Джеймс Скотт — главный предатель теорий развития обществ

В курсе обществознания 9 класса рассматриваются два основных подхода к историческому развитию: формационный и цивилизационный. Первая позиция наиболее полно представлена в работах Карла Маркса и Фридриха Энгельса с их общественно-экономическими формациями, а вторая разрабатывалась целыми коллективами авторов, среди которых Тойнби, Тоффлер, Шпенглер и Данилевский. При всем очевидном эмпирическом и теоретическом превосходстве идей последних, один только Тойнби выделял 21 цивилизацию со своими специфическими чертами и особенностями, сторонники цивилизационного подхода так и не стали доминирующим течением ни в исторической, ни в социальной культурологии.

Джеймс Скотт в своей работе «Благими намерениями государства» дает исчерпывающий ответ на это противоречие, разбирая его на примерах глобальных государственных проектов, направленных на радикальные социальные преобразования. Основная идея Скотта заключается в том, что многие государственные проекты, нацеленные на улучшение жизни людей, на самом деле запрограммированы приводить к обратным результатам, так же как цивилизации запрограммированы к своему упадку. Эти проекты, часто называемые «проектами высокого модернизма», предполагают, что с помощью научного подхода и централизованного планирования можно решить социальные и экономические проблемы.

Самым очевидным примером такого проекта является Великая французская революция. Несмотря на провозглашение, возможно, самого высокого просветительского идеала в человеческой истории: равенства, свободы и братства, очень скоро она привела к установлению якобинской диктатуры и началу самого кровавого на тот момент террора в истории. Скотт подчеркивает, что эта революция во многом стала прообразом других попыток радикальных реформ, задав тренд на стремление к быстрым и глобальным изменениям через топ-даун подход (изменения сверху вниз с минимальными временными затратами), что неизбежно приводило к конфликтам, хаосу и множеству жертв. Так происходило во время продразверстки СССР, культурной революции в Китае, антиалкогольной компании в США, земельного реформирования в Зимбабве.

Примеры более современных и менее кровопролитных проектов высокого модернизма также несут в себе уроки провальных государственных инициатив. Скотт анализирует, например, программу «Зеленой революции» в Индии, которая, хотя и привела к увеличению производства сельскохозяйственной продукции, одновременно вызвала экологические проблемы и усугубила неравенство между богатыми и бедными фермерами. Эти и многие другие проекты, как Танзанийский проект уединения деревень или урбанистический проект обустройства столицы Бразилии, показывают, что централизованное планирование часто недооценивает сложность локальных условий и социальных систем, что неизбежно ведет к непредвиденным и часто негативным последствиям.

Справедливо будет заметить, что до этого момента напрашивается очевидный вывод: только лишь недостаток учета локальных и культурных особенностей является причиной провала масштабных государственных проектов. Сторонники цивилизационного подхода правы и нужно повышать ставку на локальные исследования культур. Однако, во второй половине книги Скотт делает неожиданный поворот в объяснении причин, влияющих на неудачу государственных инициатив. Он называет главной из них чрезмерную веру в абстрактные, крайне рационалистические идеологии, которые оторваны от реальных человеческих потребностей. Проблема Великой французской революции, таким образом, была не в ней самой, как эпицентре культурного разрыва, а в своей претензии на чрезмерную рациональность. Эта вера в рационалистические идеологии часто сопровождается излишней централизацией власти, которая в свою очередь приводит к утрате гибкости и способности адаптироваться к непредсказуемым изменениям.

В конечном итоге Скотт заявляет, что важнейшим фактором оказывается вовсе не способность учитывать локальные особенности культур, как это казалось на протяжении первой половины книги, а умение управляться с иррациональной природой и противоречивыми стремлениями людей. Он утверждает, что многие реформаторские проекты терпят неудачу не из-за недостаточного понимания культурной специфики, а и из-за невозможности прогнозировать и управлять нелинейными, часто иррациональными реакциями людей на происходящие события. Пожалуй, это единственная убедительная причина, объясняющая такой быстрый распад любых утопических общин 18–19 века, как Новая Гармония или Брук-Фарм.

Иррациональные желания оказывают гораздо более значительное влияние на общественные и экономические изменения, не просто двигаясь наперекор, но переопределяя и перестраивая культурные нормы и ценности. Ярким примером подобного в истории является широкое распространение кредитных карточек в Соединенных Штатах и Европе в середине 20 века. Исходно концепция потребительского кредита не поддерживалась ни трудовой американской культурой, ни бережливой и накопительной культурой Европы. Оба материка на протяжении столетий ценили превыше всего свободу от любых долговых обязательств, однако, с появлением доступных кредитных карточек, таких как Diner’s Club и позже Visa и MasterCard, оба общества очень быстро приняли идею «покупай сейчас, плати потом», что было в значительной мере вызвано иррациональным стремлением к немедленному удовлетворению желаний, несмотря на возможные долгосрочные финансовые последствия. Это нововведение, хотя и было культурно чуждым и потенциально опасным из-за своих долгосрочных финансовых рисков, были широко приняты обществом чуть менее, чем за десятилетие. Причиной тому стали не столько маркетинговые усилия, сколько глубоко укоренившееся стремление людей к удовлетворению собственных потребностей здесь и сейчас.

В этом смысле именно формационный подход оказывается ближе всего к истине, так как провозглашает движущей силой истории не культурные особенности или рациональные цели, а иррациональные, как называл их Маркс, «материально-производственные силы общества». Они оказывают доминирующее влияние на развитие обществ и формирование их социальных структур. Скотт подчеркивает, что эти «материально-производственные силы» включают в себя не только экономические факторы, но и более широкий спектр социальных динамик, включая технологии, рабочие процессы и производственные отношения, которые часто действуют независимо от культурных идеалов или политических устремлений, как в приведенном выше примере.

Только такой, в каком-то смысле «атриформационно-антицивилизационный» подход отчетливо раскрывает, что подлинные движущие силы исторических изменений являются непредсказуемыми и иррациональными, а не очевидными и доступными для простого антропологического наблюдения или типологической классификации. Таким образом, после неудачных предсказаний Шпенглера о «закате Европы», Тойнби о схожем «упадке западной культуры», Данилевского с его гегемонией «Имперской России» за десятилетия до ее полного краха и Тоффлера с его «Исчезновением большинства профессий», которые востребованы и по сей день, цивилизационный подход находится в еще более затруднительном положении, чем сторонники формационной концепции. Оба подхода оказываются неспособными в полной мере объяснить множество современных социальных и политических явлений, которые кажутся не поддающимися объяснению через цивилизационные или общеисторические линзы.

В этом контексте подход Джеймса Скотта предлагает очень сильный альтернативный взгляд на историю, где ведущую роль в исторических процессах занимают не абстрактные «материально-производственные силы общества» или «цивилизационные особенности», а обычные люди с их реальными иррациональными потребностями и склонностями, которые с течением времени непроизвольно организуют под свои нужды и экономику, и культуру.