Предисловие к книге о Елене Стефанович
Разбирая архивы Елены Стефанович – моей матери и учителя, в которые мне придётся «зарыться» на добрых полгода, я наткнулся на листок немного истрёпанного блокнота, разделённый на две колонки. Левая - «Я должна сделать», правая – «Подарки Вселенной». Среди множества «должна» и «хочу» моё внимание привлекла одна из последних записей в правой колонке: «хочу, чтобы моих денег хватило на самую лучшую фото- и видеоаппаратуру для сына; хочу раз и навсегда отделаться от Иванова; хочу протезировать зубы; хочу быть хорошо одетой; хочу не считать в кошельке копейки…»
По глазам резануло последнее желание мамы: «хочу, чтобы читинцы начали искать с нами контакты, чтобы все поняли, что на самом деле произошло в нашей жизни…»
Обнаружить этот блокнот в бумагах мамы само по себе было для меня уже большим откровением хотя бы потому, что мама никогда не была сторонницей «карт желаний», «подарков Вселенной» и прочей халявы. Оказавшаяся фактически без средств к существованию, мама просто схватится за подброшенную кем-то идею заполнения «карты желаний» как за последний и, наверное, единственный на тот момент спасательный круг, и способ выбраться из трясины безденежья, в которую она угодила благодаря не самым лучшим обстоятельствам.
Вечно работающая Стефанович, больше похожая на ломовую лошадь, выполнявшую по пять норм, чем на обычную женщину, и «халява» - были вещами абсолютно несовместимыми. По определению. Я просто не помню, чтобы мама сидела, сложа руки. Такого не было никогда. Она работала за семерых всю свою жизнь – с детства и до самого последнего дня. Как, впрочем, все в нашей семье.
Если в руках мамы не было ручки и «лягушки» от радийного магнитофона «Репортёр-2», которой она щёлкала всю ночь до самого утра, расшифровывая магнитофонные записи после возвращения из двухнедельной командировки, то в них был или колун, которым она ловко, почти по-мужски, раскраивала на сорокаградусном морозе дрова, или кастрюля со сковородкой, или веник с тряпкой.
И так до самого последнего дня. Только теперь вместо колуна в руке мамы будет «мышка» компьютера, за которым она продолжала писать книги, стихи и ответы своим многочисленным читателям…
К сожалению, добрая половина тех, кто был знаком с Еленой Стефанович – самой известной в Забайкалье поэтессой, журналистом и прозаиком, на публикациях, радиопередачах, авторских колонках, встречах с читателями, стихах и книгах которой выросло не одно поколение наших земляков, действительно, так и не поняли, что же произошло в её изломанной и исковерканной, но невероятно яркой и неповторимой судьбе. Не поняли они и того, каким же всё-таки человеком была Елена Стефанович, о которой с добром и теплом будут вспоминать ещё очень долго одни, и от которой ещё при жизни поспешат откреститься другие.
Возможно, поэтому портрета Елены Стефанович, как и хотя бы одной памятной доски, нет ни на аллее славы на улице Ленина, ни в другом месте Читы. И это притом, что о жизни мамы, вроде бы, было рассказано и написано столько, сколько не было рассказано и написано, пожалуй, ни о ком другом из забайкальцев…
Будучи уже почти семидесятилетней старухой, наполовину ослепшая и оглохшая, с практически не двигавшейся правой ногой, почти полностью без зубов, с тремя огромными грыжами, выпиравшими даже сквозь одежду, она, каким-то чудом сохранившая светлый разум после ста десяти общих наркозов, находила в себе силы для того, чтобы сварить нам с Геной завтрак, помыть посуду или нарвать коту бумажек для его чашки и покормить голубей с соседскими кошками. Вцепившись в перила, она могла часами спускаться с пятого этажа и подниматься наверх, едва ковыляя по двору с тросточкой, на которую она часто опиралась двумя руками, делая вынужденные пятиминутные передышки, потому что не могла не покормить своих пернатых и хвостатых друзей.
