"Свита Государя". Из романа Максима Стефановича "Дом особого назначения"

«Кого же им ещё надо? Ивана Грозного? Или Екатерину с Петром?» – думал Николай, покачиваясь на сиденье вагона. – «Кого им ни дай, всех съедят и не подавятся. Для них все будут плохими. Да, я не ангел. И у меня было немало просчётов, но что бы сделали все они на моём месте, все эти рузские, алексеевы, гучковы и родзянки? Указывать в России умеют все, вот только с руководством плоховато…»

Но во многом Николай, окруживший себя свитой из рузских, нарышкиных и алексеевых, был виноват сам. Забыв о том, что короля делает свита, он своими ошибками был обязан именно своему ближайшему окружению.

Из воспоминаний протопресвитера Георгия Шавельского: «Свита Государя была в постоянном общении с ним. Лица Свиты присутствовали на высочайших завтраках и обедах, утренних и вечерних чаях; сопровождали Государя в его ежедневных прогулках, участвовали в играх в кости и пр. Нельзя представить, чтобы при таком близком и постоянном общении с Государем они не оказывали на него влияния. Естественно возникает вопрос: что же представляли собой эти люди? Насколько сильно и плодотворно было их влияние? Я отлично сознаю, как труден данный вопрос, касающийся не только внешнего поведения, но и внутреннего содержания этих людей, но всё же, как сумею, отвечу на него.

И в Барановичах, и тут, в Могилёве, всё ближе знакомясь со свитой Государя, я не раз задавался вопросом: ужель в своём 180-миллионном народе не мог Государь найти для окружения себя десяток таких лиц, которые были бы не только его сотрапезниками, компаньонами на прогулках, партнёрами в играх, но и советниками и помощниками в государственных делах? Теперь же его свиту составляли лица по душе добрые, почти все без исключения – благонамеренные, в большей или меньшей степени ему преданные, но у лучших из них недоставало мужества говорить правду и почти у всех – государственного опыта, знаний, мудрости, чтобы самим разбираться в происходящем и предостерегать Государя от неверных шагов.

Бесспорно, самым ловким, энергичным, распорядительным и настойчивым среди них был генерал Воейков, как самым умным и образованным был проф. С.П. Фёдоров. Но первый имел дурную привычку совсем легковесно расценивать очень крупные события и грозные тучи принимать за маленькое облачко, а второй избрал своим девизом: «Моя хата с краю». Где дело касалось парада, церемониала, или коммерческого оборота и вообще материального предприятия, там генерал Воейков оказывался перворазрядным дельцом. В государственных же делах он был недалёк и легкомыслен. Предшествующая дворцовой служба не могла выработать из него серьёзного государственного деятеля, ибо всю свою жизнь он занимался полковыми и личными хозяйственно-коммерческими делами. Кроме того, большое честолюбие и боязнь за карьеру лишали его в трудных и опасных случаях мужества, прямолинейности и готовности к самопожертвованию.

Первым в свите – и по положению, и по влиянию на Государя – должен был быть министр двора. Но граф Фредерикс… в данное время представлял собою, так сказать, лицо без лица. При наличии министра двора, место министра двора фактически оставалось пустым. И видя это, даже некоторые лица свиты, глубоко уважавшие престарелого графа за его прежние заслуги и за высокое благородство его души, теперь жестоко обвиняли его в том, что он в столь ответственную и тяжёлую пору не хочет оставить места, которое должен был бы теперь занимать исключительно сильный и энергичный человек.

Правдивый и прямой адмирал Нилов в последние три года был в немилости у Императрицы за своё открыто враждебное отношение к Распутину. Что касается Государя, то его отношение к адмиралу оставалось по-прежнему доброжелательным, но и только. Может быть, тут влияла особая причина. Адмирал был человек с большими странностями. Он много читал, ещё больше на своем веку видел, но в беседе с ним чувствовалась какая-то хаотичность его взглядов – религиозных, политических, бытовых, которые он к тому же излагал каким-то путанным, заплетающимся языком. Поэтому многие его не понимали и над ним смеялись и тогда, когда он высказывал самые серьёзные и дельные мысли. Речь его становилась ещё больше непонятной, когда он бывал под хмельком, а такое состояние было у него более или менее постоянным. Это могло, конечно, лишь забавлять Государя.

