«Дядя Жорж». Театр сатиры.
Театр сатиры заканчивает 99-й сезон, главным итогом которого стал, и это уже очевидно, информационный прорыв. Прорыв, безусловно, связан с теми премьерами, о которых стали писать даже самые избалованные «насмотренностью» театральные блогеры. Одной из них стал спектакль «Дядя Жорж», вернувший на театральную сцену Москвы настоящий русский реалистический театр: режиссер Сергей Газаров создал в некотором смысле новую пьесу Чехова, инсценировку из двух известных произведений – «Дядя Ваня» и «Леший».
С первых минут зритель погружается в атмосферу чеховского деревенского зноя, с ярким тяжелым солнцем, пением птиц и жужжанием мух, на сцене накрыт обильный стол, за которым собрались беззаботные дачники в белоснежных одеждах. За два акта им всем предстоит пройти огромный путь: абсолютно чеховский текст, без дополнений, правок и поправок, ведет зрителя от легкой меланхолии к темному бессознательному, от внешней безмятежности – к самосозерцанию, от «примирите меня с собой» – до «в каждом из нас сидит леший». Русское дачное состояние беспечности у Чехова является чистым фоном для глубокой внутренней рефлексии. Бесконечная усталость, рухнувшие иллюзии, мир прошлого и мир будущего – Чехов верен себе, а режиссер, соединяя героев двух разных пьес, следует за Чеховым, чтобы показать нам нас, настоящих.
У Чехова такие психологически эксперименты всегда заложены в драматургии: «комедия» - так он определял свои пьесы. Но не всякий режиссер ныряет (и хочет нырять) глубоко, вытаскивая дополнительные смыслы. Которые в корне меняют жанр. Сергей Газаров имеет собственный режиссерский почерк, он работает с артистами так, что дополнительные смыслы постепенно вытесняют смыслы поверхностные. И вот – милые интеллигентные чеховские герои превращаются в хитрых, безжалостных людей. Светскость – в глупость. Открытость миру – в безграничный эгоизм. Маленький человек – в главного героя. Комедия – в трагедию. Идут столетия, сменяются эпохи, но ничего не меняется, и зритель вдруг узнает в героях самих себя.
На эту подмену, перевертыш, работает пространственное решение сцены, где драму маленького человека буквально разворачивают из занавесок: на сцене за развешенными льняными полотнами тканей прячутся и одновременно соединяются праздник и поминки, черное и белое, веселые песни цыган и печальная мелодия скрипки. Действо происходит на авансцене в минималистической сценографии художника Александра Боровского: стол, белые занавески и костюмы чеховской эпохи – вот и все, на чем может остановится взгляд. Но этот кажущий минимализм осторожно вовлекает и постепенно затягивает зрителя в большой и объемный мир актуального Чехова, в котором и сталкиваются две парадигмы: утопическое счастье всего человечества и счастье маленького человека, эгоизм и альтруизм, внутренний тяжелый хаос и светская легкость, комедия и трагедия, прошлое и будущее (впрочем, давно израсходованное в прошлом). И остается только настоящее, остается сам человек, с претензиями к миру и протестом против себя.
Человек пытается что-то сказать, но мир его не слышит, потому что каждый в нем говорит только о своем – одинокие герои, мы стоим перед вечностью и задаем вечные вопросы самим же себе.
Автор: Анастасия ПУШКИНА