Если кто-то другой имел на это право, то у Елены Стефанович такого права не было, да и она сама никогда бы себе его не дала. Она так чувствовала и так воспринимала мир, в котором взаимопомощь была на первом месте.
Несколькими годами ранее мама напишет: «Я давно поняла, что партии, политические движения, объединения, течения приходят и уходят, а мы, живущие в этом городе, в этой стране, остаёмся. И главным критерием нашей человеческой сущности было, есть и будет – умение или неумение откликнуться на чужую беду и боль, на чужую нужду, горе, печаль и радость. Мне бы очень хотелось, чтобы все мы вспоминали об этом почаще».
Таким уж человеком она была – всех обогреть, накормить, всех выслушать, окружить своей материнской заботой, всем помочь. И при этом никому не говорить о своих проблемах и болезнях. Даже с наспех подшитой к коже «подключичкой» и кучей торчавших из всех боков трубок, на кровати в реанимации после очередной, непонятно какой по счёту «дцатой» хирургической операции, белая, как стена, не знавшая, протянет ли она ещё хотя бы один день, мама могла слабо и едва слышно, но победно сказать мне: «Фигу им всем! Не дождутся! Лучше скажи, как там мама с Найдой и Кисей? Как соседские кошки? Как сам?»
Мама, которую я далеко не в шутку называл «железякой», жила на пределе человеческих сил, с ежедневными, по два раза на дню, иньекциями инсулина, с пожизненными горстями таблеток, с перевязками на бегу, с тяжеленными болевыми панкреатическими приступами, с неделями не заживавшими трещинами на руках и ногах от недостатка каких-то витаминов, и по три дня непрекращавшимися приступами рвоты из-за страшной спаечной болезни и последствий вертикальной гастропластики. После удаления двух третей желудка от одной трети у мамы не осталось почти ничего…
Даже в таком состоянии мама продолжала вести авторскую колонку в «Читинском обозрении», которую она передала мне за неделю до смерти. Однажды вечером, уже не в силах набирать текст на компьютере, она скажет мне:
— Всё, сына. Не могу больше. Глаза не видят. Принимай у меня эстафету.
Конечно, мы с Генкой во всём старались помогать маме, но я намеренно давал ей возможность гоношиться по дому, потому что понимал – пока человек что-то делает, неважно – быстро или медленно, хорошо или просто сносно, пока он заставляет себя двигаться, пока считает себя кому-то нужным, он будет жить. Так уж все мы устроены…
Я хотел только одного - чтобы мама ещё немного пожила, и у этого, для многих вполне земного и по-человечески объяснимого желания, в основе которого, конечно, лежала моя бесконечная любовь к маме, было и ещё одно объяснение. Будучи практически одним целым, мы с мамой были слишком, наверное, даже где-то аномально привязаны друг ко другу. Были моменты, когда, находясь от мамы за тысячи километров, я чувствовал тот миг, когда ей было физически плохо. Так было, когда в одиннадцати километрах над землёй в самолёте у мамы, возвращавшейся из Москвы после очередной операции, крепко прихватило сердце. В это же мгновение я почувствовал, как останавливается уже мой «мотор». Позже мы сверим время, и окажется, что мы оба почувствовали себя плохо в одну и ту же минуту.
Мы были действительно одним целым. Может быть, поэтому случались моменты, когда в молодости руками я за один-два сеанса не раз снимал ей обычно неподдающуюся лечению медикаментозными средствами «рожу» на ногах, или какое-нибудь воспаление на руке и в этом для меня не было чего-то удивительного…
Для подавляющего, если не для почти абсолютного большинства, знавших маму, людей Елена Стефанович была только и исключительно «поэтессой», «журналистом», «прозаиком», «общественным деятелем» и просто «хорошим человеком», для отдельных коллег по журналистскому и литературному цеху, знавших маму по тридцать-сорок лет, по-прежнему оставаясь или «Леной», или «Ленкой Стефанович». В периметре устоявшихся общественных отношений мама всегда улыбалась, шутила, давала автографы, дарила книги, писала то рецензии и рекомендации для вступления в Союз писателей начинающим «цветаевым» и «рождественским», то стихи к очередному юбилею очередной организации.