Гофмаршал князь В.А. Долгоруков был бесконечно предан Государю. Его честность и порядочность во всех отношениях были вне всяких сомнений. Попал он в Свиту, так сказать, по наследству, так как приходился de jure пасынком, a de facto (как утверждали), сыном обер-гофмаршалу гр. Бенкендорфу. Профессор Фёдоров часто говорил, что «Валя Долгоруков – ни к чёрту негодный гофмаршал». Ещё менее он годился для чего-либо иного в Царском Селе: чтобы развлекать Государя, – он был слишком скучен и не остроумен; чтобы быть советником, – он был слишком прост умом.

Командир Конвоя, гр. А.Н. Граббе, одним своим видом выдавал себя. Заплывшее жиром лицо, маленькие, хитрые и сладострастные глаза; почти никогда не сходившая с лица улыбка; особая манера говорить – как будто шёпотом. Все знали, что Граббе любит поесть и выпить, не меньше – поухаживать, и совсем не платонически. Слыхал я, что любимым его чтением были скабрезные романы, и лично наблюдал, как он, при всяком удобном и неудобном случае, переводил речь на пикантные разговоры. У Государя, как я заметил, он был любимым партнёром в игре в кости. Развлечь Государя он, конечно, мог. Но едва ли он мог оказаться добрым советником в серьёзных делах, ибо для этого у него не было ни нужного ума, ни опыта, ни интереса к государственным делам. Кроме узкой личной жизни и удовлетворения запросов «плоти», его внимание ещё приковано было к его смоленским имениям, управлению которыми он отдавал много забот.

Начальник Походной Канцелярии, флигель-адъютант полковник Нарышкин всегда молчал. Когда же его спрашивали, он отвечал двумя-тремя словами. Каковы были его дарования, – трудно было судить, но в честности и порядочности его никто не сомневался.

Из флигель-адъютантов самым близким… лицом к Государю был гр. Д.С. Шереметьев, сверстник Государя по детским играм, и однокашник по службе в лейб-гвардии Преображенском полку. Родовитость и колоссальное богатство, которым владел граф, в связи с такой близостью к царю, казалось бы, давали ему полную возможность чувствовать себя независимым и откровенно высказывать ему правду. К сожалению, этого не было. Гр. Шереметьев не шёл дальше формального исполнения обязанностей дежурного флигель-адъютанта. На всё же прочее он как бы махнул рукой, причём при всяком удобном случае стремился выбраться из Ставки в Петроград или в своё имение в Финляндии, где у него была чудная рыбная ловля.

Флигель-адъютанту полковнику А.А. Дрентельну недолго пришлось жить в Ставке. Его единомыслие с великим князем Николаем Николаевичем и князем Орловым и вражда к Распутину слишком хорошо были известны Императрице. Кажется, через месяц или через два он был сплавлен из Свиты в командиры лейб-гвардии Преображенского полка. Как ни подслащена была пилюля, всем было понятно, что Дрентельн принесён в жертву за тот же грех, что и великий князь Николай Николаевич и князь Орлов…

Из дежуривших в Ставке при Государе флигель-адъютантов упомяну ещё о капитанах I ранга Дене и Саблине, полковниках Мордвинове и Силаеве.

Капитан I ранга Ден выгодно выделялся своим умом, образованностью и открытостью характера. Он был помощником начальника Походной канцелярии, но в Ставке показывался редко, держал себя в стороне от всяких придворных интриг, хотя весьма несочувственно относился к распутинской клике. К сожалению, это был физически больной человек, с трудом передвигавшийся.

Красавец капитан I ранга Н.П. Саблин был любимцем царицы и близким человеком к царю. В Ставке держал себя скромно и приветливо, ничем не вызывая подозрений в неблагонадёжности. Но адмирал Нилов и профессор Фёдоров неоднократно предупреждали меня: «С Саблиным будьте осторожны – он распутинского толка».

