Анри Перрюшо «Жизнь Тулуз-Лотрека» - рецензия П. Можейко (часть 1 из 2)
«Нет на земле ничего порочного, есть только условности, и в каждом климате они различны». (Оноре де Бальзак «Гобсек»)
НАЗВАНИЕ: Жизнь Тулуз-Лотрека
АВТОР: Анри Перрюшо
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La Vie Toulouse-Lautrec
ISBN: 5-05-002576-1
ГОД ИЗДАНИЯ: 1991
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: «Искусство и судьба»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июнь 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)«После распродажи с аукциона в 1946 году обстановки дома на улице Мулен парижский антиквар выставил в витрине лавки одно из своих приобретений – медную ванну. Однажды две весьма пожилые дамы остановились у витрины и долго разглядывали ванну. Они даже вошли в лавку, чтобы получше рассмотреть ее. Антиквар спросил, не хотят ли они приобрести эту вещь, на что они ответили: «Нет, мы просто смотрим… Она вызвала у нас столько воспоминаний!» Это были две бывшие обитательницы публичного дома, и, кто знает, быть может, только они теперь хранили в своем сердце живую память о некрасивом маленьком гении, который любил и понимал их, как никто».
Пикантность описанной выше ситуации придает то, что этим гением и близким другом дам был потомок известного графского рода, насчитывавшего почти тысячу лет истории, полное имя которого «Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа» поместилось бы не на каждую визитку. Еще забавнее то, что именно так танцовщицы и проститутки с Монмартра благодаря таланту, кисти и карандашу Анри Тулуз-Лотрека стали лицом и образом четырех десятилетий на рубеже XIX-XX веков, которые потом назовут Belle Époque (Прекрасной эпохой). В это время Париж помимо Эйфелевой башни обрел еще несколько символов, не потерявших своего влияния до сих пор: обители художников и кабаре.
«Слава «Мулен Руж» молниеносно вышла за пределы Франции. На всех меридианах, на разных языках, коверкая название, говорили об этом кабаре. Отныне Париж – это Монмартр, а Монмартр – «Мулен Руж».
Когда думаешь о «Мулен Руж», о французской столице конца XIX века, невольно всплывают образы, которые сошли с работ Тулуз-Лотрека, только мало кто знает, какая трагическая судьба была у их создателя.
Кровосмесительные связи в знатном роду обрекли долгожданного ребенка семьи графа Альфонса Шарля де Тулуз-Лотрек-Монфа (яркого поклонника соколиной охоты и лошадей) и графини Адель Тапье де Селейран на инвалидность. В юности Анри, которого тогда называли «Маленькое Сокровище», с интервалом в один год ломает шейки бедра с каждой стороны, после чего нижняя часть его тела перестает развиваться. Хромота, низкий рост, искаженные черты лица, шепелявость – то, что досталось ему «в наследство» от рода. Надежды отца обрести в сыне наследника и друга не оправдались, что в дальнейшем приводит к разводу, а сам Анри от восторженности отцом переходит к его неприятию. Теперь его воспитанием занимается исключительно мать, которую он любил до конца своей короткой жизни, и на руках у которой умер. А что касается отца, то именно ему были адресованы последние слова художника, сказанные прямо в лицо: «Я знал, папа, что ты не пропустишь смерть. Старый дурак!» В этой фразе весь Лотрек – одновременно смелый, остроумный, и в тоже время надломленный и отчаявшийся. Так он прожил всю свою жизнь, когда осознал, что останется уродом. «Когда я умру, у меня будет нос Сирано!» - шутил он при друзьях.