В перерывах между больницами, журналистскими командировками и обычными домашними делами мама день и ночь принимала в нашем доме гостей со всех волостей, оставаясь для многих «народным рупором» и единственной возможностью докричаться до мира или властей. И только для меня Елена Стефанович была, прежде всего, мамой, лучшим в мире собеседником и самым близким человеком, которому я навсегда буду обязан очень и очень многим. И, конечно, учителем. Во всех смыслах…
И ещё мама была просто человеком – обычным, живым, земным, с далеко непростым характером и тяжёлой рукой, частенько срывавшимся по пустякам, много лет страшно болевшим, где-то слабым, но, по большей части, невероятно сильным и живучим как кошка, терпеливым, мужественным, столь же невероятно талантливым, работоспособным, открытым миру, бесконечно и слепо верившим людям, любившим настоящее литературное слово, жизнь и животных.
Будучи хранителем многих тайн и секретов мамы, знавший практически наперечёт все скелеты в её шкафу, только я видел и знал Елену Стефанович такой, какой она была вне общественной жизни, за периметром чьих-то мнений и субъективных оценочных суждений обычных обывателей. Но даже при этом я и сейчас, уже по прошествии четырёх лет после смерти мамы, не спешу говорить о том, что я знал её. Не могу – не имею на это права, и это не фигура речи. Я знал только ту Елену Стефанович, которая захотела мне открыться за годы нашей совместной жизни, ту, которую я сумел понять и разглядеть, к сожалению, слишком поздно выскочив за рамки сыновнего восприятия, о чём дико сожалею...
Именно поэтому мне смешно слышать, когда кто-то говорит мне о маме: «Ой, да я всё про неё знаю!» - Да мы сами себя не знаем, не говоря уже о ком-то другом. Мы знаем только трёхмерные оболочки под названием «Петр Петрович», «Иван Иваныч» или «Елена Викторовна», которые ходят, говорят, что-то делают, едят, спят, придерживаются неких взглядов, с кем-то дружат или конфликтуют. Дальше этого мы, в силу объективных причин не можем продвинуться ни на дюйм. Все. Каждый. И я в том числе.
Никто никого не знает. В этом заключается основная проблема всех людей на Земле, думающих о том, что они знают друг друга. Мы знаем только своё собственное представление о людях, которое мы ошибочно принимаем за знание кого-то. Это и есть те самые «фантомы», о которых я не раз говорил как на страницах своей научной работы по ментальности, так и в обычных публикациях. О нас, - какие мы на самом деле, о чём мы думаем, переживаем, сожалеем, к чему стремимся и что в себе меняем или не меняем, - знаем только мы. Лично. Сами. И то, не всегда. Отсюда – большинство сплетен и домыслов всех обо всех. В каждой стране. В каждом городе, посёлке и деревне. И отсюда же – желание многих людей оставить после себя хотя бы несколько строчек, которые бы рассказали миру о том, какими они были на самом деле, а не такими, какими их сделала слепая народная молва.
Когда в начале 2025-го года мне позвонит коллега и скажет о том, что ко мне, возможно, приедут журналисты, чтобы снять меня в фильме о Елене Стефанович, потому что сначала они должны будут найти тех, кто хорошо знал маму, я, плюнув на все правила приличия, выскажу всё, что я думал по этому поводу на тот момент. Вежливо, но предельно честно. Обиды на то, что ко мне так и не приедет съёмочная группа, у меня не будет, как и надежды на объективный документальный фильм о Елене Стефанович, о которой до сих пор ходят городские легенды, басни, сказки и очень часто просто обычная человеческая брехня, перемешанная с кухонными домыслами и откровенной клеветой.