Полковник лейб-гвардии Кирасирского полка Мордвинов выделялся своею скромностью и застенчивостью. Это был весьма чуткий, мягкий, отзывчивый человек. Его скромность и материальная необеспеченность не позволяли ему играть какую-либо заметную роль.

То же надо сказать о кавказском гренадёре полковнике Силаеве. Это был толковый, простой и добрый человек, но не имевший никакого влияния при Дворе.

Такова была ближайшая свита Государя, с которой он проводил большую часть дня, которая, как бы ни сторонился Государь от её влияния, естественно, не могла не влиять на его взгляды, решения и распоряжения. Если исключить профессора Фёдорова, то не блистала она ни талантами, ни дарованиями, ни даже сколько-нибудь выдающимися людьми.

Ужель нельзя было найти десять-пятнадцать талантливых людей, которые окружили бы Государя? Конечно, их можно было найти. Значит, Государь или не умел, или не желал окружать себя такими людьми…»

Даже посторонним было видно, насколько непрочна в своих жизненных устоях свита Государя. Из воспоминаний Татьяны Мельник о командире Лейб-Гвардии гусарского Его Величества полка Воейкове: «…Воейков человек дельный, но не очень симпатичный, большой карьерист и делец. Он нашёл какой-то удивительный целебный источник в своём Пензенском имении, стал посылать воду на исследование, и через несколько месяцев уже всюду появились круглые бутылочки с этикеткой и надписью «кувака». Воейков доходил до смешного в рекламе своей чудодейственной воды. Помню, как мой отец рассказывал, что на одном большом выходе подошёл к моему отцу Вел. Кн. Николай Николаевич и начал у него спрашивать средство от лечения ревматизма. «Лучшее средство - «кувака», Ваше Высочество», заявил вдруг бесцеремонно, прерывая их разговор, Воейков. Великий Князь обернулся, замолчал и отошёл. В обществе над Воейковым смеялись и находили совершенно неприличным для генерала и дворцового коменданта такую торговлю, но это его нисколько не смущало, и он с гордостью продолжал рассказывать о том, как продал Компании Wagons Lits на три года впредь большое количество бутылок «куваки» и выручил за это 100 тысяч».

Ошибки в правлении Николая и его неспособность подобрать себе свиту, полезную России, во многом объяснялась его воспитанием. «Бомба», рванувшая в марте 1917-го в императорском вагоне в Пскове, была заложена под Николая родителями ещё в его рюшечно-кружевном младенчестве, где постепенно в будущем Самодержце воспитывались те черты, которые в итоге станут причиной его будущих ошибок, бед, нелюбви к проблемам и многочисленных слухов о его загадочном характере.

Сам того не ведая, Николай, по свидетельству его современников, не избалованный любовью к роскоши, с юных лет незаметно впитал в себя сам дух Дворцовой жизни, помогавший ему не замечать проблем. Незаметно для самого себя один из лучших монархов России угодил в западню, приготовленную для него столетними «традициями Двора», исключавшими какую-либо заинтересованность проблемами обычных людей.

Это была неисцелимая болезнь самого Двора и всего русского Престола. Династия со всем её роскошным укладом жизни «в стяжку», неминуемо заражала каждое поколение новых монархов гемофилией души, делавшей правителей неспособными не только слышать подданных и прислушиваться к их советам, но и подбирать по-настоящему нужных лиц.

Живя среди людей, монархи, с рождения обречённые быть другими, не такими, как все, к сожалению, уже не могли воспринимать мир обычно. Ослеплённые сиянием бриллиантов и оглушённые звоном хрусталя с бесконечными здравицами, они становились неспособными к настоящему сочувствию и сопереживанию, которые воспринимались многими из них как часть официального протокола. Именно это ощутит Керенский, назвав Николая в беседе со следователем Соколовым «равнодушным ко всему внешнему» человеком, не рассмотрев, впрочем, в Государе массу положительных качеств, выгодно отличавших его от многих его высокородных предшественников…

После крушения поезда в 1888-м году двадцатилетний Николай долго приходил в себя. Испуганный видом искромсанных и растерзанных людей, крики которых ещё долгое время стояли у него в ушах, с годами он ещё больше будет уходить от всего, что, пусть даже косвенно, напоминало ему о том давнем испуге.