Благодаря хлопотам матери, которая поддерживала сына в его увлечениях, он, начавший рано хорошо рисовать, поступил в обучение к нескольким известным мастерам. Постепенно Лотрек переехал из родового замка в Париж, где для него началась новая жизнь. Монмартр, кафе-шантаны, кабаре, танцы, выпивка, публичные дома, огни ночного города… Яркий, немного уродливый, но беспечно веселый круговорот большого города поглотил нового гостя. Среди этих людей Лотрек почувствовал себя нормальным, человеком, чье несовершенство не было преградой для того, чтобы найти себе друга, собутыльника или девушку на ночь. Но Лотрек не был беспечным прожигателем наследства, он был настоящим художником, наблюдательным, остро подмечающим детали и видящим за всем окружающим балаганом ту жизнь, которую следовало показать массам, брезгливо отворачивающим от нее взор. А о проститутках сам Тулуз-Лотрек как-то сказал: «Наконец-то я нашел женщин не выше меня!»
Обитатели публичных домов и кабаре стали героями его картин. Родители не разделяли таких интересов и такого образа жизни. Отец даже настаивал, чтобы Лотрек никогда не ставил настоящую фамилию на своих работах, а использовал псевдоним. Сам Эдгар Дега в 1916 году дал такую яркую (хоть и не совсем честную) характеристику творчеству младшего коллеги: «От всего этого разит сифилисом».
Тем не менее, Лотрек никогда не восхвалял порок, а наоборот подчеркивал, что даже в задних комнатах борделей протекает самая обыкновенная жизнь. Можно сказать, что его работы – это беспристрастная «изобразительная журналистика». Главная же тема его картин: «одиночество в толпе», а это, пожалуй, самое человеческое чувство, и именно его своим метким взором подчеркивал в своих сюжетах художник, как бы говоря нам, что и в публичном доме все также, как и за его пределами, стоит лишь убрать наносное и вульгарное. Вот, что пишет об этом О. В. Мамонтова:
«Главные свершения Лотрека – это расширение сферы эстетического и гуманистического, новое понимание человечности. Его искусство представляет собой очередной акт самопознания и самоосознания человека в мире стремительно меняющихся социальных и нравственных ценностей, в мире, теряющем привычные ориентиры – как духовные, так и пространственно-временные. В его произведениях отражается извечная проблематика искусства: человек и мир, человек и общество, но отражается таким образом, что заставляет говорить о нем как о мастере принципиально новой генерации, сумевшем выразить не только свое сугубо личное восприятие явлений современности, но и трагично-смутные предощущения будущего».
Помимо живописи, Лотрек известен еще и как пионер плаката, именно благодаря его смелым работам, расклеенным по всему Парижу, только открывшееся кабаре «Мулен Руж» быстро обрело колоссальную популярность. В его плакатах прослеживается увлечение японской графикой. В этом он был близок со своим другом, Винсентом Ван Гогом. Вот, что пишет о линии в рисунке Лотрека О. В. Мамонтова:
«Лотрек – мастер прежде всего линейного рисунка; и линия его предельно красноречива – то задиристая и острая, твердая и ломкая, то мягкая, изгибистая, нервно спутанная или тающая, одновременно отражающая в широком диапазоне свойства натуры и ее эмоциональное восприятие художником. И если способность к динамическому линейному рисунку проявилась у Лотрека еще в детские годы, то чувство цвета развилось у него позже, и в этом плане безусловно сыграл свою раскрепощающую роль импрессионизм».
Внешне казалось, что Лотрек самый настоящий гедонист. Он любил вкусные напитки и еду, сам разрабатывал рецепты блюд (они будут изданы его другом отдельной кулинарной книгой после смерти художника), любил шутки и розыгрыши (в том числе довольно злые), был необычайно любвеобилен, регулярно посещал выступления известных танцоров и певиц. Однако, все это веселье было ничем иным, как попыткой скрыть свое разочарование в своем уделе, в своем физическом несовершенстве, уйти от той скучной аристократической жизни, которую приготовило ему знатное происхождение. Более того, Лотрек постоянно находился в поиске сюжетов, неустанно работал, оттачивая свою технику и развивая свой стиль в нечто особенное.