Мало кто знает о том, что Елена Стефанович доживала свои дни в съёмной квартире на КСК с нищенской пенсией практически полностью забытая своими друзьями и коллегами, потерявшими к ней не только былой, но и вообще всякий интерес. Но ещё меньше людей знает о том, почему это произошло. Этих «почему» к моменту начала работы над этой книгой накопится немало. Почему после смерти мамы о нашей семье забыли девяноста девять процентов всех её «друзей», включая немногочисленных родственников? Почему, так и не вышел последний поэтический сборник мамы, в издании которого за поминальным столом едва ли не поклялись все её «друзья» и «коллеги», которых я намеренно беру в кавычки?
Почему однажды фамилия Елены Стефанович неожиданно исчезла из состава редколлегии журнала «Слово Забайкалья»? Почему о Елене Стефанович, которая в своё время была самым лучшим и самым «писучим» радио- и газетным журналистом в Забайкалье с самым узнаваемым голосом, нет практически никакого упоминания не только на ЧГТРК, но и в других забайкальских СМИ, словно человека никогда и не существовало на земле? Почему в архивах компании ЧГТРК нет ни одного радиоматериала самого лучшего радиожурналиста Читы Елены Стефанович за всю историю существования Читинской телерадиокомпании?
Почему автор нашумевших повестей «Дурдом», который был переиздан шесть раз, «Девочка из КВД» и «Чмарь», член Иркутского отделения Союза российских писателей, кавалер почётного знака «За усердие на благо Забайкальского края», заслуженный работник культуры Читинской области, лауреат ряда журналистских и литературных премий, дважды «Человек года», автор более 30-ти книг прозы и поэзии оказался ни в песнях, ни в сказках в конце жизни?
О каких-то «почему» я расскажу, о каких-то мне придётся вынужденно умолчать, чтоб не злить собак, но, так или иначе, я один знаю ответы практически на все вопросы, которые до сих пор ожидают своего ответа. И именно поэтому мне смешно слушать разговоры о том, что кто-то знает Елену Стефанович лучше, чем я, её сын…
Я не хочу терзать ни себя, ни своих земляков вопросами вроде «заслужила ли Елена Стефанович такое забвение?» Безусловно, нет, хотя история знает немало подобных моментов. Музыку знаменитого композитора Антонио Вивальди мир узнал лишь спустя двести лет после полного забвения великого итальянского музыканта и композитора, который умрёт в полной нищете и одиночестве, и будет похоронен на кладбище для бедных.
Знаменитый Эдгар По всю жизнь жил на грани полнейшей нищеты. Оскар Уайльд последние годы своей жизни провёл в полной нищете, одиночестве и безвестности. Он умрёт в изгнании во Франции в заштатной гостинице от острого менингита, причиной которого станет ушная инфекция. Возможно, Оскар жил бы и дальше, но за вызов доктора ему нечем будет заплатить.
В нищете и забвении умрут Бенджамин Джонсон, Армандо Паласио Вальдес, Ганс Гейнц Эверс, Исикава Такубоку, Рид Грачёв, Иван Суриков, Альберт Энштейн, Константин Бальмонт и многие-многие другие яркие литераторы.
Автор «Алых парусов» Александр Грин, казалось бы, должен был закончить свой земной путь в почёте и с хорошим материальным достатком. Однако он умрёт, полностью отверженный своим поколением и коллегами по писательскому цеху с мотивировкой «вы не сливаетесь с эпохой», подпав под полный запрет на переиздание собственных книг. От голода Грин какое-то время будет безуспешно пытаться охотиться на птиц с луком и стрелами. На просьбу о назначении пенсии Грин так и не получит ответа от Союза писателей. Позже историки выяснят, что на заседании правления Лидия Сейфуллина заявит: «Грин — наш идеологический враг. Союз не должен помогать таким писателям! Ни одной копейки принципиально!»