Некоторое внешнее равнодушие к людским проблемам добавляло и многолетнее увлечение Николая охотой, воспитавшее в нём особенные черты характера, близкие к холодности, со стороны больше походившей на чёрствость. Привыкший к смерти животных, к которой Николай относился как к чему-то самому обыденному, он со временем неосознанно воспитал в себе равнодушие к страданию и боли, в том числе и людским. Это происходило не сразу, а постепенно, с каждым выездом на охоту, с каждым выстрелом и новым убитым животным.

Сказать об этом Николаю было некому, а сам он не был способен посмотреть на себя со стороны. В нём одновременно уживалось очень многое, делая его подчас противоречивым и загадочным для окружающих. Он любил животных, но с лёгкостью убивал их на охоте. Он был прост в общении с солдатами и самыми простыми людьми, но часто не видел самых очевидных их бед. Его нельзя было обвинить в привязанности к роскоши, но в его постоянном обиходе были очень дорогие вещи…

С годами дворцовый ритм создал у Николая определённый взгляд на мир, изменить который он уже не мог, являясь главной и неотъемлемой частью Императорского Двора. Это была личная трагедия Николая, о которой по-своему напишет в своей книге «При Дворе двух Императоров» фрейлина Анна Тютчева:

«Великие мира сего все более или менее выполняют программу пастуха, они пасут свои стада верхом, и если они редко совершают великие дела, зато превращают житейские мелочи в очень важные дела. Громадное значение и грандиозные размеры, которые принимают для них самые простые события в жизни, как обеды, прогулки или семейные встречи, требуют столько времени, столько внимания и сил, что их уже не хватает на более серьёзные предметы. Жизнь государей, наших по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность. Все непредусмотренное, а следовательно, и всякое живое и животворящее впечатление навсегда вычеркнуто из их жизни. Никогда не имеют они возможности с увлечением погрузиться в чтение, беседу или размышление. Часы бьют, — им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, на приёме и завести кукольную пружину данного часа, не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они, как в футляре, замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колёс в огромной машине. Чтобы сопротивляться ходу этой машины, нужна инициатива гения. Ум, даже хорошо одарённый, характер, но без энергии Петра Великого или Екатерины II никогда не справится с создавшимся положением. Отсюда происходит то, что, как государи, они более посредственны, чем были бы в качестве простых смертных. Они не родятся посредственностями, они становятся посредственностями силою вещей. Если это не оправдывает их, это по крайней мере объясняет их несостоятельность. Они редко делают то добро, которое, казалось, было бы им так доступно, и редко устраняют зло, которое им так легко было бы уврачевать, не вследствие неспособности, а вследствие недостатка кругозора. Масса мелких интересов до такой степени заслоняет их взор, что совершенно закрывает от них широкие горизонты…»

Для большинства своих придворных Николай был человеком-загадкой, но некоторые из них, благодаря долгому общению с Государем, сумели составить его портрет. Одной из ярких черт Николая будет его любовь к книгам, о чём в своих воспоминаниях напишет генерал-адъютант А.А. Мосолов: «Царь читал мастерски и на многих языках: по-русски, по-английски (на нем разговаривали и переписывались Их Величества), по-французски, по-датски и даже по-немецки (последний язык был государю менее известен).

Заведующий собственною Его Величества библиотекою Щеглов представлял царю каждый месяц по крайней мере двадцать интересных книг, вышедших за этот период. В Царском Селе книги эти были разложены в комнате близ покоев Императрицы. Меня как-то заинтересовал стол, где лежали уже выбранные Николаем II книги для чтения, но камердинер меня к ним не подпустил.