Разгульный образ жизни не прошел даром. Одна из его самых любимых натурщиц заразила его сифилисом. Более того, бесконечные возлияния развились в алкоголизм, дошедший в последствии до белой горячки. Несколько месяцев он был вынужден провести в психиатрической лечебнице (где, к слову, также много рисовал). Наконец, накопившиеся проблемы с алкоголем и хронический многолетний сифилис доконали и без того не самый здоровый организм художника. Он умер чуть не дотянув до 37 лет. В этом возрасте умирали многие гении, но не все у себя дома, на руках у самой дорогой женщины, которая единственная искренне любила его всегда.
Еще несколько лет после смерти Лотрека, его работы не будут пользоваться популярностью и интересом у консервативной публики. Они будут еще как будто не совсем «приличны». Но потом, в его работах найдут вдохновение сотни и тысячи новых творцов. Среди них Пабло Пикассо и Федерико Феллини («Лотрек мог бы быть мне «братом и другом»).
Так как же так произошло, что наследник именитого графского рода стал певцом борделей и кабаре? Тому, поспособствовало уникальное стечение обстоятельств. Поэтому неудивительно, что его судьбой заинтересовался автор цикла документальных биографических романов «Искусство и судьба», французский историк и писатель Анри Перрюшо (1917-1967), которого называют «мастером беллетризованной биографии».
Произведения Перрюшо совмещают в себе глубокую проработку документов и воспоминаний, работу с архивами и личные встречи с некоторыми участниками описываемых событий. В то же время писатель, добавляя элементы беллетристики, создает связную драматическую историю, делая историко-искусствоведческую документальную прозу похожей на художественный роман. Через диалоги, тонко подмеченные детали, описание мест и событий, цитаты из прессы того времени, Перрюшо рисует достоверные портреты как главных, так и второстепенных лиц, а в сумме это все дает пусть и неполный, но достаточно объемный образ эпохи. Здесь редко встретишь подробный разбор конкретных работ художника. Писатель в первую очередь исследует творческий метод своего героя, те ключевые повороты в его судьбе, которые повлияли на стиль и замысел, сформировали авторский почерк. Перрюшо убедительно доказывает, что даже самый замкнутый на себе гений не отделим от своего окружения и не способен избежать его влияния. Более того, некоторые из художников полностью поддаются этому окружению, фиксируя его в своих работах. Таким был и Анри Тулуз-Лотрек.
Давайте же подробнее рассмотрим повороты его удивительной судьбы, попутно знакомясь с соответствующими работами за разные годы.
«ЖИЗНЬ ТУЛУЗ-ЛОТРЕКА»С самого детства Анри был любознательным непоседой:
«Маленькое Сокровище был непоседлив, он так и норовил удрать из-под надзора, залезть в теплую конюшню и наслаждаться там резким запахом сена, подстилок, лошадиного пота. Иногда мальчик убегал на псарню, огромную, как хорошая овчарня, и присаживался на корточки рядом с породистыми гончими. Он постепенно раздвигал границы своего мира. «У нас в роду крестят – и сразу в седло», – говорил граф Альфонс. Маленькое Сокровище подавал надежды: однажды его застали, когда он пил лошадиное пойло, заедая черным хлебом, который пекли специально для собак».
И также рано проявилось у него желание рисовать:
«После крестин Маленькое Сокровище со своей опекуншей принял участие в процессии, которая направилась в приходскую церковь, чтобы оставить запись в метрической книге. «Я тоже хочу расписаться», – заявил Маленькое Сокровище. «Но ты же не умеешь писать», – возразила ему жена каноника. «Ну и пусть, я нарисую быка», – ответил мальчик».