Так что, забвение Елены Стефанович, ставшей для отдельных своих современником «идеологическим врагом», «не слившимся с эпохой», скорее, некое правило нашей грустной земной жизни, чем нонсенс. С самого детства мама не раз говорила мне о том, что хорошие люди всегда живут плохо, и что если я хочу быть хорошим человеком, то должен приготовиться к непростому пути. Жизнь многократно подтвердит слова мамы…
Да – пока о Елене Стефанович забыли, хотя, правильнее сказать, стараются не замечать того света и силы, который идёт от стихов мамы, от её публикаций и книг, некоторые из которых отдельные люди ошибочно и слишком поспешно причислили к разряду «чернухи», считая, что писать о тёмных сторонах нашей жизни не стоит. Лучше о чём-то «позитивном». Только они забывают о том, что сильными любого человека делают несчастье и трудности, часто беда и лютое горе, без которых человек никогда не станет настоящим Человеком и никогда не поймёт каких-то важных вещей…
Несмотря на то, что о нашей семье я достаточно подробно написал в историческом романе «Клянусь любить Гулю», прототипами главных героев которого стали мои дед и бабушка, в какой-то момент во мне появилось очень ясное и осязаемое желание сесть за написание честной и максимально объективной книги о своей матери. Эта книга должна была рассказать людям о том, как из зековской дочки, родившейся в магаданской тюрьме ГУЛага, постепенно появлялась яркая поэтесса, журналист и Личность, на многие годы ставшая в Забайкалье символом правды, человечности, силы духа и верности своим жизненным принципам.
Вместе с этим желанием во мне родится и понимание того, что кроме меня о маме никто не напишет такую книгу просто потому, что никому мама не открывалась так, как она открывалась моей бабушке и мне. Да и ни у кого кроме меня нет её архивов, аудиозаписей, фотографий и многого другого…
Я был ещё совсем «зелёным», лет пяти-шести, когда мама начала общаться со мной буквально на равных – без сюсюканья и слащавости. Совершенно по-взрослому. И мы могли говорить с ней о вполне серьёзных вещах до самой ночи. Мама могла прийти после очередного разноса в «Надежде», которым в то время руководил Григорий Никонов, и рассказывать мне о литературных посиделках, попутно читая стихи. До сих пор помню четыре строчки, которые врезались мне в память, когда мне было четыре или пять лет:
У тебя глаза, Славушка, морская вода,
а зрачки в глазах – камушки, острова.
У тебя в глазах, Славушка, прилив и отлив.
Глубина бездонная в глазах твоих.
Именно тогда мама посеяла во мне любовь к настоящей поэзии…
Вместе с ней мы исколесили в журналистских командировках половину Забайкалья. Именно в этих поездках я, тогдашний белобрысый мальчишка, невольно, день за днём набирался каких-то впечатлений, ощущений и представлений о профессии журналиста, слышал взрослые разговоры и был свидетелем самых разных ситуаций, которые со временем привели меня в журналистику, обнявшую меня, когда я учился в шестом классе. Это было время, когда я был юнкором детской студии Читинского радио под руководством Ларисы Диановой…
Разве этого не достаточно для того, чтобы понять, что я знал свою мать чуть больше всех остальных её земляков?
Поэтому я уже давно не удивляюсь тому, что вырос почти похожим на мать не только внешне, но и внутренне, став и её главным «произведением», и сотаинником, и её продолжением. И именно поэтому же я дал себе слово написать максимально честную книгу о Елене Стефанович, чтобы снять с памяти о ней липкую паутину «воспоминаний» её современников, с некоторыми из которых, позволившим перечеркнуть почти полувековую дружбу с мамой ради личных амбиций, я уже никогда, даже если очень захочу, не смогу примириться – просто не получится.