— Его Величество складывает их в известном порядке и не любит, ежели не находит их точно в том виде, как он их сам разложил. И детей не приказано допускать в эту комнату без Императрицы и кого-либо из фрейлин.

Среди этих книг государь избирал себе ту, которую читал супруге: обыкновенно историческое сочинение или русский бытовой роман.

Однажды царь сказал мне:

— Прямо боишься в Царском Селе войти в комнату, где эти книги разложены. Не знаешь, какую выбрать, чтобы взять с собою в кабинет. Смотришь – и час времени потерян. Только в Ливадии успеваю почитать, но и то половину взятых с собою книг приходится сдать неразрезанными.

И добавил с сожалением:

— Некоторые мемуары больше года, как не отдаю Щеглову: так уже хочется с ними познакомиться, да, видно, не придётся.

Чтение вдвоем было главным удовольствием царской четы, искавшей духовной близости и семейного уюта…»

Особенно трепетно Николай относился к русскому языку. Являясь его большим знатоком, он замечал даже малейшие ошибки в правописании и не терпел употребления иностранных слов. Как-то раз у генерала Мосолова состоялся разговор с Государем по этому поводу: «Как-то за чаем беседовали о русском правописании. Принимал участие и князь Путятин. По желанию государя Путятин принёс составленный им список названий родни по-русски, даже весьма отдалённой, по которому тут же царь экзаменовал и нас. Никто не знал весьма многих, в свете мало употребляемых терминов, что очень радовало детей.

— Русский язык так богат, – сказал царь, – что позволяет во всех случаях заменить иностранные выражения русскими. Ни одно слово неславянского происхождения не должно было бы уродовать нашего языка…»

Позже преподаватель Сидней Гиббс расскажет следователю Соколову:

— Государь был очень хорошо воспитан. Он говорил правильно по-английски (и писал), по-французски и, не могу судить, как, хорошо или плохо, по-немецки. Он был очень аккуратен и терпеть не мог, чтобы у Него переставляли Его вещи. У Него была великолепная память. Он не особенно любил лёгкие книги и много читал по общественным наукам, в особенности по истории. Он производил по своей сущности впечатление человека глубоко честного; был очень добрый, и сердце Его было жалостливо. Он любил животных и они Его. Он был очень простой, но сдержанный. Фамильярности не любил. Характером был весёлый и любил разные игры. Любил Он побеседовать и заходил для беседы с солдатами в дежурную комнату, где просто сидел с ними и разговаривал. Он глубоко любил Родину и страдал за неё в период революции. После большевистского переворота ясно чувствовалось, что Он страдает не за Себя лично, а за Россию…

Беда Николая была в том, что, будучи порождением Императорского Двора, он просто не мог быть другим, но, при этом, он был одним из лучших его представителей. Несмотря на постоянно окружавшую Николая роскошь, он сумел воспитать в себе немало положительных черт, которыми стали душевная доброта, искренняя религиозность, редкая среди монархов скромность и нетребовательность ко всему. Те же качества он сумел привить и своим детям.

О простоте Николая засвидетельствует и дочь доктора Боткина Татьяна:

«В 10 числах августа (1914 года) Их Величества вернулись в Царское Село и ещё более упростили и без того простой образ жизни своего двора, посвятив себя исключительно работе. Государь лично потребовал, чтобы ввиду продовольственных затруднений был сокращён стол. Стали подавать только два блюда за завтраком и три за обедом. Её Величество, в свою очередь, сказала, что ни себе, ни Великим Княжнам Она не сошьёт ни одного нового платья, кроме форм сестёр милосердия, да и те были заготовлены в таком скромном количестве, что Великие Княжны постоянно ходили в штопанных платьях и стоптанных башмаках, все же личные деньги Их Величеств шли на благотворительность».