Отец - пример для подражания маленького Анри:
«Независимое поведение графа Альфонса, его полное безразличие к тому, что будут говорить о нем в свете, к тому, что «прилично» и что «неприлично», бесспорно, пленяли Маленькое Сокровище. Мальчик понимал отца, отец служил для него примером. Стать таким же ловким, сильным, стать таким же замечательным наездником – вот о чем мечтал Маленькое Сокровище. Однажды граф Альфонс поспорил на двести луи с одним из членов Жокей-клуба, что перепрыгнет на коне через экипаж, – и выиграл! Маленькое Сокровище был в восторге. Какая смелость, сколько отваги! Как бы он хотел, когда вырастет, быть похожим на отца! Графа Альфонса бесконечно трогала страстная любовь сына к животным. В этом мальчике, у которого были те же привязанности, что и у него, он узнавал самого себя».
Сам отец привел юного Анри к художникам:
«Граф Альфонс брал с собой сына не только в те места, где можно было полюбоваться лошадьми, он часто водил его и в мастерскую своего друга, художника Рене Пренсто, который жил на улице Фобур-Сент-Оноре – это был квартал художников, – в доме номер 233. <…> Кстати, для Пренсто характерно было, что он почти никогда не изображал животных в состоянии покоя. Он был художником движения. И это восхищало мальчика. Еще ему нравились в художнике его насмешливый ум, умение подмечать комичные и слабые стороны человека. Не чувствовал ли он и в себе эти черты?»
Про внешний вид Анри:
«Достаточно было взглянуть на его ноги и руки: такие короткие! Они совсем остановились в росте, а так как туловище, в общем, было нормальное, то фигура получалась нелепейшая. Эта несоразмерность все увеличивалась. Какая же карикатура на него самого получится в конце концов? С каждым днем он делался все уродливее. Толстел нос, губы выпячивались, набухали, нижняя губа нависала над скошенным подбородком. Да и слова, которые произносил этот деформированный рот, были искажены шепелявостью и раскатистым «р», звуки наскакивали один на другой, слоги он сглатывал, разговаривая, брызгал слюной. Фигура его становилась все приземистей, все непропорциональнее, тело теряло гибкость. Кисти коротеньких рук были огромными. Маленькое Сокровище – кто теперь осмелился бы так назвать его! Лотрек с ужасом отмечал трагическую метаморфозу, которая постепенно обезображивала его. <…> Пряча в самых далеких тайниках души свою тоску и боль, он смеялся и шутил. Только бы его не жалели! «Посмотрите-ка на него, ну и видик: зад толстый, нос картошкой. Вот уж кого не назовешь красавцем!» Легко уязвимый, Лотрек предупреждал насмешки, спешил сам подтрунить над своей клоунской внешностью. Эта бравада служила ему средством защиты, но она тоже была выражением мужества. Раненный в самое сердце, он принял свою искалеченную судьбу как вызов».
Разрыв Анри с отцом:
«Я напишу таких красавцев скакунов!» – сказал он отцу. «Да, намалевать их ты можешь!» – ответил граф Альфонс. Ужасная фраза, особенно жестокая потому, что, произнося ее, граф подсознательно гораздо больше думал о себе, чем о сыне! Он скорбел не о нем. Уродство Анри глубоко огорчало его лишь потому, что он обманулся в своих ожиданиях. Он надеялся приобрести товарища по охоте, а лишился даже наследника. Конечно, для мальчика сделают все, что возможно, не пожалеют ни забот, ни денег. Но и только. В остальном же этот калека перестал интересовать его. Граф вел себя так, будто у него никогда не было сына. Рухнули все его надежды. Разочарованный, повергнутый в меланхолию, он одиноко жил в окружении своих суровых соколов».