Ну, и, конечно, я не могу не ответить на сам собой возникающий у обывателя вопрос – а зачем мне вообще понадобилась эта книга? Ну, жил человек. Выполнил свою миссию и ушёл. Конец фильма. Зачем ещё что-то ворошить, ковырять? Неужели Елене Стефанович было мало славы при жизни?
Каждый из нас, идёт ли речь о дворнике или академике, хочет, чтобы о нём знали правду. Для кого-то это, допускаю, покажется чем-то незначительным, мол, у каждого своя правда. Но, на самом деле, это очень много и очень важно. Как-то раз в социальных сетях я провёл опрос среди своих подписчиков, что они считают самым страшным. Кто-то написал, что самое страшное – это «война», кто-то посчитал самым страшным «потерю близких», кто-то – «пережить своих детей», кто-то «предательство».
Конечно, всё перечисленное страшно. Тут и не поспоришь.
Но мне кажется, вернее, я в этом уверен, самое страшное – это сплетни и клевета, потому что они ломают судьбы людей. Сколько хороших дел могла бы сделать Елена Стефанович, если бы не клеветники и сплетники, годами растаскивавшие по Чите бредовые слухи о ней и нашей семье. Это касается и меня тоже, как сына Елены Стефанович, унаследовавшего вместе с её произведениями и мыслями многочисленных врагов и недоброжелателей, появившихся не на пустом месте, а на почве домыслов, «испорченных телефонов», слухов и часто откровенной клеветы…
Чтобы развеять едкий дым слухов, сплетен и домыслов, нужен честный рассказ о жизни Елены Стефанович, которая, хочет этого кто-то или нет, стала путеводной звездой для двух поколений земляков и читателей, с которыми она общалась через свои журналистские радиопередачи, газетные публикации, через стихи и книги. И в этом рассказе, конечно, будет место не только для самой Елены Стефанович, но и для её родителей, для дедушек и бабушек, с которых начался жизненный путь моей матери, что-то взявшей от отца, что-то от матери, что-то от деда с бабкой, что-то от пса Байкала, с которым она будет делить кров и еду в первые месяцы своей жизни…
Мама ушла непонятой и, в общем-то, так и не услышанной своими земляками. Но её голос по-прежнему звучит в её стихах, прозе, в журналистских материалах и её обращениях к своим читателям, в одном из которых мама напишет: «Как странно: с течением лет мировосприятие, ощущение времени становятся столь болезненно материальными, что всё чаще захватывает дух от одной только мысли о том, что земной наш путь конечен, и что ты бесконечно мал и слаб в непростом, могучем течении реки Жизни, что ничего ты, по-настоящему не успел осуществить и воплотить, и юношеская мечта – оставить на Земле свой след! – по-прежнему далека от осуществления, как и десятилетия назад».
И, всё-таки, свой неизгладимый след в забайкальской журналистике, литературе и сердцах людей Елена Стефанович оставила. Остались её стихи, публикации, мысли, остались её архивы, аудиозаписи с её голосом и записки читателей из зала, одна из которых запомнится мне больше всего: «Скажите, ваш любимый мужчина по-прежнему Дед Мороз?»
Осталась добрая память людей, по-прежнему помнящих о маме. А памятные доски… Если будет угодно Богу, появятся и они. Гораздо хуже – памятные доски, посвящённые тем, кто не живёт в памяти людей…
Вынужден признать, что предисловие получилось очень большим, но и человек, которому это предисловие посвящено, тоже было не маленьким – действительно и без всяких натяжек масштабным. Если эта книга поможет моим землякам лучше понять Елену Стефанович, если благодаря этой книге забайкальцы посмотрят на жизнь моей матери и на неё саму другими глазами – отложив в сторону давние обиды, идеологические и прочие разногласия, моя задача будет выполнена.
Максим Стефанович
Член Союза писателей России,
Союза журналистов России.
#еленастефанович #максимстефанович #чита #забайкальскийкрай