта, разрушенные и сгоревшие городские кварталы, обугленные останки женщин и детей, заживо сожжённых немцами. Вспомнятся отвага и трусость, героизм и предательство, которые уже никто не сможет забыть.

Глядя из окна своего кабинета на озарённую букетами салютов ликующую Москву, попыхивая своей знаменитой трубкой, набитой горьким табаком, о многом будет вспоминать и Коба. Он не был на этой войне, но вспоминал свою, в которой тоже были атаки, окопы и рукопашные, только другие. Перед мысленным взором уже седовласого «вождя народов» пронесётся вся его непростая жизнь. Много лет спустя об этой жизни сторонниками и противниками Сталина будут написаны сотни книг, авторы которых будут гадать, кто же он – гений или кровавый тиран.

Освещённый вспышками праздничного салюта, Коба вспомнит, как радовался удачно проведённым истытаниям Т-34, как одобрительно отзывался о реактивном миномёте, получившем ласковое название «Катюша», о котором позже в своих воспоминаниях напишет маршал Жуков: «Реактивные снаряды своими действиями производили сплошное опустошение. Уму непостижимо, что творилось километрах в четырёх от нас у противника. Не то что танки или машины – горела даже земля! Я смотрел районы, по которым вёлся обстрел, и увидел полное уничтожение оборонительных сооружений».

Об «Оружии Победы» Сталин даже напишет Черчиллю: «…немцы, захватывая территорию, строят первую, а затем и вторую линии укреплений, используя для этой цели лес, камни и бетон. Эти укрепления не выдерживают огня наших новых миномётов ракетного образца. Мы имеем в настоящее время противопехотный 132-мм миномёт ракетного типа. Он прост в устройстве и подобен ракетным установкам для авиации. В течении нескольких секунд миномёт даёт залп в 36 снарядов. Можно дать три залпа по 36 снарядов. Эти залпы покрывают 2 гектара земли, на которой не остаётся ничего живого…»

Коба вспомнит переписку с Черчиллем, которому он будет благодарен за многое, и встречу с блаженной старицей Матроной, трёхкратный облёт самолёта вокруг Москвы с иконой Божией Матери, торжественное заседание Моссовета в метро «Маяковская» 6-го ноября и легендарный военный парад в честь годовщины Октябрьской революции на Красной площади 7-го ноября, после которого войска, принимавшие участие в параде, сразу же отправлялись на фронт.

Глядя на ликующие толпы москвичей, даже не догадывавшихся о том, какой ценой пришлось отстоять их жизнь, Коба вспомнит ноябрь 1941-го года, когда фактически у самых стен Москвы стояла 2-я немецкая танковая армия генерала Гудериана, практически закончившая окружение Москвы с юга. Это был самый страшный момент в Великой Отечественной войне, когда могла закончиться тысячелетняя история Руси...

Начиналась новая жизнь – без воя воздушных сирен, бомбёжек, смерти, голода и пронизывающего холода, который до смерти будут помнить пальцы солдат и работников оборонных предприятий. Эта жизнь ещё долго будет не самой простой, полной других испытаний и тревог, но всё это будет уже другим, со звуками автомобильных гудков и строительной техники, с яркими вывесками на улицах городов, с демонстрациями и вкусом долгожданного мороженого, о котором страна успела забыть за четыре долгих, почти бесконечных года.

Максим Стефанович

#победа #деньпобеды #девятоемая #великаяотечественнаявойна #сталин #москва #советскийсоюз