Начало серьезного обучения живописи:
«Пренсто был согласен с ним, он посоветовал Лотреку окончательно перебраться в Париж и поступить в мастерскую Леона Бонна. Бонна, которому было сорок восемь лет, только что избрали в Академию. Известный художник-портретист, пользующийся большим успехом, он был и художником «миллионеров». Бонна как никто другой подходил для того, чтобы руководить потомком Тулуз-Лотреков на тяжком пути в искусство. Его уроки, уроки «мсье Бонна» – его величали так же, как некогда величали мэтра из Монтобана «мсье Энгра», – были в традициях классической французской живописи, которую импрессионисты – эти революционеры, эти мазилы – пытались очернить. С мсье Бонна все заранее было известно. Юный Лотрек имел много шансов сделать под его суровым руководством блестящую карьеру, о чем мечтал для него Пренсто, – стать одним из тех художников, которые высоко котируются, пользуются успехом в Салоне и в свете, а отдельные из них – самые ловкие! – попадают во Французский институт».
Лотрек начинает употреблять алкоголь:
«Алкоголь – это волшебный яд. Лотрек со своими друзьями по мастерской часто бывал в кафе. Он не скупился и любил только хорошие напитки. Ему охотно составляли компанию. Он тоже не заставлял себя долго упрашивать. Чревоугодник по натуре – «я гурман, как кошка епископа», – признавался Лотрек, – он пробовал и пил все, что доставляло такое же наслаждение, «как вид павлиньего хвоста». И потом алкоголь развеивает тоску. Лотрек пил не для того, чтобы забыться, нет! Он пил ради удовольствия. Но помимо удовольствия вино вызывало в нем «то перевозбуждение, то исступленное состояние, которое придавало ему силы и заменяло веселье». Когда выпьешь, все так упрощается, становится настолько легче на душе!»
Вынужденный псевдоним:
«Папа, конечно, обозвал бы меня аутсайдером», – говорил Лотрек. Охраняя семейную честь, граф Альфонс попросил сына взять себе псевдоним. Лотрек было отказался, но потом, чтобы его «оставили в покое», с грустью покорился. Он стал подписываться анаграммой своей фамилии – Трекло – или же совсем не ставил подписи».
Первый сексуальный опыт и новый взгляд на себя:
«Как-то Шарль-Эдуар Люка, жизнелюбивый нормандец, в минуту сердоболия нашел способ излечить Лотрека от мучившего его комплекса. Он знал многих более или менее доступных женщин. Но к кому из них обратиться со столь необычной просьбой? Кто из них согласится посвятить в тайны любви такого урода? Люка вспомнил о молоденькой натурщице, Мари Шарле, которой он оказал несколько услуг. Она была именно тем «животным», которое подходило для задуманной Люка цели. Тоненькая, как юноша, почти без бюста, с огромными глазами и большим ртом, она, несмотря на свои шестнадцать-семнадцать лет, была знакома со всеми пороками. Выросшая на улице Муфтар, она сбежала от отца-пьяницы, который, напившись, изнасиловал ее, и сняла комнату за пятнадцать су на улице Эколь-де-Медсин. Настоящее животное, она действовала бессознательно, отдаваясь любому, искала все новые чувственные наслаждения, чтобы удовлетворить свои инстинкты. Ее-то Шарль-Эдуар Люка и бросил в объятия Лотрека. <…> Стыдливость, нежность, девичья взволнованность… Цветы увяли. Грезы, которые помимо его воли преследовали Лотрека, развеялись. Разврат, распутство, патологическая чувственность – вот с чем познакомила Лотрека проститутка. Здесь не было ничего от истинной любви. Шарль-Эдуар Люка был прав: Мари Шарле пришлась по вкусу эта связь. Уродство Лотрека она находила пикантным. Мари Шарле возбудила в нем чувство отвращения. Отвращения и презрения. Вот это и есть любовь! Вот это и есть женщина! Вернее, та любовь и тот род женщин, которые ему уготованы судьбой. И нечего самообольщаться. Прежде всего он презирал самого себя. Вот, значит, каков он! Но он и не самообольщался. Эта падшая женщина была еще одним тягостным подтверждением того, что его жизнь загублена. Он-то боялся, что станет вызывать жалость, а на самом деле пробуждал патологию. Пусть будет так! Он готов к этому! «Надо уметь мириться с собой», – говорил он иногда. Мари Шарле помогла ему сделать еще одно открытие: он оказался очень темпераментным, и его освобожденная плоть не признавала теперь никаких тормозов. Да и почему он должен был смирять ее? Кого ему обманывать? Чего ему бояться? И Лотрек уступал сумасбродным женщинам. Их и его желания совпадали. Все хорошо».