Одним из качеств Николая была его щедрость, сочетавшаяся с практически полным незнанием цены деньгам. Один из показательных случаев, иллюстрирующих эту черту Государя, опишет в своих воспоминаниях генерал-лейтенант Мосолов: «В течение всего путешествия Государь работал в своём вагоне. Если выходил в столовую для вечернего чая, то иногда оставался там с членами свиты: устраивалась партия в домино; в случае проигрыша Государь посылал лакея за деньгами, так как у него никогда не было денег в карманах. Царь даже мало знал цену деньгам. Вспоминаю по этому поводу инцидент с тройкой в Скерневицах. Лошади понесли, и экипаж остановился только благодаря мужеству казака, который схватил коренника за узду и протащился по земле на довольно длинное расстояние, с явной опасностью для жизни. Государь приказал мне вознаградить казака.

— Дайте ему или золотые часы, или двадцать пять рублей - по его выбору…»

Случай, описанный Мосоловым, позже опишет и генерал Краснов:

«Государь возвращался с охоты. Его запряжённая тройкой коляска въезжала на обширный двор Скерневицкого дворца. У самых ворот какая-то старушка, быстро отделившись от толпы, бросилась на колени, размахивая прошением. Лошади испугались, подхватили и понесли по направлению ко дворцу. Казак Конвоя Его Величества, ординарец Государя, стоявший у подъезда, бросился навстречу лошадям, ухватился за поводья коренника и остановил тройку. Всё это произошло в несколько мгновений.

Когда я подъехал во второй за государевой тройкой, Его Величество уже вышел из экипажа и спокойным голосом расспрашивал ямщика, почему испугались лошади. Узнав, что казак остановил лошадей, Государь приказал позвать его, но оказалось, что его снесли в приёмный покой.

Обратившись ко мне, Государь сказал: «Отнесите ему сейчас подарок от Меня и скажите, что завтра Я сам приеду поблагодарить его за молодецкий поступок». Направляясь ко дворцу и отделившись от сопровождающих, Государь снова позвал меня:

«Пойдите и узнайте, какое прошение эта старушка хотела мне подать, и присмотрите... чтобы... полиция... - Государь как бы запнулся, видимо, подыскивая подходящее слово, я позволил себе досказать: - не перестаралась»; Государь улыбнулся доброю, незабвенной для меня улыбкой и сказал: «Вот именно».

У ворот я нашёл старушку, окруженную толпой и полицией, взял у неё прошение о пособии, приказал проводить её домой и на другой день прислать ко мне за вспомоществованием.

Казак был только ошеломлён сильным ударом и отделался лёгкими ушибами.

На следующий дань он явился на службу и получил из собственных рук Его Величества золотые часы с вензелем Государя...»

Камердинер Николая - Алексей Андреевич Волков, прослуживший у Их Величеств больше тридцати лет и наблюдавший за Государем каждый день, отзывался о нём предельно просто как о человеке, далёком от роскоши: «Я не умею рассказать про характеры Царской Семьи, потому что я человек неучёный, но я скажу, как могу. Я скажу про них просто: это была самая святая чистая Семья. Государь был милый, мягкий, ровный. Он был очень добрый человек. Сколько лет я жил около Него и ни одного раза я не видел Его в гневе. Всегда Он был очень ровный, спокойный. Был он прост и не горд. Он был скромный и держал себя так. Его платья были часто чинены. Не любил Он мотовства и роскоши. Его штатские костюмы велись у Него с жениховских времён, и Он пользовался ими. Был он человек, я бы сказал, совсем непьющий. Выпивал он за обедом одну рюмку старой сливовицы и одну рюмку мадеры. Больше Он ничего совсем не пил. И больше этого Он никогда не пил. Он, например, не пил совсем шампанского. Если же ему приходилось, по необходимости, пить его в каких-нибудь торжественных случаях, Он отпивал немного из бокала.

Из удовольствий Он любил только одну охоту. Охотился Он всегда весной на глухариных токах и осенью по фазану и по зверю. Но за войну Он запустил и охоту. Больше Он никаких развлечений не знал…»

Полковник Кобылинский, знавший Николая лично и немало времени проведший с ним в беседах, оставит будущим поколениям своё видение Государя, которого он запомнил благодаря долгому наблюдению за ним. В беседе со следователем Соколовым Кобылинский скажет:

— На ваш вопрос, что представляли собой лица Августейшей Семьи в частной жизни, могу сказать следующее. Государь был человек умный, образованный, весьма интересный собеседник, с громадной памятью, особенно на имена. Хорошо он знал историю. Он любил физический труд, и жить без этого не мог: он так был воспитан. В своих потребностях он был очень скромен: вытертые штаны, износившиеся сапоги я видел на нём ещё в Царском Селе. Вина он почти не пил. За обедом ему подавался портвейн или мадера, и он выпивал не больше рюмки. Он любил простые русские блюда: борщ, щи, кашу. Припоминаю, между прочим, такой случай: он зашёл однажды в погреб с винами и, увидев коньяк, сказал Рожкову, чтобы он отдал его мне: «Ты знаешь, я сам его не пью». И я сам никогда не видел, чтобы он пил что-нибудь, кроме портвейна и мадеры. Был он весьма религиозен. Не любил, не переваривал немцев. Отличительной чертой в его натуре, наиболее его характеризовавшей, было свойство доброты, душевной мягкости. Это был человек замечательно добрый. Если бы это зависело лично от него, как человека, он бы совершенно не был способен причинить никому какое-либо страдание. Вот это его свойство и производило сильное впечатление на окружающих. Добрый он был и весьма простой человек, прямой и бесхитростный. Держал он себя очень просто: с солдатами он играл в шашки. У него самого в душе сидело: русский человек – это мягкий, хороший, душевный человек; он многого не понимает, но на него можно воздействовать добром. Так это и было у царя. Иногда из-за этого мне было тяжело. Солдатишки, наиболее развращённые, позволяли себе хулиганские выходки, конечно, более всего за глаза Августейшей Семьи: трусили всё-таки. В глазах же держались более или менее прилично. Это и вело к тому, что Августейшая Семья не понимала своей опасности. Poccию он любил, и не один раз мне приходилось слышать выражение боязни быть увезённым заграницу. Искусств Государь не знал, но он любил сильно природу и охоту. Без этого он томился и по охоте скучал. Его слабость заключалась в его бесхарактерности…

О религиозности Николая впоследствии будет говорить и его камердинер Терентий Иванович Чемодуров: «Отличительной чертой всей Семьи была глубокая религиозность: никто из членов не садился за стол без молитвы, посещение церкви было для них не только христианским долгом, но и радостью…»

Мягкость, бесхарактерность, безвольность. В этом будут упрекать Николая многие его современники. В чём-то, по-своему, возможно, они и будут правы – как Государь, Николай обязан был проявлять жёсткость в принятии решений, от которых зависела судьба Империи. Но в чём-то они будут абсолютно далеки от истины, полагая, что поняли душу Государя, сделав о нём выводы, далёкие от реальности.

Несмотря на свой высочайший государственный титул, Николай Второй был обычным человеком со свойственными любому смертному качествами. В одном нельзя было упрекнуть Николая – в равнодушии к России, которую он искренне любил той любовью, на которую был способен, готовый отдать за неё саму жизнь. Но любовь эта была лишена того, что позволяло Николаю по-настоящему понять тех, от кого он оказался отдалён в силу своего статуса. Пройдёт совсем немного времени и Николай, самой судьбой поставленный в один ряд с простыми смертными, с которыми будет есть из одной миски, начнёт смотреть на жизнь уже другими глазами.

Теперь Николаю было оставлено только страдание. Бог готовил для своего Помазанника последнее Причастие, которое должно было смыть все его ошибки…

Внутренние переживания теперь уже свергнутого монарха, порою, не спавшего целыми ночами, были понятны только ему. В том, что они были колоссальными по своему напряжению, можно было не сомневаться - достаточно было посмотреть на лицо «бывшего царя», украшенное «сердечными» мешками под глазами. Всю жизнь старательно уходивший от всего, что тяготило и заставляло сердце и душу сжаться, Николай оказался буквально раздавлен тем, что, казалось, никогда его не коснётся…

Максим Стефанович