Почему Лотреку так подходил Монмартр?
«Постепенно Монмартр становился центром его жизни. С каждым днем он чувствовал себя здесь свободнее, чем где-либо. Париж, казалось, сбрасывал сюда все отребье. Уличные женщины, какие-то темные личности, парии, жившие неизвестно на какие средства, бездельники, бездарные поэты, анархисты, молодые художники в широкополых шляпах, натурщики и натурщицы в ожидании работы (по воскресеньям на площади Пигаль, вокруг бассейна, устраивалась биржа моделей), нищие сицилианцы в красочных лохмотьях, изображавшие бога, неаполитанки, которые то торгуют своим телом, то позируют для мадонны, красавчики в узких брючках, одинокие дамы – последовательницы Сафо, и разные другие «феномены», говоря языком Лотрека, населяли Монмартр. Настоящий «Двор чудес». Все здесь были горбунами – одни физически, другие морально. Любой урод пробуждал любопытство лишь в первую минуту, затем никто уже не удивлялся. Пожалуй, больше всего недоумения здесь вызвал бы обычный, нормальный человек. Лотрек чувствовал себя на Монмартре непринужденно. Его уже знали, привыкли к его виду, никто не обращал на него внимания. Это слияние с окружающей его средой помогло Лотреку обрести душевное равновесие. И относительный покой».
Дега - главный кумир молодого Лотрека.
«Однако особенно он восторгался Дега. Если импрессионисты были большей частью художниками пейзажа, пленэра, то Дега писал на сюжеты из той жизни, к которой тянуло и Лотрека. Сцены в кафе-шантанах, картины ночной жизни, танцовщицы и музыканты в искусственном освещении. Лотрека привлекала в Дега и его смелая, оригинальная компоновка. По случайному совпадению мастерская Дега помещалась в том же доме, где жили Гренье, в глубине двора. Но Лотрек не решался пойти к нему. Он знал, что художник, который был для него мэтром среди мэтров, известен своей нелюдимостью. <…>
Однажды Дега, увидев у Дио рисунок Лотрека, долго, внимательно рассматривал его, а потом с грустью в голосе заметил: «Подумать только, это сделал молодой, а мы столько трудились всю жизнь!» Эти слова Дега передали Лотреку. Он был счастлив и горд. Вот если бы он мог встретиться с Дега! Это его мечта. Мари Дио взялась устроить свидание. Через несколько дней Лотрек был приглашен в мастерскую Дега. Лотрек получил огромное удовлетворение, услышав из уст Дега комплименты, но больше они не встречались. Дега не принадлежал к числу людей, которые ищут знакомства».
Про «словесного хулигана» Аристида Брюана:
«Люди готовы были давиться, лишь бы попасть в «Мирлитон». И в чем же причина? Это казалось невероятным, но к Брюану шли, чтобы услышать от него оскорбления. Лотрек почти с первых же дней стал завсегдатаем «Мирлитона». И не просто завсегдатаем, он полюбил это кабаре, он восхищался им. Брюан приводил его в восторг. Пожалуй, никогда еще ни один мужчина не производил на Лотрека такого сильного впечатления, как этот эстрадный певец. Огромный, с лицом Цезаря, с иронической, желчной улыбкой на губах, с бритыми щеками, решительной походкой и громким голосом, «голосом бунта и баррикад, созданным для того, чтобы перекрывать рев толпы, свершившей революцию», Брюан вызывал у Лотрека восхищение. Впрочем, это бывало с ним всегда, когда он сталкивался с людьми, наделенными недюжинной жизненной силой. Каждый вечер Лотрек приходил в это кабаре, где уже не было роскошной обстановки Сали, а стояли лишь столики, скамьи да стулья. По залу расхаживал Брюан, в темно-красной фланелевой рубахе, в черных вельветовых брюках и куртке и в резиновых сапогах канализационного рабочего. В одной руке он держал дубину, другой – упирался кулаком в бок. Лотреку, наверное, особенно нравился именно костюм Брюана, дополнявшийся еще черной накидкой, пунцовым шарфом и широкополой шляпой (Куртелин прозвал ее «скатертью дорога»), из-под которой выбивалась темная грива. Но еще больше притягивали Лотрека к Брюану его ярко выраженная индивидуальность, его умение владеть толпой».
Лотрек и Ван Гог:
«Лотрек постепенно сблизился с новичком. Этот человек притягивал его. Несмотря на разницу характеров, их многое роднило. Винсент был братом Тео Ван Гога, директора галереи, принадлежавшей фирме «Буссо и Валадон» на бульваре Монмартр. Ему было тридцать три года, и он уже испытал лишения и одиночество. Рисовать он начал всего шесть лет, а писать – четыре года назад. Случалось, с пустым желудком, но всегда с горячим сердцем, он бродил по равнинам Севера. Подобно Лотреку, стать художником его заставила судьба. Он хотел бы жить, как все люди, – жить «настоящей жизнью», меланхолично говорил он, но это ему не было дано. Как и Лотрек, он чувствовал себя отверженным. И уж кому-кому, а не ему смеяться над короткими ногами калеки. Он слишком хорошо знал, как зло может шутить судьба. <…>
В то время как Лотрек накачивал алкоголем гостей и себя, Ван Гог сидел в углу мастерской около одного из своих полотен, которые он, принеся с собой, ставил под наиболее выгодным углом по отношению к свету, и ждал, чтобы кто-нибудь обратил на него внимание и соблаговолил бы с ним о нем поговорить. Он ловил каждый взгляд, но никто никогда не интересовался его произведением. Потеряв терпение, он забирал свою картину и уходил. Подобная сцена повторялась каждую неделю, и Валадон заметила это. Еще вчера молчаливая, она вдруг заговорила. «Художники – свиньи!» – заявила она однажды после ухода Винсента».
Влияние японского искусства на Лотрека:
«Лотрек тихо, но упорно трудился. Ему исполнилось двадцать два года. Он созревал как художник. Особенно тщательно изучал японские эстампы, коллекцией которых Ван Гог увесил стены своей комнаты. В доме, где жили Винсент и его брат, на улице Лепик, 54, помещалась также лавка мелкого торговца картинами Портье, тонкого знатока произведений Хокусая и Хиросиге, Утамаро, Тоёкуни и Харунобу. Лотрек часто заходил к Портье, покупал у него эстампы или, если тот соглашался, менял на японские гравюры свои работы».
1888 год. Выставка «Группы двадцати»:
«Группа двадцати» была одной из самых активных ассоциаций нового искусства. Художники, входившие в нее, не только не боялись скандала, но даже, скорее, стремились к нему. Каждый год их выставка вызывала в бельгийской прессе бурю негодования: «Что нам покажет Маус на этот раз? Зеленых кроликов и розовых дроздов?» Февральская выставка 1888 года, на которой были представлены Синьяк, Энсор, Уистлер, Форен и другие, ничем особым не отличалась от предыдущих, если не считать Лотрека, который обезоружил большинство критиков. Они упрекали его за «иногда слишком жесткий рисунок», за «негармоничные и грязные краски», но в то же время отдавали должное его аналитическим способностям, благодаря которым он «проникал в душу и в мысли людей», его «довольно злому остроумию», его «хорошо поставленным фигурам».
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-324-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview